Пенелопа

***

В приюте не было ни времени, ни слов, ни имен. Табличка над окном регистратуры облупилась. На ней когда-то значилось: «Центр социальной адаптации №14», потом кто-то выцарапал поверх «ПАЛАТА», потом кто-то жирно дописал углем: «Шеол». Пенелопа и Навсикая пришли туда, как приходят в богадельни: без конкретной цели, но с несмываемой виной. Каждая несла в себе свою степень безысходности, и, казалось, здесь она находила равновесие — как два мешка с мукой, равномерно распределённые на обе стороны телеги, чтобы та не перевернулась на повороте. Они вошли и сразу ощутили запах: кислый пот, медицинский спирт, гнилые овощи и мокрая ткань. Комната была тёмная, потолок низкий, как будто давил. Кто-то кашлял. Кто-то что-то тихо напевал. Кто-то просто сидел и смотрел в угол. Женщина с ввалившимися щеками протянула руки и прошептала: — А вы — не призраки? Навсикая ответила, не глядя: — Сегодня нет. Пенелопа занялась кухней. Навсикая — медикаментами. Они работали молча. Здесь не было смысла болтать. Слова вязли, как одежда на батареях. Они переоделись в простые, серые халаты. Без опознавательных знаков. Без позывных. Всё, что им дали — эмалированная кастрюля, луковицы, мешок свеклы, и с десяток рук, дрожащих, неуверенных, готовых помочь, но не знающих как. Пенелопа терла свеклу в кастрюлю. Пальцы были красные. Казалось, не от свеклы, а от кровавой вины всего мира. Она варила, не спрашивая, для кого. Навсикая в это время промывала глаза старику, у которого зрачки будто сдвинулись на ось времени. — Я был танкистом… — шептал он. — А теперь — будто танк во мне. За окном день тлел, как скомканная сигарета. Свет не проникал — он просто таял на стекле. Где-то в углу приюта кто-то стонал, но тихо, как изнутри стены. Кто-то умер, пока Пенелопа резала картошку. Она не заметила, но в комнате стало свободнее. Навсикая подошла к ней и тихо сказала: — Стой, остановись, у нас здесь восемнадцать ртов. А борща… как будто на тридцать. Пенелопа вздохнула. — Чёрт… ну и кому мы наварили столько борща? И тут раздался топот. Из тени, из дверного косяка, из чёрного провала в кладовке — вышел Чёртик. Настоящий. Мускульный. С рогами. С гривой. Вусатый. Чуб на бок. Красный пояс. В руках — шабля. Глаза горят, как угли из Ада. — А мне?! — крикнул он и, не дожидаясь реакции, схватил кастрюлю. — Гоп! — И под мышку её. Потом — хряп — сметану, потом с полки — сало с лучком, хлеб в зубы, и, хрюкнув, вылетел через форточку, прикрикивая: — А вы думали, гэта тольки людзи любяць? Все молчали. Одна женщина почесала лоб. Старик с танком внутри сказал: — Это… это точно был наш? Пенелопа посмотрела на пустую плиту. Навсикая подняла пустую ложку. — Он слишком крут, мы всё равно его не остановили бы, — сказала она. Пауза. Молчание. Лицо одной из бабушек дрогнуло. — Так… может, он и есть тот, кому вы варили, милочки?