Bury me in your memory.

Каждый, в этой жизни хочет во что-то верить. В себя, в людей, окружающих его, во что-то высшее. И каждый, представляет это высшее по-своему. Ким Чонсу – житель, но не простой, деревни, находящейся «у черта на куличиках», как бы это назвали сейчас. Почему не простой? Он – Ересиарх. Или, если проще, своеобразный «батюшка». Чонсу – очень уважаемый человек, у себя в деревне. Все повинуются ему, и слушаются беспрекословно… Почти все. Вторник. Четвертое мая, плавно переходящее в пятое. В церкви, находящейся чуть поодаль деревни, проходит служба. Зачитывая, в очередной раз, мантру-молитву, Чонсу разделяет тушу, ранее пойманной косули. Черное одеяние покрылось более темными пятнами, а под ногтями собралась темнеющая кровь; со лба, в окровавленное месиво, падают капли пота. Вытащив, из туши позвоночник, Ким радостно улыбнулся, убрав со лба влагу. Обессилено упав на колени, Чонсу откинул в сторону орудие труда, да так, что оно отлетело в проход к алтарю, вниз к ступеням, с силой ударившись об пол. Подняв глаза на изуродованную статую Христа Спасителя, над алтарем, Чонсу, сложив руки вместе, и слегка опустив голову, принялся молиться, упрашивая бога – Йом-бу, смиловаться и благословить Его последователей. Забываясь в почестях и умолениях, Чонсу не замечает, как дверь в церковь слегка приоткрывается, и в неё протискивается щуплый парень, на вид лет 19-20. Темные волосы, причем достаточно таки длинные, для парня, слегка растрепанны. На руках мозоли. Одет он в похожую на ту, что сейчас на Чонсу, темную одежду. Короткими, но уверенными шагами парень продвигается к Чонсу. Подойдя ближе, парень садиться на ступеньку, сразу за Кимом, аккуратно, чтобы не напугать его, кладет бледные ладони на спину, рядом друг с другом, и на них же голову, слегка облокачиваясь на Чонсу, вторя его тихому шепоту. Прикрыв глаза, словно в трансе, парень продолжал сидеть.  Спустя час, а может и больше, усердных молитв, Чонсу опускает руки, поднимая голову на все ту же статую.  — Благословите нас, прошу. Это знак, для парня, о том, что служба окончена. Темноволосый встает, и чуть отступает назад, пряча руки за спину. Чонсу поворачивает на него голову, в очередной раз изучая глазами до боли знакомую фигуру. — Ты должен отдыхать, почему ты пришел? К тому же нельзя приходить пока я– — Мне стало скучно без Вас. …  Чонсу, наконец-то, поднялся и приблизился к парню. Взяв его руки в свои, Чонсу, с максимально серьезным лицом, посмотрел ему в глаза. — Тебе запрещено входить сюда после наступления ночи. Ты же знаешь, но все равно приходишь, используя в качестве отговорки фразу «мне скучно». Ты понимаешь, что так нельзя? А если в тебя вселиться Оно, что приходит трапезничать? Джисок, ты осознаешь неправильность своих действий? С каждым словом, Чонсу словно приближался ближе к лицу Джисока, изредка кидая короткий взгляд на его руки, что Чонсу все это время нежно сжимал и поглаживал, то на его губы, что выглядели невероятно красивыми и пухлыми.  Выслушав поучения старшего, и главного, Ересиарха, Джисок нелепо улыбнулся. — Не вселится. Оно не берет таких, как я… Неугодных Вам. «Прошу, не говори так» — Пронеслось в мыслях Чонсу, но тот лишь недовольно вздохнул, и, отпустив руки Джисока, поднял с пола свой 'инструмент', кровь на котором уже загустела и успела застыть, и направился к выходу. — Надо закончить с 'пищей'… Поможешь? — А кто, если не я? Оба посмеялись, выйдя на улицу и направившись большому к кострищу. *** Пусть для 'готовки' косули, не нужно разжигать огромный костер, все равно его хватает для того, чтобы свет от него, освещал обоих парней. Пока Джисок, смотрел на огонь, в мыслях повторяя слова выученной, до боли в языке, молитвы. Чонсу смотрел на него.     Джисок и Чонсу были знакомы с самого детства. Отец Чонсу был прошлым Ересиархом, а родители Джисока были его помощниками. С рождения, у обоих, жизнь не задалась от слова совсем. • Родители Джисока, пускай и относились к нему с заботой и любовью, но предпочитали Высших ему. Проводя дни в храме, они забивали болт, на маленького ребенка. А когда не забивали, то промывали тому мозги, говоря ему, что он – лишь будущая пища, для Высших. Джисок вырос со знанием того, что вскоре он умрет за и для Богов. Единственным успокоением в этом мире, для Джи, являлся Чонсу. Которого он безмерно уважал еще с детства, так как родители сказали ему, что если Джисок не будет так делать, то Боги его не простят, ведь Чонсу – их проекция на земле. • С дества, родители, с бешеным фанатизмом, смотрели на Чонсу, как на дар Высших. Скорее не любя его, а боготворя, и одновременно желая сжечь заживо – сделать 'пищей', для все тех же Высших. В возрасте около пяти лет, у мальчика на глазах, принесли в жертву его Мать, что так желала вознестись к Серафимам и Йом-бу. В двенадцать, Су, по просьбе своего отца, поступил с ним так же, как и он ранее со своей женой–матерью Чонсу. Не познав привычной обычным людям любви, Чонсу не знал об этом. А знал лишь об аморальном обожании, что, пытался всеми силами, отдать и показать Джисоку, в которого был безумно влюблен.  *** Четверг. Тринадцатое мая. Полдень. Скоро придут люди, чтобы выслушать проповедования Главы.    Уже в храме, Чонсу стоит на коленях, на уже привычном для него месте, и смотрит на Джисока, что стоит перед ним, закрывая собой статую. Будь на месте Джи кто-нибудь другой, ему бы уже переломали ноги, но Чонсу терпеливо ждет, когда Джисок отойдет. А тот, в свою очередь, поворачивается лицом к Чонсу, подходит ближе, и нежно улыбаясь поднимает его лицо вверх, на себя, предварительно аккуратно положив руки ему на щеки.  Сердце начинает бешено бится, в глазах словно темнеет, а разум затмевается. Секунда размышлений, и, в голове у Чонсу что-то щелкнуло. Оно. Чонсу глазам и мыслям своим не может поверить. Дыхание сбивается и Чонсу резко поднимается, подходя максимально близко к Джисоку, с обожанием в глазах, рассматривает его, чуть ли не впиваясь взглядом. — Хааа… Не могу поверить… — Парень сжимает руки Джисока, все еще находящиеся на его щеках; да так сильно, что они немеют, становясь еще бледнее, из-за отсутствия подачи крови. Джисок кривится от неприятных общущений. — …Чонсу? Чонсу было уже хотел продолжить, как его перебил звук открытия дверей сзади. Люди пришли к нему. А у него, для них, прекрасная новость. Когда все уселись на места, и подняли завороженные взгляды на Чонсу, и Джисока, что все это время был рядом с ним. Морально подготовившись, Чонсу взял Джисока за руку и сделал шаг вперед. — Внемлите! Великодушные Серафимы появились на земле! — Чонсу резко дернул рукой, притянув Джисока к себе, и продолжил — в его теле! Толпа затихла. Некоторые были шокированы, но не настолько сильно, насколько Джисок. От внезапного, достаточно таки серьезного заявления, у того подкосились ноги и неистово зашумело в голове. Джисок обессилено рухнул на пол. Далее, для него, все было как в тумане. *** Последующие пару недель, Джисока, словно хрупкую статуэтку, держали в церкви, и приходили на него полюбоваться, избегая его взглядов, ведь, Великие Серафимы, воплощенные в его теле, видели грешных насквозь. Приносили Джисоку еду раз в пару дней, но, как ему самому казалось – этой еды не хватало. В какой то день, ближе к ночи, Чонсу пришел без чего либо – без еды, воды и т.д. По обычному подойдя к Джисоку, взяв его руки в свои, перед этим покрыв их своими поцелуями, Чонсу с все таким же обожанием смотрел на Джисока. — Что Вы хотели? — … Пригласить… Тебя… К себе… — В… каком смысле?  Щеки Чонсу чуть покраснели. Он положил руку на затылок Джисока, таким образом слегка притянув его к себе, и шепнул ему что-то на ухо. От чело щеки Джисока, тоже приобрели слабый румянец. — Ох… Н-ну… Впринципе я согласен… *** Жар двух тел сумасшедше бил в голову, отгоняя все лишние мысли прочь. Тяжелое дыхание часто прерывалось, заглушаясь поцелуями. Чонсу руками исследовал худое тело Джисока, пока тот, в попытках чуть привстать на руках, все равно оказывался внизу, словно подмятый под еще более болезненно-худое тело старшего. Чонсу жадно, будто собственнически, целовал и кусал уже слегка опухшие губы Джисока. Тот, в свою очередь, в перерывах между поцелуями, точно также как и Чонсу, жадно целовал его шею и ключицы, попутно касаясь холодными, не смотря на практически горящее тело, руками его торса. От каждого поцелуя Чонсу вздрагивал. Он и мечтать не мог о том, что его тела будут касаться чьи-то губы, тем более губы Джисока, которого он провозгласил божеством. Невероятно. Хриплые и тихие стоны изредка переходили в мычание, что появлялось в результате прикосновений губ Чонсу и Джисока. — Джисок… — в перерыве между очередным поцелуем прошептал, словно промурчав, Чонсу, — позволь мне слиться с Тобой… Прошу… Джисок слабо кивнул, словно говоря «Да». Горящие глаза Чонсу, наполненные невдекватным, как Джи показалось, обожанием – было последним, что смог адекватно процедить сквозь себя мозг Джисока, опьяненный всей той невиданной лаской, перед тем как парень полностью отдался похоти и Чонсу. *** Четверг. Семнадцатое июня. — Просим Вас… Выслушайте нас… — И слышать ничего не хочу! это богохульство! Как, вы не можете верить в своего же бога!? — Н-но… Он не бог… … — Он слишком красив, чтобы им быть, разве… Разве Вы не читали священные писани– — Хватит! — Рявкнул Чонсу, да так громко, что эхо отразилось от стен церкви и ушло вверх, под купол. Испуганные и огорченные последователи быстро покинули помещение, оставив Чонсу одного.  Дело в том, что ему уже как три с половиной декады твердят о том, что Джисок – лжец, воспользовавшийся священной верой и именем Великих Серафимов, чтобы получить уважение. Чонсу, конечно, подобные домыслы не нравились, он все так же продолжал боготворить Джисока, холя его и лелея, потакая всем его желаниям и прихотям, но… Фраза, с упоминанием священных писаний, все же вызывала у него страх и сомнения. В священных книгах говорилось, что «Каждый, в чью душу снизойдет дух Великих Серафимов, примет облик, что будет отпугивать и святых, и грешных от бренной-благословленной оболочки», а Джисок же, наоборот, имел внешность, которая привлекала всех. Покачав головой, Чонсу, в очередной раз за день, обратился к той самой статуи. Тяжело вздохнув, парень направился на поиски Джисока. Не успев выйти из церкви, Чонсу увидел Джисока, что шел вдоль дороги к священному сооружению с какой-то девушкой… Сердце снова начинает бешено бится, а в глазах снова темнеет. Чонсу быстро заходит обратно в церковь, с силой захлопывая за собой дверь. В голове что-то щелкнуло… Нет, даже переклинило. *** Пятница. Двадцать пятое июня, плавно переходящее в двадцать шестое. Джисок стоит у изуродованной статуи, прислушиваясь к треску свеч.  Дверь в храм чуть приоткрывается, и в её проеме появляется Чонсу. Тот тяжелыми шагами, подходит к Джисоку сзади. Подойдя на нужное расстояние, парень кладет темноволосому свободную руку на плечо. Джисок слегка вздрагивает и поворачивает голову на Чонсу. Привычно, для обоих, Джисок тепло улыбается блондину и ненавязчиво интересуется – почему это он опоздал на службу. Игнорируя вопрос Джисока, Чонсу задает свой. — Зачем Ты мне врал? — Голос Чонсу дрожит. Он полон обиды и ненависти, но в то же время грусти и жалости. — О чем Вы? … Чонсу толкает Джисока с силой, да так, что тот с глухим звуком ударяется об постамент, на котором стоит статуя, теряя сознание. Чонсу, ни капли не сомневаясь в правильности своих действий, поднимает ввысь топор, что принес с собой, и разбивает им грудную клетку темноволосого. Продолжая это делать, каждым ударом все сильнее и сильнее превращая хрупкое тело в кровавое месиво, Чонсу слышит гадкий шум в ушах. В глазах становится все темнее, а из них же, крупными каплями выпадают слезы, что падают вниз. Шум с каждой секундой нарастает, словно превращаясь в монотонное повторение одной и той же фразы – «God is coming». Обессилено падая вниз, в кучу крови, Чонсу поднимает глаза на статую, что плачет, хороня его тут, в священном месте. Чонсу отключается. Серафимы пришли.