Пенелопа

***

А я? Я — не светлая. Не юная. Не царевна с острова. Я — философиня. Да, сигареты мои горят без огня, но моё имя мне дали мужчины, которые боялись того, что я не хочу быть с ними. Я наблюдаю, но не спасаю. Я веду — но не рукой, а вопросом. И когда я смотрю на тебя, я не ищу в тебе героиню. Я ищу то, что приходит после героизма. В нашем мире не было моря, по которому ты плыла. Был бетон. Бетон и мясо. Не острова, а секции. Не судьбы, а прожилки. Мы встретились не на берегу, а у борделя. И ты не знала меня. А я знала, что узнаешь. Так и случилось. Мы как две фазы чего-то одного: ты — тело, пережившее всё. Я — идея, которая ещё не умирала. Ты — женщина, забывшая слово «принадлежать». А я — та, кто произносит его, чтобы выплюнуть. Ты спрашиваешь — за что всё это? А я отвечаю — да ни за что! Атак, по-рофлу, бл*ть... *Одинокая скупая слеза прокатилась вдоль резной скулы Навсикаи* ... Она продолжила: И вот мы сидим. Не во дворце, а на хате... Хотя, с другой стороны, даже отец Одиссея спал в сарае со свиньями... Пенелопа кивнула. Она знала это. С самого начала. С того момента, как стены перестали давить. Как запах корвалола стал синтетически чистым. Как занавески не трепетали от ветра, а просто дрожали. Она подошла к двери. Прислонилась к косяку. — Где же тогда наш настоящий дом? Навсикая подошла следом. Приложила ладонь к двери. На древесине проступили слова. Мелко. Почти выцветшие. «Не открывай, если не готова узнать, что знала всегда». Они переглянулись. — Думаешь, это... то самое? — спросила Пенелопа. — Думаю, это то, что мы всё это время пытались случайно не назвать. Пауза. Долгая. Как затяжка перед падением. Навсикая потянулась к ручке. И свет в квартире мигнул. Из глубины двери — чьё-то дыхание. Словно тянущийся шёпот из бетонной щели. — Тогда пойдём. Вспоминать. Щелчок. И дверь раскрылась. Не наружу. Вглубь.