mettanyárë

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Ребекка выделила им комнаты в дальнем крыле особняка — уютные, затянутые древесным полумраком, где потрескивали в каминах поленья, отбрасывая оранжевые блики на потемневшие от времени дубовые панели стен. Здесь пахло воском, сушёными травами и чем-то неуловимо древним — будто само время осело в складках тяжёлых бархатных занавесей. Вечером, как пообещала хозяйка, слуги накроют ужин в малой столовой, а завтра на рассвете они получат всё необходимое снаряжение для предстоящего пути. Но сейчас… сейчас Шарлю нужно было подумать. Он брёл по длинным коридорам особняка, его босые ноги оставляли на тёмном дереве пола призрачные белые следы — крошечные кристаллики инея, таявшие с тихим шипением. Всё вокруг казалось ему нереальным — эти стены, слишком тёплые после векового холода; эти звуки, слишком громкие после вечной тишины; это странное, необъяснимое чувство, что он застрял где-то между сном и явью, между прошлым и настоящим. И Макс… Макс был самой большой загадкой из всех. Воин молчал, как могила — ни слова о себе, ни намёка на то, что движет им. Даже те обрывки информации, что Шарлю удалось подслушать или вытянуть по крупицам, не складывались в цельную картину. Лишь разрозненные пазлы — метеоритные доспехи, Воронье имя, ожоги, которые никто не видел… Шарль остановился перед массивной дубовой дверью с выгравированными на ней рунами. Библиотека. Ребекка разрешила им вести себя как дома — а значит… Он толкнул дверь. Комната оказалась небольшой, но уютной — стены от пола до потолка заставлены книгами в потертых кожаных переплётах, в углу массивный письменный стол, заваленный свитками и ретортами, а посередине — кожаное кресло перед камином, где ещё тлели угли. Шарль подошёл к ближайшей полке, пальцы скользнули по корешкам, оставляя за собой инеевые узоры. «Метеоритные доспехи… откуда они?» Он смутно припоминал старые легенды — что-то о падающих звёздах, о кузнецах, ковавших оружие богов… Его пальцы замёрли на толстом фолианте с вытисненными золотом буквами: «Артефакты Древнего Севера». Сердце учащенно забилось. Вот оно! Он потянул книгу, но в последний момент… остановился. Что-то сжалось у него внутри. Это было… неправильно. Как если бы он подглядывал за кем-то в замочную скважину, воровал чьи-то самые сокровенные тайны. Макс заслуживал того, чтобы его история была рассказана им самим — когда (и если) он сочтёт нужным. Шарль с силой выдохнул, положив книгу обратно — её обложка теперь была покрыта тонким узором изморози. — Ищем что-то конкретное, Ваше Высочество? Он резко обернулся. В дверях стояла Ребекка, её голубые глаза блестели в полумраке, будто у кошки. Один взгляд на полку, на его руку, всё ещё замершую в воздухе — и ведьма, кажется, поняла всё без слов. — Я… — Шарль попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Тишина в библиотеке повисла густая, словно утренний туман над фьордами. Шарль стоял между стеллажами, его пальцы нервно перебирали корешок древнего фолианта, оставляя на потертой коже легкий инеевый узор. Ребекка наблюдала за ним, а после подошла к камину, где огонь отбрасывал мерцающие блики на ее задумчивое лицо. Ему нужно было спросить. — Моя мать… — голос Шарля прервался, но он собрался. — Она часто рассказывала мне о вас. Говорила, что в этой деревне живет женщина, которая знает язык ветров и умеется заговаривать звезды. Ребекка замерла. Ее пальцы, до этого перебирающие страницы старой книги, остановились. — В последний раз, когда я был здесь… — Шарль замолчал, вспоминая тот день. Он стоял у её дверей, но так и не решился зайти. Теперь он жалел об этом. Ведьма отложила книгу и медленно подняла на него взгляд. Её голубые глаза, глубокие, как лесные озера, смягчились. — Мы с твоей матерью… — она сделала паузу, словно подбирая слова, — были как две ветви одного дерева. Она приходила ко мне, когда мир за стенами дворца становился для нее слишком тяжелым. Шарль почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Внезапно перед глазами всплыл образ: мать, застывшая в последний момент, ее тело, превращенное в хрустальную статую, а затем — рассыпавшееся на тысячи бриллиантовых осколков. Его дыхание участилось. — Один забрал ее, — прошептал он. — Превратил в лед. Ребекка встала и подошла ближе. Ее шаги были бесшумными, словно она скользила по воздуху. — Твоя мать, — сказала она тихо, — была слишком чиста для этого мира. Слишком светла. Такие души редко задерживаются здесь надолго. Шарль закрыл глаза. — Но, — ведьма продолжила, и в ее голосе появились нотки чего-то таинственного, — лед — это ведь не конец, принц. Это всего лишь… другая форма существования. Он открыл глаза и встретил ее взгляд. — Вы хотите сказать… — Я говорю лишь то, что знаю, — Ребекка улыбнулась, и в этой улыбке было что-то древнее, мудрое. — Души, подобные ее, не исчезают просто так. Они становятся частью ветра. Частицей снега. Отблеском северного сияния. Шарль почувствовал, как по его щекам катятся слезы. Они замерзали, превращаясь в крошечные бриллианты, падающие на пол с тихим звоном. Ребекка протянула руку и подхватила одну из них. Она повисла в воздухе над ее ладонью. — Видишь? — прошептала она. — Даже в этом есть ее отражение. Шарль почувствовал, что, возможно, не все потеряно. Что осталась маленькая надежда. Что она где-то рядом. — Тебе стоит переодеться, — прервала его мысли Ребекка, её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась стальная нотка, — во что-то более практичное. Она повернулась, явно ожидая, что он последует за ней. Шарль в последний раз взглянул на книгу — на ту тайну, что лежала буквально в паре дюймов от его пальцев — и отвернулся. Ответы подождут. Возможно, Макс тоже. Он шёл за ведьмой по узкому коридору, где потрескивающие факелы отбрасывали на стены причудливые тени. Деревянные панели скрипели под ногами, а с потолка свисали пучки сушёных трав, наполняя воздух горьковатым ароматом полыни и чабреца. Комната, в которую они наконец вошли, оказалась небольшой, но удивительно уютной. Массивный дубовый сундук у стены, полки, заставленные склянками с разноцветными жидкостями, и широкое кресло у камина, где уже мерцал огонь — видимо, Ребекка заранее распорядилась подготовить помещение. На кровати аккуратно разложена одежда: грубые шерстяные штаны, плотная рубаха из льняной ткани, тёплая безрукавка из оленьего меха. — Вот, — ведьма протянула ему шубу из волчьего меха, её серая шерсть переливалась в свете огня. — Это согреет тебя в пути. Шарль покачал головой, его пальцы невольно сжали ткань собственной изящной рубашки, уже покрытую лёгким инеем. — Благодарю, но… мне это не нужно. Холода я не чувствую. Ребекка приподняла бровь, её голубые глаза сузились. — Это не только про холод, принц, — она сделала шаг ближе, и её голос понизился, став почти шёпотом. — Вам предстоит путь через десятки поселений, где люди не видели магии со времён вашего отца. Ледяные следы, бриллиантовые слёзы — всё это вызовет вопросы. А вопросы рождают слухи. — Она бросила шубу на кровать. — А слухи, как известно, распространяются быстрее чумы. Шарль замер, её слова пронзили его, как зимний ветер. Он посмотрел на одежду, затем на свои руки — бледные, почти прозрачные, с тонкими прожилками голубоватых вен. Она была права. Он больше не принц в безопасных стенах своего замка. Теперь он путник. И ему нужно было научиться прятаться. — Хорошо, — наконец сказал он, беря шубу. Мех оказался на удивление мягким под пальцами. Ребекка улыбнулась, и в её улыбке было что-то почти материнское. — Умный мальчик. Переодевайся. Ужин через час. И с этими словами она вышла, оставив его наедине с новым обликом — и новой жизнью, которая ждала его за стенами этого дома.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Каменные стены умывальни впитывали каждый звук, словно стыдясь того, что происходило внутри. Макс стоял перед треснувшим зеркалом, его пальцы, покрытые старыми ожогами, дрожали, расстегивая застежки доспехов. Один за другим куски черной стали падали на пол с глухим звоном, будто сбрасывая с себя века тяжести. Сначала наплечники — они оставили после себя багровые полосы на коже, словно клеймо раскаленного железа. Потом нагрудная пластина — под ней открылась грудь, изрезанная шрамами, старыми и новыми, переплетающимися, как корни ядовитого дерева. Каждый кусок доспеха, падая, обнажал новую часть правды — кожу, покрытую волдырями и ожогами, мышцы, напряженные от постоянной боли, кости, будто бы прогнувшиеся под весом ноши. Когда последний кусок брони упал, Макс замер. Казалось в зеркале перед ним стоял незнакомец. Голубые глаза, когда-то яркие, как летнее небо, теперь потускнели, будто покрытые пеплом. Волосы, некогда золотистые, стали тусклыми и грубыми, словно выжженные солнцем пустоши. Лицо, которое когда-то смеялось, теперь было изрезано морщинами и шрамами — карта страданий, написанная на собственной плоти. Он провел рукой по щеке, ощущая шершавую кожу под пальцами. Магни. Это имя казалось теперь чужим, будто принадлежало другому человеку. Того мальчика больше не было. Он умер в тот день, когда умерла Лисбет. Остался только Макс — Вороной Воин, чье тело стало тюрьмой, а доспехи — клеткой. Он закрыл глаза, чувствуя, как по спине бегут капли пота, смешиваясь с кровью на свежих ожогах. Покой. Только это осталось. Обещание тишины. Обещание конца. Хотя бы на мгновение. Ледяная вода стекала по его лицу, смешиваясь с потом и грязью дороги. Макс впился пальцами в края каменной раковины, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу — не от холода, а от той гнетущей тяжести, что годами копилась у него в груди. Ребекка говорила о долгом пути. Но разве его жизнь была чем-то иным? Он скитался от деревни к деревне, от битвы к битве, не зная покоя, не зная цели. Лишь бы не останавливаться. Лишь бы не чувствовать, как мерзость его крови, его рода медленно разъедает его изнутри. Рёдфольм. Даже мысль о Родине обжигала, как раскалённое железо. Шепоты преследовали его повсюду. В дымных тавернах, где путники, не узнавая его, развязывали языки под крепкий мёд. На пыльных дорогах, где купцы, поправляя поклажу, перебрасывались новостями из дальних краёв. Даже в тишине лесных троп, где эхо разносило обрывки чужих разговоров, словно назло. «Говорят, старый король Рёдфольма всё ещё жив…» Голос пьяного торговца, пробивающийся сквозь гул пиршества. «Чёрт возьми, как тот дьявол умудрился пережить собственных лекарей?» Смешок. Глоток эля. «Его земли теперь и землями-то не назовёшь. Выжжены до тла. Народ последних волов на мясо пустил…» Макс сидел в углу, кулаки под столом сжимались до хруста костей. «А принц? Правда ли, что…» «Заткнись! Не здесь…» Но он уже слышал. Слышал, как в дальних деревнях старухи шептались у колодцев, крепче закутываясь в потертые шали: «Мой внук видел — в храме Одина свечи не гаснут. Молятся, чтобы он вернулся…» «Чтобы спас…» «Чтобы занял трон…» Его. Макс чувствовал, как каждый такой шёпот оставляет на его душе новый шрам. Они молились о нём. О Магни. О том мальчике с золотыми волосами и усталой, но теплой улыбкой, который когда-то убежал в метель, спасая свою жизнь, пока его сестра замерзала у него на руках. О принце, который мог бы… Должен бы… «Предатель» — шептал ему собственный разум. «Беглец» — звенело в такт шагам по каменистой дороге. «Последняя надежда» — стонали в его костях молитвы людей, которых он бросил. Он закрыл глаза, но не мог заткнуть уши. «Вернись…» «Спаси…» «Стань тем, кем должен был быть…» Но когда он открывал глаза, в зеркале по-прежнему смотрел на него Ворон — чужой, израненный, с глазами, в которых давно погас свет. И он знал правду: Никто не молился о нём. Они молились о призраке. О тени. А Ворон… Ворону нечего было им предложить. Только новые шрамы. Только старую боль. И путь, который вёл прочь — всегда прочь. Макс резко выпрямился, вода с плеч хлынула на пол. Потускневшее зеркало вернуло ему образ, который он не мог признать своим. Где-то под слоями старых шрамов и свежих ожогов должно было скрываться его лицо. Но то, что смотрело на него сейчас, принадлежало кому-то другому. Эти глаза особенно пугали. Они казались плоскими и мертвыми — двумя выжженными пустошами, где даже тень воспоминаний не могла удержаться. «Так вот во что ты превратился», — прошептало отражение беззвучными губами. И самое страшное было то, что он не мог вспомнить, когда именно это случилось. Когда последние и самые малые черты того юноши растворились под напором времени. Когда Магни окончательно исчез, оставив после себя только эту — изношенную, искалеченную оболочку. Зеркало молчало. Как и он. Осталось только принять эту правду — что человек, которым он когда-то был, мертв. А то, что осталось… То, что осталось, должно было просто дожить до конца этого пути. «Они ждут принца…» Но принц мёртв. Остался только Ворон — изгой, беглец, трус, прячущийся от своей судьбы в чужих землях. Его пальцы сжались в кулаки. «Я не вернусь.» Даже если весь мир будет гореть. Даже если его кровь кричит о долге. Он уже сделал свой выбор. Стряхнув последние капли воды, Макс потянулся к полотенцу. Завтра они снова отправятся в путь. Но не на север. Никогда на север.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Ребекка медленно шла по бесконечным коридорам своего особняка, где каждое окно, затянутое морозными узорами, каждая потемневшая от времени дубовая балка, каждый скрип половиц под ногами рассказывали ей историю, которая разворачивалась здесь и сейчас, история, записанная в древних фолиантах и на стенах забытых храмов, история о двух потерянных принцах и зиме, что должна была смениться весной. Где-то в западном крыле, в своих покоях, заваленный пыльными томами и свитками с предсказаниями, Шарль, последний принц Фрёйсгарда, с трепетом перелистывал страницы, его тонкие пальцы, покрытые инеем, оставляли на пергаменте причудливые морозные узоры, а глаза, такие живые, такие полные боли и надежды, жадно впитывали каждое слово, каждую строчку, что могла бы объяснить ему, почему именно он оказался здесь, почему именно его судьба переплелась с этим воином, с этим домом, с этим проклятием. А в умывальне, где капли воды стекали по потемневшим от времени камням, раздавался глухой грохот падающих доспехов — тяжелых, черных, словно выкованных из самой ночи, — и Ребекка знала, что Макс, этот молчаливый, израненный воин, наконец сбросил свою броню, ту самую, что годами жгла его кожу, оставляя шрамы не только на теле, но и на душе, и теперь он стоял перед треснувшим зеркалом, вглядываясь в свое отражение. Она знала, кто он. Не просто беглец, не просто воин, не просто человек, что нес на своих плечах груз прошлого, тяжелее любых доспехов. Он был наследником. Последним принцем Рёдфольма, тем, кто должен был вернуться, кто должен был изменить судьбу своего края, своей земли, своего народа, что до сих пор, спустя столько лет, шептал его имя в молитвах, прося богов вернуть его, вернуть того мальчика, что когда-то убежал в метель, оставив их на растерзание тирану. Но он сбежал. И Ребекка понимала — это не было ошибкой. Душа никогда не ошибается, каждый шаг, каждый выбор, каждая боль, каждая слеза, каждый побег — все это вело его сюда, в этот дом, к этому моменту, к этой встрече, к Шарлю, к ней, к тому, что должно было случиться, потому что так было написано в пророчествах, потому что так было предначертано судьбой, потому что мир, уставший от зимы, наконец был готов к переменам. Она остановилась у высокого окна, затянутого инеем, и положила ладонь на холодное стекло, глядя, как за ним кружатся снежинки, такие хрупкие, такие прекрасные, такие мимолетные, и думала о том, что зима, какой бы долгой она ни была, всегда сменяется весной, что лед, какой бы толстый он ни был, всегда тает, что даже самые темные ночи заканчиваются рассветом. И она, Ребекка, ведьма, хранительница знаний, та, кто видел рождение и смерть звезд, кто читал судьбы в пламени свечей и в узорах на воде, была здесь не просто свидетельницей, но и участницей, тем самым светом, что должен был провести этих двух потерянных принцев через тьму, помочь им вспомнить не то, кем они должны были быть по воле других, а то, кем они были на самом деле, до всех этих титулов, до всех этих проклятий, до всех этих войн. И когда последний луч солнца скрылся за горами, она улыбнулась, потому что знала — все идет так, как должно было идти, и что бы ни случилось дальше, они уже сделали первый шаг навстречу своей судьбе.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Макс шагнул из полумрака умывальни в слабо освещенный коридор, его новая одежда — простая, грубая, лишенная каких-либо знаков отличия — скрывала шрамы лучше, чем доспехи, но не могла скрыть тяжесть в его движениях, ту медлительность, с которой он теперь делал каждый шаг, будто тело наконец осознало, сколько лет оно провело в постоянном напряжении. Мысли его, обычно четкие и ясные, как удар клинка, теперь путались, возвращаясь к тому, что он увидел во дворце — черная гончая, огромная, как тень ночи, с глазами, полными человеческого ума, стоящая среди льда и смерти. Это не было случайностью. Это был знак. И если где-то и можно было найти ответы, так это в библиотеке Ребекки, среди тех самых древних фолиантов, от которых веяло тайнами и пылью веков. Он ненавидел долгие разговоры. Ненавидел объяснения. Но иногда — иногда приходилось копаться в чужих словах, как в ране, чтобы найти занозу правды. Подняв глаза, он резко остановился. В дверях одной из комнат стоял Карлос — волк с янтарными глазами, в которых светилась странная печаль. Макс знал о нем немного. Назвать их хоть сколько-то близкими? Нет. Они были чужими. Двумя путниками, случайно оказавшимися на одной дороге. Он кивнул. Коротко. Сухо. Приветствие, которое не требовало ответа. И уже собирался пройти мимо, как вдруг… — Ты видел её, да? Голос Карлоса был глухим, будто доносящимся из-под толщи воды. Макс замер. — Гончую, — продолжил волк, не дожидаясь ответа. Его карие глаза сузились. — Чёрную, как сама ночь. С глазами, в которых горит пламя. Тишина повисла между ними, густая, как туман над болотами. Макс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Ты знаешь, что это, — сказал он наконец. Это не был вопрос. Карлос медленно покачал головой. — Я знаю, кто это. И в этих словах было что-то, от чего даже Макс, видавший виды, почувствовал холодок страха. Потому что если гончая была кем-то… Значит, за ними уже начали охоту. Уголок пасти Карлоса дрогнул, обнажая острые клыки в подобии улыбки — жесте, который выглядел бы угрожающе, если бы не странная искорка в его янтарных глазах, напоминающая скорее человеческую усмешку, чем звериный оскал. — Этот разговор… — его голос, низкий и глухой, будто доносящийся из-под толщи векового льда, растягивал слова, — …не для случайных встреч в полутемных коридорах. Он сделал паузу, повернув голову к узкому окну, где последние лучи солнца освещали лес. — Завтра. После того как солнце коснется вершины старого дуба у восточной стены. — В его тоне не было просьбы — лишь спокойная констатация факта, словно он уже видел этот момент в потоке времени и просто сообщал о нем. Макс ощутил легкое раздражение — он ненавидел недоговоренности, эти висящие в воздухе обрывки тайн. Но что-то в позе волка, в этом неестественно человеческом взгляде из звериной морды, заставило его коротко кивнуть. Карлос ответил тем же, его массивная голова склонилась на дюйм, прежде чем он развернулся, его лапы бесшумно ступали по деревянному полу, хотя когти должны были стучать. Один шаг. Два. Он растворился в тени поворота, оставив после себя лишь слабый запах снега и прелых листьев, да ощущение, что этот отложенный разговор изменит куда больше, чем Макс готов был допустить. А за окном солнце опускалось ниже, и тени в коридоре становились шире.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

Тонкий звон колокольчика прорезал тишину особняка, его звук, чистый и прозрачный, будто капель тающего льда, разнесся по всем коридорам, извещая о том, что ужин подан. Шарль, оторвавшись от своих мыслей, вышел из комнаты и направился к широкой дубовой лестнице, ведущей вниз, в главный зал. Его шаги, легкие и почти бесшумные, едва касались ступеней, оставляя за собой едва заметные следы инея. И вот, у самого подножия лестницы, мелькнула тень — высокая, стройная, знакомая. Макс. Но не тот Макс, которого Шарль привык видеть — закованного в черные доспехи, скрывающего себя под слоями металла и тайн. Нет, это был человек в простой одежде: темная рубаха свободного покроя, грубые штаны из плотной ткани, сапоги, потертые от долгой дороги. Шарль замер на мгновение, его сердце встрепенулось от внезапного любопытства. Он поспешил спуститься, стараясь не упустить воина из виду. Теперь они шли по коридору в сторону столовой, разделенные лишь шагом и этой невыносимой, густой тишиной, которая, казалось, висела между ними с самого первого дня. Шарль чувствовал, как слова крутятся у него на языке, как вопросы, один за другим, рвутся наружу, но что-то останавливало его. Напряженные плечи Макса, его сгорбленная широкая спина, словно все еще несущая невидимый груз доспехов. Пальцы правой руки, то сжимающиеся в кулак, то резко разжимающиеся, будто отгоняя навязчивые мысли. «Он не хочет говорить. Не хочет, чтобы я приближался». Но любопытство и та странная, необъяснимая тяга, что все чаще возникала в груди Шарля при виде воина, перевесили. Он сделал шаг вперед, поравнявшись с Максом. — Мне… очень непривычно видеть тебя без доспехов, — произнес Шарль, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти небрежно. Макс резко повернул голову, его серые глаза, обычно такие холодные и отстраненные, на мгновение сверкнули чем-то нечитаемым. Он бросил на Шарля быстрый взгляд — оценивающий, изучающий — и снова уставился вперед, не отвечая. Шарль поджал губы, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Что еще сказать? Он перебирал в голове варианты, но все они казались либо слишком навязчивыми, либо глупыми. И вдруг Макс заговорил. Его голос, обычно такой резкий и грубый, сейчас звучал приглушенно, почти… задумчиво. — А ты сам то давно носил одежду простолюдина? Вопрос застал Шарля врасплох. Он замедлил шаг, окинув себя взглядом. Да, его наряд был простым — темные штаны, свободная рубаха, теплый жилет. Ничего королевского, ничего, что напоминало бы о его прошлом. — Я… — он запнулся, затем улыбнулся. — Не вижу в этом ничего плохого. Макс фыркнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее что-то похожее на… понимание? Они дошли до дверей столовой, где уже слышались голоса и звон посуды. Но на пороге Макс неожиданно остановился, повернувшись к Шарлю. — Доспехи — это не просто защита, — произнес он тихо, так тихо, что Шарль едва расслышал. — Это напоминание. — О чем? — не удержался Шарль. Но Макс уже отворачивался, его лицо снова стало непроницаемой маской. — О том, кем ты был. И с этими словами он шагнул в столовую, оставив Шарля на пороге, с миллионом новых вопросов и странным чувством, что между ними только что произошло что-то важное. Что-то, что изменило правила игры. Шарль зашел следом за Максом, его взгляд скользнул по обстановке, отмечая каждую деталь. Столовая встретила их мягким светом множества свечей, встроенных в массивную железную люстру, чьи кованые ветви напоминали застывшие в воздухе корни древнего дерева. Длинный дубовый стол, отполированный до темного блеска, отражал пламя, словно поверхность лесного озера в сумерках. На нем, среди простой, но изящной посуды из толстого стекла и потемневшего серебра, уже стояли дымящиеся миски с похлебкой, свежий хлеб с хрустящей корочкой и кувшины с медовым напитком, от которого в воздухе витали сладковатые нотки лета. Стены, обшитые темными деревянными панелями, украшали вышитые гобелены с изображениями северных пейзажей — заснеженных долин, лесов, укутанных в зимний покров, и далеких горных вершин. В камине, что располагался в дальнем конце комнаты, потрескивали дрова, наполняя пространство теплом и ароматом смолы. За столом, развалившись с кошачьей грацией на подушке, лежал Карлос — его массивная волчья форма казалась еще внушительнее в этом уютном помещении, а янтарные глаза следили за каждым движением в комнате. Рядом с ним, опершись на резной стул во главе стола, стояла Ребекка. Она что-то оживленно обсуждала с волком, ее пальцы время от времени касались его шерсти в знакомом жесте — будто они были старыми друзьями, а не хозяйкой и ее гостем. В углу, у буфета с посудой, перешептывались двое слуг — молодая девушка с рыжими кудрями и пожилой мужчина с бородой. Их разговор, судя по улыбкам и смешкам, был о чем-то легком, бытовом, далеком от магии и пророчеств. Макс, не говоря ни слова, направился к столу и опустился на стул рядом с Ребеккой, напротив Карлоса. Его движения были резкими, будто он все еще носил невидимые доспехи. Шарль колебался мгновение, затем решительно подошел и сел рядом с Карлосом. Волк повернул к нему голову, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти человеческое. — Не ожидал, что выберешь именно это место, — проворчал Карлос, его голос, глухой и низкий, все же звучал с оттенком насмешливой нежности. — А где же еще сидеть принцу, как не рядом с самым благородным зверем за столом? — парировал Шарль, улыбаясь. Карлос фыркнул, но кончик его хвоста дернулся — явный признак удовольствия. Ребекка, прервав свой разговор, подняла кубок. — Ну что, — сказала она, и ее голос, обычно такой загадочный, сейчас звучал почти по-домашнему, — давайте есть, пока не остыло. Макс молча кивнул, его пальцы сжали ложку так, будто это было оружие. Шарль бросил на него быстрый взгляд, затем перевел внимание на свою тарелку. Тишина за столом была уже не такой напряженной. Даже Макс, казалось, немного расслабился, когда аромат горячей пищи заполнил пространство между ними. И в этот момент, среди звонов ложек, шепота слуг и потрескивания огня, Шарль почувствовал что-то странное — будто лед в его груди на мгновение дрогнул. Будто здесь, в этой столовой, среди этих людей, он был не проклятым принцем, не символом утраченного королевства, а просто… человеком. И это ощущение было таким новым, таким хрупким, что он боялся даже дышать, чтобы не спугнуть его. Ребекка отложила серебряные приборы с тихим звоном, её длинные пальцы с бледными лунками на ногтях начали медленно водить по краю кубка, собирая капли золотистого медового напитка. В свете дрожащих свечей жидкость в сосуде переливалась, как расплавленный янтарь. — Карлос, — её голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал устало, — ты проверил запасы целебных трав? Особенно корень мандрагоры и серебристый мох? Волк, чья шерсть цвета грозового неба сливалась с тенями под столом, лениво поднял голову. Его янтарные глаза сверкнули в полумраке, когда он зевнул, обнажая ряд острых клыков. — Проверил, — ответил он, и его голос, глухой и низкий, напоминал отдалённый гром. — Хватит на месяц пути. Если, конечно, — его хвост с лёгким шуршанием провёл по половицам, — не будем лить зелья, как пьяные дворфы на празднике урожая. Шарль неожиданно фыркнул в свой кубок, прозрачный иней сразу же покрывший его края. Он быстро прикрыл рот рукой, но смех уже вырвался наружу — лёгкий, почти забытый звук, который странно контрастировал с ледяным дыханием, вырывавшимся из его губ. — Надеюсь, среди этих запасов есть что-то от обморожения? — пошутил он, демонстративно поднимая руку, с пальцев которой струился холодный туман. — А то я, кажется, начинаю представлять опасность для наших припасов. Карлос прищурился, его морда скривилась в подобии ухмылки. — Есть специальный отвар из огненного папоротника, — проворчал он, — но если ты и его превратишь в ледяную скульптуру… — Волк сделал паузу для драматического эффекта, — …тогда останется только старый добрый метод — хорошенько отпинать тебя. Ребекка закатила глаза, но уголки её губ дрогнули, выдавая скрытую улыбку. Её пальцы постукивали по столу, выбивая неспешный ритм. — Помимо трав, — продолжила она, возвращаясь к обсуждению, — нам крайне необходима точная карта. Дорога через перевал Хельгрима сейчас особенно опасна — снежные бури там не утихают даже в разгар дня. Карлос недовольно заурчал, его мощные лапы потянулись перед собой. — Гарпии, — выдохнул он с отвращением, — эти пернатые твари стали смелее с приходом зимы. А ещё… — Его голос стал угрюмым, — …эти проклятые ледяные тролли. Выползают из своих пещер, как тараканы, едва солнце садится за горизонт. Шарль почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он вспомнил рассказы матери о троллях — огромных, с кожей, похожей на потрескавшийся лёд, и глазами, горящими синим пламенем. Существах, которые могли заморозить человека одним прикосновением. — Тролли… — прошептал он, и его голос звучал чуть более напряжённо, чем хотелось бы. — Разве они не должны впадать в спячку зимой? Ребекка и Карлос переглянулись. В их взгляде читалось что-то, что заставило Шарля внутренне сжаться. — Обычно — да, — наконец ответила ведьма, её пальцы нервно перебирали край скатерти. — Но эта зима… Эта зима необычная. Проклятие твоего отца нарушило природный баланс. Теперь даже тролли чувствуют себя хозяевами в этих землях. Тишина повисла над столом, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Шарль опустил взгляд на свои руки, где между пальцами уже начали формироваться крошечные кристаллики льда. Он сжал кулаки, стараясь подавить эту реакцию. Карлос вдруг резко фыркнул, его ноздри дрогнули: — Но самое опасное на этом пути будет… — Люди, — как нож по горлу, голос Макса разрезал воздух. Все головы повернулись к нему синхронно. Воин сидел, словно изваяние из тёмного гранита — его пальцы нервно перебирали рукоять ножа. Взгляд, обычно такой отстранённый, теперь изучал Шарля с непрочитаемым выражением. — Ты уверен, что готов к этому? — спросил он, и в голосе его звучала не насмешка, а странная озабоченность. — Долгий путь, опасности… Меч в руках держать умеешь? Охотиться? Коня оседлать сможешь? Тишина. Такая густая, что Шарль услышал, как в кухне упала ложка. Даже пламя в камине будто замерло, перестав потрескивать. Шарль почувствовал, как щёки его вспыхивают — не от гнева, а от обиды. Он так хотел сблизиться с этим молчаливым воином, а тот видел в нём лишь хрупкого аристократа… — Я не мастер меча, — ответил он, стараясь сохранить спокойствие, — но я не бесполезен. И да, я помню, как держаться в седле. Макс вздохнул, его глаза на мгновение смягчились. — Завтра. Оружейная. На рассвете, — сказал он уже менее резко. — Выберем тебе меч. А потом… проверим твои навыки. Он встал, стул скрипнул под его весом. — Спасибо за ужин, — пробормотал Макс, на этот раз кивнув всем присутствующим, и вышел. Шарль смотрел ему вслед, сжимая кубок так сильно, что на поверхности напитка появились ледяные узоры. — Не принимай близко к сердцу, — прошептал Карлос, тыкаясь мордой в его руку. — Он просто… беспокоится. Ребекка поднялась, её глаза светились пониманием. — Завтра будет долгий день. Вам всем стоит отдохнуть. Шарль кивнул, всё ещё глядя на дверь. Завтра. Он докажет Максу, что достоин быть его спутником. Докажет, что за его внешностью скрывается не изнеженный принц, а человек, готовый к испытаниям. И, может быть… Может быть, тогда воин наконец увидит в нём не просто «голубую кровь», а того, кто он есть на самом деле.

°❀⋆.ೃ࿔*: ･

В глухой тишине своей комнаты Шарль сидел, сгорбившись у потухшего камина, его пальцы судорожно сжимали медальон — тот самый, что когда-то принадлежал его матери, маленький серебряный кружок с выгравированными рунами вечной любви. Металл, обычно холодный под его прикосновением, сейчас казался почти теплым, будто впитавшим в себя последние воспоминания о материнских объятиях. Лунный свет, пробиваясь сквозь морозные узоры на окне, рисовал на полу причудливые тени. Шарль поднял глаза к этому мерцанию, и мысли его снова вернулись к Максу. Сколько земель тот исходил? Сколько чудес видели эти серые глаза? Воин говорил мало, но в каждом его жесте, в каждом взгляде читались истории, которые Шарль так жаждал услышать. Макс сражался с великанами и, возможно, пил эль с эльфами, переходил раскаленные пустыни и взбирался на заснеженные пики — но в его глазах не было ни капли радости от этих приключений. Только усталость. Только боль. Шарль провел пальцами по медальону, ощущая резные руны. «Вечная любовь» — гласила надпись. Но что знал Макс о любви? Что осталось в его душе после всех этих лет скитаний? Он закрыл глаза, представляя воина: жесткие черты лица, изрезанные шрамами, но все равно прекрасные в своей суровой гармонии; светлые волосы, выгоревшие на солнце, но сохранившие оттенок спелой пшеницы; высокий рост, сильные руки, покрытые сетью боевых отметин… Да, Макс был красив. Красив, как закат перед бурей, как обнаженный клинок, как одинокий волк на снежном поле. Шарль вздохнул, и его дыхание превратилось в ледяное облачко. Что им уготовила судьба? Почему их пути пересеклись именно сейчас? Он, принц без королевства, и он, воин, бегущий от своего прошлого… Медальон вдруг стал теплее в его руке, будто отвечая на невысказанные вопросы. Где-то в глубине души Шарль знал — их встреча не была случайной. И завтра, когда они останутся один на один в оружейной, когда их руки случайно коснутся при выборе меча… Возможно, тогда он сможет сделать первый шаг к разгадке этой тайны. К разгадке Макса. Но сейчас… Сейчас он просто сидел, чувствуя, как холодные слезы застывают у него на ресницах, превращаясь в крошечные бриллианты, падающие на медальон с тихим звоном. Каждая слеза — еще одна невысказанная мольба к судьбе, к богам, к кому угодно, кто мог бы объяснить ему, почему его жизнь стала этой… этой странной сказкой, которые он читал в детстве.