Ольга

***

      Осень касаться столицы не хотела. Листья давно пожелтели, начали опадать, и деревья своей яркой кроной блестели из далека. А от асфальта, железных мостов и всего остального дышал горячий август. Несмотря на конец первого осеннего месяца, на улицах Москвы было все ещё жарко и душно. Бабье лето чувствовало себя полноправной хозяйкой и мириться со своим привычным уходом не собиралось.       Машина скорой мчалась по широкому Кутузовскому проспекту, когда вызовы в конце дня приостановились и смена практически закончилась. КПК на панели приборов неприятно запищало, и старший смены нахмурился, беря его в руки. Сегодня никуда ехать больше не хотелось. —Пал Дмитрич, вызов. —Свет, может ты отдашь кому-нибудь? —жалобно протянут Рыков, посмотрев на часы на своей руке, —Мы уже на подстанцию едем. —Все бригады заняты. —в голосе диспетчера было место и состраданию к уставшим медикам, и четкая ясность того, что вызов никому не отдадут, —Тем более Вы совсем близко: во двор повернуть и всё.       Домой хотелось ужасно, но, понимая, что выбора у них особо-то и нет, доктор Рыков поправил на своей шее фонендоскоп и спросил: —Что там? —ответ себя ждать не заставил. Быстрая Света, привыкшая к бешенному темпу скорой, была готова всегда. —Мужчина, 53 года. Слабость, боли в шее, груди. —врач вздохнул, понимая, что быстро освободиться не получится, —Поторопитесь, ребят.

***

      Взяв все необходимое из машины скорой, медики поднялись на седьмой этаж большого дома и, выйдя из лифта, сразу обнаружили необходимую им дверь, которую открыла им блондинка, пропуская внутрь светлой квартиры. К ногам фельдшера подпрыгнула собака, испугавшая и заставившая сделать несколько шагов назад, обратно на лестничную клетку. Ушаков в привычной ему немного требовательно-недовольной манере поспорил убрать пса и вернулся в прихожую только, когда хозяйка отогнала своего любимчика от порога. —Рассказывайте, что случилось? —проходя вглубь квартиры, спросил Рыков у хозяйки. —Он пришел с работы, —женщина говорила о пациенте сбивчиво; так, как будто врачи были с ним давно знакомы, —мне показалось, что ему тяжело дышать. Я ничего даже сделать не успела, Олег начал сознание терять.       Квартира, в которую попали медики была просторной, но от этого не менее уютной. Было в ней что-то особенное, сочетающее в себе два несовместимых мира: точного и сильного с творческим и утонченным. Вещи на полках говорили все за своих хозяев, как будто отражали их суть. Рядом с макетами множества разных самолетов стояли винтажные виниловые проигрыватели и пластинки(явно зарубежные, которых у нас не достать). И смотрелись они настолько гармонично, что создавалось впечатление того, что так и должно быть всегда, как будто это одна вселенная, балансирующая в мирских заботах, закрывающая от переживаний. —Здравствуйте, —Рыков сел на стул возле дивана, сразу же начиная осматривать пациента, —на что жалуемся? —Да что-то сердце покалывает. —на реплику жены(«Ты почему мне про сердце не сказал?») он никак не отреагировал, как делал это обычно, желая смягчить ее и без того эмоциональные реакции, —И давит что-то. —Вить, давай давление и пульс. —сказал врач и вновь переключился на женщину, скрестившую руки на груди и облокотившуюся на дверной проем гостиной, —Паспорт и полис принесите, пожалуйста.        Хозяйка квартиры кивнула и, бросив ещё один взволнованный взгляд на мужа, ушла в спальню за документами. Рыков проследил сначала за ней, потом за реакцией пациента на её отсутствие и желание ещё что-то добавить. Павел почему-то проникся к нему сразу, всем своим проницательным нутром ощущая какую-то объединяющую нить.  —Пульс очень высокий. —из раздумий врача вырвал голос фельдшера, прозвучавшей одновременно с возвращением хозяйки в гостиную.        Женщина передала врачу в руки документы, и он заметил, как дорожает её руки от волнения и легкого недовольства происходящим. На первый взгляд супруга пациента показалась ему безразличной. И это ощущение было с ним, пока они не вошли в комнату, пока жена не посмотрела на него, и пока не дрогнули её брови.  —Я говорила, что твоя авиация нам боком выйдет? —с укором произнесла женщина, опускаясь на каретку дивана; туда, где лежала его голова.  —Оль, —развязано протянул пациент, обращая на себя внимание и жены, и врача, зацепившегося за имя незнакомой ему женщины, —прекрати. Повесь лучше мой пиджак на плечики, меня в нём ещё хоронить.        Кораблёвой слова мужа не понравились, но тем не менее она вновь поднялась на ноги, чтобы выполнит его просьбу. На изящном пианино рядом с букетом красных роз лежал пиджак с погонами гражданской авиации, который она осторожно взяла в украшенные кольцами пальцы. Перед глазами вновь встала сцена пятнадцатиминутной давности. Когда ему внезапно стало плохо. Когда она, будучи ниже на голову, бросила все из рук и подхватила, что в их семье всегда делал он сам. Когда судорожно открывала окно и звонила в скорую. И когда, наконец, пытаясь сдержать себя, расстегивала пуговицы на его белой рубашке. —Вы летчик? —спросил у пациента Ушаков, открывая ящик, чтобы достать все необходимое для кардиограммы.       Рядом снова оказалась жена, что-то ещё добавляющая старшему смены, внимательно его слушающему. В этом момент ее руки опустились пилоту на грудь, быстро растягивая пуговице на рубашке и чувствуя его дыхание. —Да, летчик. —впервые за время присутствия медиков в их квартире улыбнулся пациент, —Пилот первого класса гражданских авиалиний. —Сегодня летали? —напряженного спросил врач, на что пациент ему кивнул, —Вить, давай бегом пленку. Не нравится мне это всё.       Ушаков кивнул, принимаясь за работу, стараясь сделать всё, как можно быстрее и осторожнее. Жена пациента, явно испугавшаяся слов врача и темпа, с которым они стали осматривать её летчика, начала задавать много вопросов и, не получая на них конкретных ответов, злилась. —Оленька, —заметив, что супруга проводит рукой в районе глаз, обратился к ней пилот, —Катюне позвони. Успокой. Скажи, чтобы не ждала нас. —Олег Палыч, я просила тебя никуда не лететь утром? —ее риторический вопрос заставил виновато опустить глаза, —Тебе плохо было, ты почему меня, как всегда, проигнорировал? —Вам ещё утром было плохо? —снимая пленку, нахмурился Рыков. —Давление было высокое и пульс под сто пятьдесят. —проводя рукой по лбу, ответила за пилота жена, —Я запретила лететь, но мои слова же ничего не значат. Москва-Минкс, Минкс-Москва.       Сказать она могла сейчас многое. Выговорить все, что двадцать пять лет обижало ее и злило(а это все касалось исключительно неба — любимой работы мужа). И Ольга бы это непременно сказала, если бы врач не остановил ее. —У Вас микроинфаркт, —внимательно изучив кардиограмму, сказал Рыков, после чего дал указания Вите, —Собирайтесь в больницу.       Жена летчика вспыхнула, обвиняя его работу и ругая их обоих, но явно переживая и нервно думая, что теперь делать. —Не надо больницы. —отмахнулся летчик, всегда сдержанный и не желающий принимать от кого бы то ни было помощи. Слишком был уверен в своих силах. —Ты поедешь. —стальной голос Кораблёвой, который она до этого пыталась сохранить в привычном мелодичном тоне, дрогнул.

***

—А можно вопрос? —уже в машине скорой обратился к пилоту Ушаков и, когда получил соотвествующий кивок, спросил, —Почему Вы жену на своей машине отправили? Она вроде бы так переживает за Вас.       Кораблев усмехнулся, морщась от неприятного покалывания. Что Ольга переживает, он знал и без чужих подсказок. Это летчик понял сразу, как увидел её искренний и любящий взгляд, который жена ему дарила крайне редко, чаще всего забываясь в своем творческом и возвышенном мире. —Поэтому и отправил. —в голосе его можно было услышать одновременно и безграничную любовь к жене, и желание побыть в тишине, —Вы же видели, как она реагирует.       Рыков видел. И во многих действиях и словах жены пилота узнавал свою Олю. Ту Ольгу Кирилловну, которая несколько лет назад пришла к нему в больницу, одним взглядом заставила лечиться и не терпела никаких возражений. Было в любви этих двух женщин что-то очень похожее. —Нашей дочери сегодня двадцать. —говоря о единственном ребёнке, мужчина по-особенному улыбнулся и с отцовской нежностью продолжил, —Вот жена и злится. —А нашей сегодня два. —с воодушевлением и абсолютным пониманием чувств пациента отозвался Рыков, сверкнув глазами, —И жену, кстати, тоже Оля зовут.       Имя Ольга было особенным и необыкновенным для обоих, и оба это очень ярко и трепетно осознавали. Один прожил со своей Олей большую частая жизни, что даже представить себе не мог: как может были по-другому. Знал её каждую черту лица, каждое придыхание и каждую фразу задолго до того, как она её озвучит. Чувствовал жену даже на высоте одиннадцати тысяч километров. Второй встретил свою Олю уже в осознанном возрасте, поэтому не было ни детской пугливости, ни пустых разговоров. Решение жениться на ней пришло само собой, как будто так просто должно было случиться и всё. —Это, получается, в имени вся проблема? —рассмеялся Витя и, почувствовав на себе непонимающие взгляды, разъяснил, —Ну, ваши Ольги по-моему слишком похожи.       И как же Витя был прав.

***

      Дома пахло ванилью, которая была такой приятной и непривычной. Положив на тумбочку в коридоре ключи от квартиры, Рыков поудобнее перехватил красный букет роз, обожаемыми его Олей. В этот день он любил жену по-особенному, в этот день родилась их единственная дочь.       В коридор выбежала маленькая девочка с двумя хвостиками, вешающаяся на шею присевшего отца. Прижимающаяся так искренне и крепко, как могут только дети. Она что-то пролепетала папе про маму, встала обратно на ноги и, взяв его за руку, потащила на кухню. —Взятка начальству? —по-доброму рассмеялась Арефьева, принимая в руки букет и целуя мужа в щеку. —Считай так, —его широкую улыбку брюнетка узнавала из тысячи, потому что любила. Сейчас он улыбался именно так.       Ольга села к нему на колени, обвивая шею холодными ладонями и прижимая его голову к своей груди. Маленькая дочка убежала к кухни, наверное поняв, что момент слишком личный и не терпящий даже родных посторонних глаз. —Как смена-то? —спросила жена, как делала это в конце каждого его рабочего дня, —Чего так поздно? —Уже на подстанцию ехали, а тут вызов на сердце. —рассказать жене о последнем пациенте почему-то хотелось.       Ольга слушала и искренне улыбалась, чувствуя, что всё, занимающее его, интересно и ей самой. Потому что они давно стали одним целым, друг другом. И понимали они друг друга с полуслова, как будто мысли у них были одинаковые. И уверенность в том, что это навсегда, грела и разрешала ни думать ни о чем кроме.       Дома всегда было тепло. Было искренне. Сюда хотелось возвращаться. Возвращаться к родным людям. Туда, где тебя всегда будут любить, несмотря ни на что. Туда, где каждый вечер готовят горячий ужин, и обнимают крепкими детскими ручками. Дом его был там, где была Оля. Единственная и родная.

***

Было одно имя. И имя это

— Ольга.