Пенелопа

— Опа, н*хувая зигота, за*бись... — голос из дивана. Наверное, из смартфона, купленного младшему из выводка: вечно хихикающему племяннику, погруженному в бесконечный скроллинг. — Дети! Ну и что мы смотрим? На каком это языке вообще?.. — старушечий возглас, от тётки, устроившейся в кресле. Словно древняя руина, обтянутая плюшем. Пенелопа поморщилась. Но не от звуков — к ним она давно привыкла, как к гулу холодильника или шуму за окном. Она морщилась от ощущения липкой духоты. Спёртый воздух, пропитанный корвалолом и дешёвыми сладостями — неизменный фон в этом типичном советском человейнике, как выразился кто-то из её знакомых. Циник и воинствующий эстет. — Человейник. Слово-то какое. Точное, пожалуй. Улей. Термитник… Серая коробка, напичканная пенисуальными клетками-квартирами. В каждой — своя житуха, своя драма, своя комедия, свой фарс. Всё это — гудит, пердит, шевелится, фонит фразами, их обломками… как тот смартфон, что звучит из дивана. Пенелопа вздохнула. — Нужны сигареты. Никотин — последняя нить, связывающая её с подобием реальности в этом абсурдном коконе. Спуск вниз здесь, пожалуй, это не просто прихоть зависимости, но почти ритуал. Погружение. В хтонические глубины человейника, в слои бетонной утробы. Пространство хаоса. Жизни. Мёртвых. — Лифт сломан… Может, просто сигануть сразу с четырнадцатого? Й*пта. Наверное, это — единственная здравая мысль, проскользнувшая в её голове за последние дни. Или за всю вечность. Кто теперь разберёт. В этих каменных сотах кипит неописуемая жизнь. Каждая квартира — портал в чужой миф, в кишащий сгусток мыслей, запахов, обсессий. Вниз и вниз — в лабиринт пролетов, в шорох дверей, в свечение глаз в щёлках дверных глазков. Колодец. Его глубина. Его… хроника? — Летопись. Да, точно. Она подхватила это слово, как нитку в темноте. Кто, если не она, запишет ноты, по которым поёт этот разложившийся хор? Кто, если не она, станет хронистом этого мёртвого города? Мужчины? Да что они видят? Их оптика линейна, а их логика — самодовольна, патриархальна. Нет. Здесь нужен иной взгляд. Женский. Внутренний. Сквозь стены. Сквозь толщу времени и пыли. Как дневник пациентки ПНД, зафиксировавшей клиническую картину расщепления коллективного бессознательного. Или просто заметки на полях чужой книги. Книги, которую никто не писал. Или — писали все. Или читают, но не понимают. На этом моменте язык утратил свой смысл. Как и этот дом. Как и этот век. Стоп, у дома и века может быть смысл? Сигареты. Нужно встать. Сейчас. Или никогда. Или — всегда сидеть в этой духоте. Пока не превратишься в такую же руину, как эта тётка. Причём, в самом центре Европы. Нужно идти. Движение — это единственное, что отличает жизнь от окончательного распада. Нужно начать — что? Повествование? Спуск? Падение? Или — восхождение в собственный ад? Или просто — поход за й*баными сигаретами? В конце концов, не всё ли равно, как это назвать. Главное — начать. Главное — шагнуть в пустоту. В неизвестность. Вглубь. Главное… Пенелопа задумалась. — А может… стоит хотя бы раз, хоть чуть-чуть… помыть п*зду? Хоть наполовину? Или уже всё? Уже неважно? Это и есть тот последний вопрос, за который ещё держится остаток разума в этом океане х*йни? Или… или просто выйти за сигаретами.