Отражение в чернилах

Середина осени решила окутать Царское Село своей красотой. Листва, некогда пышная и зелёная, теперь пылала всеми оттенками золота, багрянца и меди. Под ногами шуршал толстый ковёр из опавших листьев, издавая сухой, шелестящий звук. Воздух, пропитанный запахом прелой листвы и сырой земли, был прозрачен, но не холоден. Небо, затянутое белыми пушистыми облаками, изредка проливалось мелким, моросящим дождём, который делал цвета осени ещё более насыщенными. Пушкин, едва достигший пятнадцати лет, бежал по аллее, усеянной опавшими листьями. Его непослушные кудри развевались на слабом ветру, а в глазах горел неистовый огонь, смесь юношеской горячности, желания доказать свою правоту и свободу, а так же тревога. Он сжимал в руке шпагу, холодная рукоятка которой казался ему обжигающей. Но он не боялся, нет. Молодого Пушкина скорее заводила мысль o дуэли. Он обязательно преподаст урок жалкому Кюхельбекеру за то, что тот осмелился оскорбить честь Александра. Саша, стой! – Иван Пущин, чьи рыже-русые волосы лежали лёгкими волнами, пытался поспеть за своим другом. Но сложно сказать, что у него это получалось. Пушкин был слишком вспыльчив, в отличии от Вани, потому, его было трудно догнать, а тем более остановить. Два друга наконец прибыли на место дуэли, где их уже ждали Кюхельбекер и его друг – Антон Дельвиг. Ваня, наконец догнав Пушкина схватил его за руку, голос парня дрожал от волнения: — Саша, умоляю, остановись! Это же безумие! Зачем тебе эта дуэль?.. Пушкин резко выдернул руку, глаза его сверкали гневом. — Не твое дело, Пущин! — отрезал он, не глядя на друга. — Это дело чести! Так что не смей меня останавливать. — Но Саша… — Пущин попытался снова дотронуться до его руки..- — Хватит нянчиться со мной, как с ребенком! — вспылил Пушкин. — Я сам знаю, что делаю! В его голосе послышалось презрение. Пущин отшатнулся, словно от удара. Но он боялся не Пушкина, он боялся за Пушкина. Слова друга, брошенные в пылу гнева, задели его до глубины души. Он молча отступил на шаг, опустив голову. В горле стоял комок, и он с трудом сглотнул. Саша, сам того не осознавая в своем юношеском пылу, нанес другу глубокую обиду. Он был слишком поглощен своими эмоциями, чтобы заметить боль в глазах товарища. Осенний ветер, словно дирижер надвигающейся драмы, вздымал опавшие листья в неистовый вихрь. Он будто почувствовал нарастающее напряжение и предстоящую дуэль и стал сильнее. Кюхельбекер, бледный, но с лихорадочным блеском в глазах, стоял наготове. Шпагу он сжимал крепко, с вызывающей, хоть и слегка наигранной бравадой. Дельвиг, кусая губы, нервно переминался с ноги на ногу, взгляд его метался между дуэлянтами. Пущин, сжав кулаки до побеления костяшек, застыл в стороне, сердце его бешено колотилось в груди. Он боялся даже дышать, в ужасе представляя, что может случиться с его другом. Пушкин, с пылающими щеками и глазами, полными яростного огня, принял боевую стойку. Холодная сталь шпаги словно отзывалась на жар его эмоций. В воздухе повисла звенящая тишина, которую нарушал только шелест листьев. Звякнула сталь. Первый выпад – быстрый, как молния. Клинки скрестились, разлетелись искры. Поединок начался. Не просто дуэль – танец смерти, вихрь из стали и ярости. Пушкин, движимый юношеским пылом, атаковал с неистовой силой. Каждый его выпад был пропитан жаждой мести, желанием наказать обидчика. Кюхельбекер, несмотря на больший опыт, отступал под этим натиском. Пущин, не в силах больше сдерживаться, бесшумно шевелил губами, словно молясь. Страх, ледяной и липкий, сковывал его. Он видел, как блестят на солнце клинки, слышал свист рассекаемого воздуха. Каждый звук, каждый жест отдавался в его душе тупой болью. Внезапно, резкий выпад Кюхельбекера – и тонкая красная линия пролегла по щеке Александра. Капля крови, яркая, словно рубин, скатилась по его коже. Пущин невольно дёрнулся сделав шаг вперед. В ушах зашумело. И в этот самый момент раздался громоподобный голос: "Что здесь происходит?!" На аллее, словно из ниоткуда, возник директор лицея, господин Энгельгардт. Лицо его было искажено гневом. Он был в строгом сюртуке, седые волосы лежали как попало из-за ветра, а в руке он сжимал раскрытый том Горация. Вид у него был поистине грозный. Дуэлянты замерли, словно пораженные ударом молнии. Звон стали резко оборвался. В глазах Пушкина мелькнуло недоумение, смешанное с досадой. Кюхельбекер, держа шпагу с каплей крови на острие, побледнел еще сильнее. Кажется, только Пущин смог вдохнуть спокойно. Энгельгардт, грозно глядя на дуэлянтов, медленно подошёл к ним. Он пронзил каждого своим тяжелым взглядом, а затем произнес голосом, не терпящим возражений: "Безобразие! Дуэли в стенах лицея! Немедленно в мой кабинет! Все четверо!" Да, выслушивать часовые лекции и крики о том, что дуэли строго запрещены – далеко не самое приятное занятие. Но всё же, Ваня был рад, что всё так сложилось. Дуэль могла закончится с гораздо более плачевными последствиями, потому, он искренне был рад, что его друг отделался лишь царапиной. Но всё же, его грудь по прежнему терзали слова Саши. Пущин чувствовал себя униженным и непонятым. Разве страх за друга – это плохо? Разве забота – это нянченье? Он хотел как лучше, хотел защитить Сашу от необдуманного поступка, а в ответ получил лишь презрение. Эта несправедливость жгла его изнутри, оставляя горький осадок. В голове крутились противоречивые мысли. Он понимал, что Пушкин был в состоянии аффекта, что не контролировал свои слова. Но от этого легче не становилось. Александр, сидевший под дубом и обдумывая произошедшее за день отметил то, что его друг – Ваня начал вести себя с ним по-другому. Он стал более отстранённым. Вдруг, Саша вспомнил свои слова, брошенные Пущину перед дуэлью. В памяти всплыло огорчённое лицо Вани, его поникшие плечи, потухший взгляд, и сердце Пушкина сжалось от острого чувства вины. Он вдруг понял, как жестоко и несправедливо обошёлся с другом. Ваня, самый верный и преданный, единственный, кто бросился за ним, пытаясь остановить безумную дуэль, получил в ответ лишь грубость и незаслуженные упреки. Пушкина захлестнула волна стыда. Он представил, какую боль причинил своими словами Пущину. Ему стало невыносимо думать о том, что он мог потерять драгоценную дружбу из-за своей глупой гордости и вспыльчивости. Чувство вины, тяжелое и грызущее, словно камень легло на душу. Он должен был извиниться перед Ваней, немедленно! Но...он боялся. Саше просто напросто было страшно сказать о своем сожалении в содеянном. Ему было стыдно встретиться взглядом с Ваней. «Я трус» – подумал про себя он, но внезапно...Его осенило! Парень вдруг подскочил с места и побежал прямиком в свою комнату, общую с Пущиным, который сидел на своей кровати и что-то читал. Дверь комнаты распахнулась и лохматый от быстрого бега Пушкин мигом уселся за стол, достал лист бумаги, чернила, перо и принялся строчить. Перья скрипели по бумаге, вторя лихорадочному биению сердца Пушкина. Он писал быстро, почти не задумываясь, выплёскивая на лист все, что накопилось в душе. Но написанное не удовлетворяло его. Слишком пафосно, слишком сухо, слишком… неправильно. Он скомкал лист, швырнул его в угол, где уже выросла небольшая гора таких же смятых и отвергнутых попыток. Он писал уже несколько часов, но ничего толкового не выходило.. Саша повернулся, чтобы посмотреть на Ваню, который уже готовился ложиться спать. Пущин уже давно заметил, как судорожно и долго его друг пытается что-то написать, но спрашивать ничего не стал. Он расправил постель и погрузился в мир сновидений. Пушкин зажёг свечу и ещё раз глянул на уже спящего друга. И тут, он понял, что как-то слишком долго его разглядывает. Но и убирать взгляд ему не хочется. Ваня кажется сейчас каким-то..идеальным? Раньше Пушкин не замечал за собой таких мыслей, но в последнее время, он начал задумываться над тем, какой его друг на самом деле красивый. Аккуратный нос, правильные формы лица, волосы были такого завораживающего цвета.., а из-за волн, которыми они лежали, хотелось к ним прикоснуться... Но Саша резко отдёрнул себя от этих навязчивых мыслей. Это же неправильно... Почему он вообще о таком думает?