Переступая черту

      В большом доме холодно. В больших домах всегда холодно. Гретта никогда не понимала, для кого строятся такие громадины, в которых потом никто не живет. Подобные дома должны быть для дружной семьи, где счастливые родители проводят время со своими детьми, даря им ласку и любовь. Возможно, только тогда дом оживет, наполнится теплом и не будет пугать по ночам тенями, выглядывающими из-за многочисленных углов. Но у богатых свои причуды, да?       Причуды были и у нее, ведь именно она осталась в этом темном и пугающем месте ухаживать за бездушной куклой. Иллюзия того, что всё в порядке, что она нормальная.       Нет.       Можно ли найти какие-то объективные причины, держащие её здесь? Гретта не раз задавалась этим вопросом, но постоянно уходила от ответа. Даже самой себе признаваться в том, что кукла заменила ей собственного потерянного ребенка, было сложно. Поэтому она делала вид, что так надо, что это её работа, за которую она получает деньги. Временный этап жизни, из которого она перейдет в следующий, лучший, полный на прекрасные мгновения.       Нет.       Дом стал отдушиной, тем странным местом, где она нашла покой спустя долгое время, и теперь покидать его было так неестественно. Она, как и этот дом, похожи: такие же холодные, одинокие и никем не понятые, со своей историей, травмой, кровоточащей каждый раз, когда они соприкасались душами.       Поэтому вскрывшаяся правда вызвала диссонанс. Принять куклу как собственного ребенка еще можно, но принять вместо куклы мужчину, которого все считали мертвым, невозможно. В тот момент, когда Гретта увидела настоящего Брамса, вылезающего из стены, она обомлела. Шок вкупе с растерянностью накрыли с головой. Привычная жизнь этого дома, устраивавшего все её потребности, рушилась на глазах. Словно душа, в которую наплевали, чувства, которые разбивались осколками внутрь. Больно.       Что делать в такой ситуации? Бежать, оставляя за спиной кусочки разбитого, но полюбившегося лица или идти в пасть тьме, давно жившей в этом доме?       Гретта стоит на кухне, смотрит на листок, прикрепленный магнитом к холодильнику. Правила так прочно въелись в память, что забыть их уже вряд ли получится. Разбуди её ночью, и она, не открывая глаз, протараторит все пункты. Так правильно, так должно быть.       Брамс стоит за Греттой, давит своей тенью и неприятным ощущением присутствия. Он как ребенок жаждет её внимания, но не знает, как сделать это лучше и верно, поэтому тянет руку и грубо сжимает локоть девушки, разворачивая её к себе. Мужчина выше, сильнее и крупнее. Даже этого достаточно, чтобы нервно сглотнуть, пока смотришь снизу вверх на эту темную громаду. Он порождение этого дома, сердце, поросшее черными корнями сгнившего дерева. Выдернуть его отсюда – значит разрушить место, где она наконец-то начала дышать.       Эванс думает о Малкольме, которого она каким-то чудом смогла вытащить из дома и оставить за воротами. Что с ним? Ушел ли? Она надеется, что ему хватит смелости бросить её в этом доме, не вызывать полицию и не пытаться спасти. Ей это не надо. Решение принято давно, только вот осознание этого пришло сейчас.       – Гретта, – голос Хилшера звучит низко, хрипло и немного страшно. Непривыкшая к подобному, девушка сжимается, опуская голову. Но лучше родной голос, чем голос ребенка из уст взрослого человека.       – Я помню, Брамс, помню, – шепчет она, пытаясь аккуратно высвободить затекающую руку. – Отпусти, пожалуйста.       Он непонимающе смотрит на жалкую попытку вывернуться из стального зажима. Нельзя. Ему нужно держать её, ощущать рядом, видеть. Если отпустит, она растворится в пространстве, оставит его, как оставили родители.       Маленькое сердце, что так и не смогло вырасти, в этом большом теле. Пустота внутри, требующая жертв, любви, признания. Того, чтобы перестать быть пустотой. Сложно и невозможно. Как бы он не старался, в груди будут копошиться лишь черви и тьма.       Маска и майка в каплях крови, от белого в них осталось только название. Мужчина так и не переоделся, и его вид вызывал дрожь на кончиках пальцев.       Гретта нервно вскидывает голову, сверля взглядом прорези в маске, и зло шипит:       – Мне больно, Брамс!       Мужчина словно просыпается и как-то неуклюже разжимает пальцы, давая ей свободу. Сложно привыкнуть к хрупкости, уязвимости женского тела, но это будоражит сознание, заставляя желать большего, заставляя искать границы дозволенного.       – Прости, – неожиданно даже для самого себя произносит он.       Гретта в недоумении смотрит на понуренную голову, на шаг, который он делает от нее, и улыбается. Чувство, что ребенок осознает вину, понимает неправильность поступка, радует. Теперь ей хочется протянуть руку, погладить его по голове, сказать, что он молодец, но вовремя себя останавливает, сжимает пальцы в кулак.       – Тебе нужно сменить одежду, – переводит она тему.       Хилшер опускает взгляд на грязные вещи, касается рукой следов запекшейся крови и как-то странно выдыхает:       – Помоги мне.       Коридоры дома темные и холодные, последний островок света остался на кухне и будто бы потух, когда они вышли оттуда. Впереди туманная неизвестность во всех печальных смыслах. Они идут друг за другом. Он отпускает доверие на длинный поводок и позволяет ей быть в нескольких шагах от него. Она смотрит на широкую спину и крепкие плечи, но не видит ничего в этой темноте, лишь знает, каков их размах.       Мужчина идет уверенно, он знает дом как свои пять пальцев, ни один косяк или поворот не заденут его. Словно вода, обтекающая все камни, Брамс ведет Гретту в его комнату.       Знакомое помещение, где до этого лежала кукла, вызывает озноб. Шкаф с детскими вещами и игрушками открывается с новой стороны: в его недрах находится одежда на взрослого человека. Хилшер пихает ей в грудь охапку вещей и снова повторяет:       – Помоги мне.       Девушка оборачивается, вспоминая нахождение выключателя, и тянет руку, чтобы нажать кнопку, но вскрикивает, когда мужчина неожиданно хватает её за запястье.       – Не надо, – шепчет он через маску. Звук просачивается сквозь пластину, касаясь уха, и Эванс сглатывает, слабо кивая.       Мужчина стоит, ждет дальнейших действий, но не торопит её, потому что знает: она никуда не денется, она обещана ему. И её медлительность как приятная истома внизу живота, что разгорается ярче солнца, когда она просто стоит рядом. Он не скрывает, что хочет её. Во всех доступных и понятных ему смыслах. Но это желание такое новое, необузданное, вызывающее страх. И ему хочется спрятаться, свернуться в клубок, чтобы она пожалела его, спасла от самого себя. Как ребенок.       Брамс держит тело и сознание под контролем, лишь бы не сорваться, не прижать её к себе. Ему так нужно это тепло, живое, человеческое. Время без общения превратило его в загнанное, дикое животное, готовое наброситься на любого, кто перейдет дорогу и заберет самое ценное – Гретту. Губы шевелятся, безмолвно произнося любимое имя, а тело дрожит, изнывая от желания прикоснуться.       Глаза, привыкшие к темноте, ведут её к высокому темному силуэту, и она протягивает руку, дотрагиваясь до его груди. Оттуда вырывается вздох облечения, словно то, что долго было утеряно, наконец-то нашлось. Но он всё равно держится, позволяя ей делать всё самостоятельно. Так даже лучше, интереснее.       Гретта сама дрожит как осиновый лист, скользит руками по рельефным мышцам, что так напряглись от прикосновений, и поддевает пальцами теплую вязаную кофту. Она стягивает её, прижимаясь к нему своей грудью, чувствуя учащенное дыхание, разбивающееся о стенку маски. Он дышит в макушку, терпит и растворяется в запахе цветочных духов, не успевших выветриться.       Следом за кофтой на пол летит майка. Девушка поднимает голову, сталкиваясь с его склоненным лицом. Глаза внимательно следят за её действиями, не позволяя совершить ничего лишнего. Но что для него лишнее? Что, если она снимет маску, коснется его лица? Она боится реакции, только желание сильнее страха. Правда не может скрываться за преградами. И если он хочет, чтобы она ему верила, нужно отпустить контроль.       Эванс трясущимися руками тянется к его лицу, ловит настороженный проблеск в прорезях маски, но не перестает. Назад пути нет. Когда пальцы на сантиметр отрывают от лица белую пластину, Брамс дергается в порыве оттолкнуть, – а может ударить, – но останавливается, не разрешая себе причинить ей боль. Гретта это ценит, улыбается. Он испуганно, как загнанный кролик, впервые смотрит на нее открыто, без маски.       Гретта плохо видит в темноте, но пальцам глаза не нужны. Они дотрагиваются до носа и переходят на скулы, ловя жуткие неровности кожи, исследуют дальше, понимая, насколько велик масштаб трагедии. Больше половины лица в гладких рубцах, расположившихся там по праву.       – Мне жаль, – бормочет она, оглаживая кожу. Слова вырываются сами. Из глубин сердца, ведь то, что она говорит, это искренне.       Хилшер вздрагивает как от удара и грубо прижимает девушку к себе. Его руки нервно блуждают по спине, словно пытаясь там найти какое-то укрытие, а сердце быстро бьется в унисон с испугавшимся такого порыва сердцем Гретты. Она молча стоит в ожидании конца объятий, но Брамс лишь сильнее сжимает её в своих руках.       То ли признание его боли, то ли обычная человеческая ласка заставили почувствовать себя другим. Живым. Забытые ощущения волной захватили тело и мысли, и Брамс стремился справиться с возникшим воодушевлением.       Секунды текут медленно, как тающее масло на солнце, и Гретта также медленно чувствует, что задыхается.       – Брамс, мне не хватает воздуха, – с придыханием шепчет она, пытаясь выставить ладони между ними и оттолкнуть его. Но мужчина будто не слышит. Поглощенный эмоциями, он грубо, в свойственной ему манере, потому что не умеет иначе, трогает изгибы женского тела, стремится изучить, запомнить. Его руки ложатся на грудь и сжимают её, и это становится последней каплей, ибо Гретта вскрикивает. – Брамс! Хватит!       Ребенок, не знающий меры. Ребенок, не умеющий контролировать себя. Ребенок.       Гретта тяжело дышит, зло смотрит исподлобья:       – Нельзя переходить границы, это плохо!       – Я не хотел, – он тянется к ней в попытке получить одобрение, подтверждение прощения, но натыкается на стену холода. Разочарованный вздох разлетается по помещению удушливым дымом. – Гретта тоже перешла границы. Моя маска.       Они молча буравят темноту ночи, высекая искры взглядами, никто не уступает. Никто не хочет признавать ошибку.       Эванс сдается первая, она поднимает брошенную маску и снова надевает на лицо. Она взрослая. Она чувствует возложенную на нее ответственность, которую нужно нести со всей любовью, имеющейся в запасе. Однако, возможно, это не только долг, а собственное желание. Тогда картина приобретает совершенно иное видение.       Стопка чистой одежды возвышается на кровати, и Гретта берет её, чтобы помочь одеться Брамсу. Он покорно продевает руки и голову в отверстия новой майки, но от кофты отказывается, выставляя ладонь вперед. Девушка пожимает плечами, откидывает одеяло, легким кивком головы зовет его в кровать.       – Нет! – вспышка злости освещает комнату красным, и Гретта напрягается. Спорить с ним совсем не хочется. Эти яркие эмоции всегда приводят к плохим последствиям, от которых кто-то страдает.       Брамсу тяжело выражать свои эмоции правильно, не причиняя кому-то боль. Порой он сам не понимает причину собственных поступков или слов. И сейчас он тоже насуплено смотрит, пригвождая девушку к месту.       – Хорошо, что ты хочешь? – Эванс идет на уступку и устало садится на край кровати. Эта ночь вымотала её окончательно. Нет ни малейшего желания выяснять отношения, оттягивая момент, когда она сможет уснуть.       Глухие шаги мужчины звенящим набатом разносятся по помещению, он идет к ней, не сводя взгляда с лица, что застыло, будто в ожидании удара. Безликая маска не выражает ни грамма чувств, зато тело говорит о многом: двигающийся от нервного возбуждения кадык и руки, не находящие себя места.       – Брамс?       – Я не хочу спать, – тихо произносит он, доходя до кровати и нависая над девушкой. – Хочу другое.       – Что? – голос дрожит, осознание пронзает стрелой мозг, заставляя отползать назад. – Нет.       – Почему? – звучит обиженно, как будто забрали любимую игрушку.       Мужчина надавливает ладонью на плечо девушки, поваливая спиной на кровать. Коленями опирается по обе стороны от бедер, а руками – от головы. Он больше не трогает её, но ощущение темного давления не пропадает. И Гретта не понимает, что ей делать, как ответить на этот вопрос, когда у самой внутри полный диссонанс. Она воспринимает его как ребенка, брошенного родителями, запертого в доме и непонимающего этот внешний взрослый мир. Одна часть её стремится защитить его, спрятать от жестокости жизни, научить любить и чувствовать, а другая каждый раз вздрагивает от прикосновений, пускает стаю мурашек по коже, сжимая в тугой ком внутренности.       – Это сложно, Брамс, – едва слышно говорит Гретта, опуская ладонь на маску, где под пластиком находится щека. – Не всё можно объяснить.       – Тогда покажи, – пальцы мужчины выводят узоры на плече, переходят на ключицы и грудь, легко, как бабочка, порхая по коже. Прикосновения так приятно расслабляют, что Гретта закрывает глаза, прерывисто выдыхает. Внутри загорается тепло, течет по венам, собираясь в животе. А в следующую секунду всё обрывается, падает вниз, и девушка хрипит: пальцы смыкаются на шее железным капканом, больно впивающимся в кожу. – Например, вот так. Наглядно?       Гретта, не думая, бьет его по лицу. Удар прилетает в маску, отшвыривая её в сторону. Но это всё, что она успевает сделать, ибо мужские руки перехватывают женские, заводя их за её голову и полностью обездвиживая.       – Ты с ума сошел?! – кричит она. – Не так же! Мне больно!       – Мне тоже.       Хилшер склоняется еще ниже, носом к шее, и делает глубокий вдох. Выдох. Колыхание воздуха задевает кожу, заставляя съежиться. Губы касаются места, где пальцы впивались в мягкую плоть и нежно целуют. Контраст будоражит. И Гретта хрипло просит:       – Хватит…       В груди зарождается какой-то шар, он пульсирует и разрастается, распирая ребра, пронзая своими горячими лучами всё тело. Эванс не знает, куда деть переполняющие её эмоции и чувства. Они идут вразрез с мыслями и той правдой, которую она обозначила для себя. А тело податливо реагирует на каждое касание. Чужие поцелуи требуют продолжения, отчего кожу приятно покалывает.       Так не должно быть. Но так есть.       Они смотрят друг на друга, и девушка всем своим телом чувствует взгляд, так искренне жаждущий её. Он чист в этом желании, как вода в купели. Гретта накрывает пальцами его теплые губы. Всё внешнее хладнокровие и ужас, который он может вселять, разбиваются горячими осколками, когда она касается его. Брамс словно просыпается от тяжелого и темного сна и тянется к ней, свету, сам начиная излучать тепло и жизнь. В такие моменты Гретта понимает, что не всё потеряно и у этого кокона мрака есть будущее.       Хилшер целует её пальцы, перехватывает рукой запястье и спускается поцелуями к плечу. Старается не надавить, не причинить боль, ведь её счастье и комфорт так важны для него. Гретта слабо стонет, когда губы доходят до шеи, когда приоткрываются, давая волю зубам, легко впивающимся в кожу. Приятная боль волной разливается по телу, заставляя хотеть большего, поддаваться вперед.       Возможно, она когда-нибудь и всадит ему нож в горло, разрывая этот порочный круг и освобождаясь от темного влияния, но сейчас она хочет лишь его руки на своем теле и поцелуи, сводящие с ума.