Шуба для Рудбоя

Момент, когда вместо теплого худака с капюшоном на нем оказывается чужая шуба, Рудбой как-то пропускает. Может быть, виной всему накопленная усталость, а может, количество выпитой текилы. А может, и то и другое вместе. Шуба, надетая на голый торс, приятно холодит шелковой подкладкой вспотевшую кожу. Пушистый ворс мягко скользит под пальцами, и он какое-то время бездумно гладит левый рукав ладонью, залипая на ощущениях. Под ухом бубнит Мирон, опять что-то о работе, и внутри от каждого слова разливается тоска. Хочется спрятаться целиком под это шубой, накрыться ей, будто маскировочной сетью посреди леса. Чтобы потеряться, проебаться, исчезнуть. Всего слишком много. Он любит работать, блядь, да он способен ебашить сутками напролет, но люди утомляют. Они везде, в студии, в барах, на улицах, в концертных залах, гостиницах. Чужие лица смазываются, голоса сливаются в единый гул, действующий на нервы. Когда-то ему казалось, что его можно грузить бесконечно. Накидывать сверху дел, еще и еще, ответственности за других людей, что в этом можно потеряться, отвлечься от мыслей в собственной голове, не дающих спать ночами. И частично это работало. Но напряжение внутри искрилось все сильнее, грозя вот-вот ебнуть. Что-то нужно было с этим делать. —Вань, так ты едешь с нами? — Мирон кладет руку на его плечо, заставляя вынырнуть в реальность. Рудбой качает головой, пытаясь незаметно отодвинуться. Ему неприятны чужие прикосновения, даже сквозь слой шубы. Хочется сбежать, буквально, выйти из бара и бежать, куда глаза глядят. Чтобы холодный зимний воздух резал горло, а подошвы кроссовок мерно стучали по замерзшему асфальту. Но количество выпитого позволяет ему разве что съехать по дивану в угол столика и подпереть голову рукой. — Ладно, если что, звони. — Мирон сует деньги в счетный стакан за себя и за кого-то еще, Ваня перестал следить за окружающими еще часа полтора назад, и уходит. За ним потихоньку тянутся остальные. Становится легче дышать, но напряжение, скопившееся в каждой ебаной клеточке тела, никуда не уходит. Обычно помогает подраться, или трахнуть кого-нибудь, чтобы избавиться от этого состояния хотя бы ненадолго. Но сейчас даже одна мысль об очередной фанатке вызывает тошноту. Бар все еще полон людей. Играет музыка, над столиками свисают оранжевые лампы, в полумраке движутся тела, кто-то танцует. Официант с несколькими разномастными коктейлями на подносе, свободной рукой ставит перед ним стакан с чем-то мутным, наполненный льдом. На молчаливый вопрос только бросает "лимонка с сахаркой" и уходит работать дальше. Рудбой провожает его взглядом и кладет в кучу налички в стакане косарь сверху. Ненавязчивая забота оказывается приятной. В голове после выпитой воды слегка проясняется, хочется курить. В кармане шубы находятся его же сигареты, и жестами показав ближайшему официанту, куда он уходит, и что скоро вернется, Рудбой тянет на себя входную дверь. Возле бара тихо и практически безлюдно. Морозный воздух лезет под шубу, лижет холодом живот, заставляя затвердеть соски. Неловко запахнувшись, Рудбой чиркает колесиком зажигалки и затягивается. — Какие люди и без охраны, — знакомый голос звучит буквально над ухом, заставляя вздрогнуть от неожиданности и резко обернуться. Рядом стоит головная боль Мирона — Гнойный или Слава КПСС, или Соня Мармеладова и еще миллион его причудливых альтер эго. Но выглядит он скорее дружелюбно, слегка покачиваясь на ветру и щурясь, оглядывает его с головы до ног. — Пиздатая шуба, репер Охра. —Спасибо, — Ваня почему-то не торопится свалить. Будто вот так стоять и вместе курить с идейным соперником своего друга — абсолютно нормально. Но неожиданно его присутствие не раздражает, и не грузит. Скорее слегка будоражит, потому что нет ни малейшего представления, что сделает или скажет тот в следующую минуту. — А где вся ваша королевская свита? — интересуется Слава, стряхивая пепел на землю и слегка сдвигаясь в сторону, за выступ, куда не задувает ветер, и будто бы приглашая следом. Ваня послушно шагает, снова оказываясь рядом, странно близко, про себя задаваясь вопросом "а что, блядь, вообще происходит?". — Съебали все. — Могу составить компанию. В бар они возвращаются вместе. Сначала Рудбой держится настороже, но не следует ни единого вопроса про Мирона, про всю их компанию, ни одного подкола или шутки, и он расслабляется. Они пропускают еще по паре шотов, слизывая соль с холодного стекла и закусывая кислым лаймом, текила накладывается на никотин, а Слава оказывается неожиданно приятным собеседником. Он внимательно слушает, задает вопросы, и кажется, слышит больше, чем произнесено вслух. Наклоняется ближе, задевает под столом коленом. Отодвинуться почему-то не хочется. И в какой-то момент Рудбой, как под гипнозом, выкладывает все. Он говорит, сам не зная, почему, но с каждым словом становится чуть легче. Слава слушает, склонив голову на бок, и его взгляд становится все более задумчивым. Колено под столом снова касается его, рудбоевской, ноги, но на этот раз не исчезает, остается прижатым вплотную к бедру и жжет сквозь плотную ткань спортивных штанов. — Кажется, я знаю, что с этим делать. Пей. Рудбой слизывает дорожку соли, опрокидывает алкоголь в себя, закусывает лаймом, на мгновение зажмурившись. И в следующую секунду чувствует, как диван проминается под чужим весом, а горло сжимает горячая ладонь, прижимая его к стене сзади. Распахнув глаза, он встречается взглядом со Славой, который вглядывается в его лицо, будто в поисках чего-то определенного. В голове нет ни одной мысли, руки повисли безжизненными плетьми вдоль тела, хотя при желании он мог бы легко оттолкнуть парня. Но желания нет. — Не думай, — кажется, Слава увидел то, что хотел, потому что пальцы вдруг сжимаются сильнее и рот накрывают чужие губы. Влажный язык проскальзывает внутрь, подчиняя, лаская, разгоняя возбуждение по венам. По коже бегут мурашки, шелковая подкладка липнет к вспотевшей спине. Пальцы на шее то сжимаются сильнее, то чуть разжимаются, подчиняясь какому-то своему ритму, язык скользит по губам, оставляя мокрый след, и снова внутрь, сплетаясь с его языком. Тело становится ватным, тяжелым, а голова абсолютно пустой. Когда поцелуй заканчивается, Рудбой инстинктивно дергается следом, не желая возвращаться в реальность. — Поехали. — Слава тянет его за руку, и Ваня, погруженный в свои ощущения, бездумно следует за ним. Он пропускает все, и как тот расплачивается за счет, как вызывает такси, как они оказываются внутри, на заднем сидении. Чувство разжатых тисков контроля пьянит хуже алкоголя. Когда не нужно за всем следить, что-то решать, куда-то ехать, с кем-то разговаривать, что-то выстраивать, делать. Когда вообще не нужно ничего. Это было похоже на приход, но тот отбирал контроль, не давая точку опоры. А тут она есть, эта точка, сидит рядом, сжимая большой ладонью его колено. И Рудбой не хочет думать. В пустой квартире хочется с порога наброситься, снова с разбега окунуться в состояние невесомости и пустоты. Но Слава не дает, отправляет мыть руки, затем сам идет следом в ванную. Встает рядом, прижимаясь плечом, приводит в чувство зависшего рядом с горячей водой Рудбоя. Что-то говорит об остатке контроля над ситуацией, говорит о пресловутом "светофоре", говорит что-то еще. Рудбой слушает в пол-уха, и замерев следит, как мыльные пальцы скользят по его ладони, дразня чувствительную кожу. Следит, представляя как эти пальцы скользили бы по его члену, мокрому от смазки. Сзади прижимается чужое тело, сквозь одежду упираясь в задницу вставшим членом, но он знает, что с ним ничего не сделают против воли, поэтому не пытается вернуть контроль. Слава одного с ним роста и комплекции, что редкость, и он позволяет себе вжаться задом в чужой пах, прижимаясь, и откинуть голову на плечо. По его рукам в раковине все еще стекает горячая вода, а чужая мокрая ладонь легко скользит по голому животу вверх, по ребрам, груди, задевает по очереди оба соска, оставляя влажные следы. Член в штанах ноет, требуя внимания, и не выдержав, Рудбой стягивает чужую руку вниз, к паху. Ладонь сжимается, гладит, проводит вверх-вниз, снова сжимает, и Рудбой задушено стонет, подаваясь бедрами навстречу ладони, и следом назад, на чужой стояк. Перед глазами все мажет, ноги дрожат, отказываются держать, и он мешком оседает в чужие руки. Пока его с трудом ведут к кровати, что кажется, длится несколько часов, или пару секунд, Слава спрашивает, как он себя чувствует, и получив заплетающееся "зеленее не бывает", удовлетворенно кивает. Почувствовав спиной горизонтальную поверхность, Рудбой выпутывается из шубы, штанов, и выдыхает. Простыни мягкие, приятные на ощупь, прохладные, и вся в целом обстановка ощущается так, будто вместо соли на текиле он лизал кристаллы мдма. Он ловит чужой голодный взгляд, и дергает Славу на себя, заставляя опуститься сверху. Его придавливает чужим немаленьким весом, руки оказываются зафиксированы над головой, и это давление будит внутри давным давно забытое желание подчиниться. Талию обхватывает рука, сдавливая, в губы снова впиваются чужие, и Рудбой отключается от реальности. Пропадает. Когда острые зубы смыкаются на шее, а под веками мелькают искры, все, что он может - это одобрительно застонать, вжимаясь членом в чужой пах, потираясь, качаясь на волнах одуряющего возбуждения. Боль добавляет градуса, это он понимает быстро, и вжимает чужой рот в свое горло, заставляя кусать сильнее. Рука гладит его бока, чередуя поглаживания кончиками пальцев, боль от царапания ногтями, сладкие импульсы от железной хватки до синяков. В какой-то момент Слава переворачивает его, одуревшего и потерявшего ориентацию в пространстве, на живот, ставит раком и прижимается сзади, на миг накрывая собой. По спине скользят смазанные поцелуи, горячие ладони, растирающие кожу круговыми движениями. Прикосновения спускаются ниже, руки стягивают белье, высвобождая стоящий колом член. Хочется заскулить и опуститься на простынь, потереться, и чтобы легли сверху, раствориться в пространстве и чужом теле. Но сильные руки не дают, держат, только растирают ягодицы так, что они начинают гореть. — Кто же знал, что ты такой, — вкрадчивый шепот на ухо пускает мурашки вдоль позвоночника, и на зад с громким шлепком опускается тяжелая ладонь. Из груди вырывается животный стон и сознание проваливается куда-то на уровень ниже. Снова шлепок, отдающийся возбуждением во всем теле. И еще. Еще. С каждым шлепком боли становится все меньше, она уходит куда-то на задний план, а затем пропадает вовсе. Только ритмичные удары, жар, расползающийся по всему телу, чужая ладонь как единственный якорь, и ускользающее ощущение собственного тела. Уводящее туда, где нет ничего, и в этом небытие так хорошо и спокойно, что хочется остаться здесь навечно. Звуки ударов словно маятник, погружающие в транс все глубже. Туда, где все проблемы исчезают. Где нет его самого, где только пустота и состояние блаженства. Где он и есть блаженство. И на самом пике, когда выдерживать удовольствие уже нет сил, он отключается. Рудбой приходит в себя под боком у Славы, плотно заключенный в кольцо рук и ног, и укрытый одеялом. От бывшего напряжения не осталось и следа, внутри спокойствие, снова ощущение внутренней опоры и удивительная легкость. — Охуенная шуба, надевай ее иногда, — неслышно шепчет Слава ему в ухо. Рудбой, хмыкнув, засыпает, утыкаясь носом в чужую теплую шею, зная точно, что наденет эту шубу в самое ближайшее время.