Чревоугодие

Мускаритовые глаза с вертикальным зрачком медленно скользят по осунувшейся фигуре. Светлые, почти золотые волосы, аккуратная грудь, мягко переходящая в стройную талию… Лёгкое платье ненавязчивого зелёного оттенка едва касается бёдер, как будто ткань и сама стесняется прикасаться к её телу. Руки неуверенно сложены за спиной — тонкие, чуть подрагивающие пальцы цепляются друг за друга. Потупленный взгляд васильковых глаз, курносый нос, аккуратные губы — нежно приоткрытые, будто вот-вот прошепчут просьбу. Или... примут поцелуй. Идеал, доведённый до совершенства. Живой, тёплый, совершенно человеческий. И оттого — ещё более желанный. Растоптать. Разорвать это нелепое платье в клочья, сорвать с неё хрупкий образ добродетели. Заставить склониться, покориться, замереть под рукой. Сделать своей — полностью, без остатка. Или… прижать. Обнять. Спрятать от всех взглядов, от мира, от боли. Уговорить, успокоить, поцеловать в висок и прошептать: «Ты в безопасности, никто не тронет тебя. Я не позволю». Закрыть в этом кабинете, на семь замков, дабы ни один взгляд больше не омрачил её света. Такие амбивалентные мысли — тёмные, путанные — часто посещали княжну. Но, обладая непреклонным самоконтролем, годами оттачиваемый, как лезвие клинка, она неизменно сохраняла маску равнодушия в присутствии юной служанки. Ни один мускул на её лице не выдавал внутреннего шторма. Иногда в её взгляде вспыхивают златые искры — краткие, болезненные проблески того, что она не должна чувствовать. Эти искры рвутся наружу, будто пламя, пробившееся сквозь трещину в каменной кладке. Но искры гаснут — их поглощает глухая, почти жестокая тьма контроля. И всё же… она знает: долго так не продлится. Маска треснет. Жажда сожжёт. Это даже не влечение — нет. Это что-то глубже. Более искривлённое в своём происхождении. Нечто хищное, наполовину инстинктивное, на другую обречённое. Как если бы сама природа решила испытать её на прочность, послав в дом существо, столь хрупкое … столь притягательное. Почувствовав на себе тяжесть взгляда, девушка едва заметно отступает — словно пугливая дичь перед хищником. Пятится к книжной полке, и, дрожащими руками, принимается стирать с неё пыль. Неловко, неуклюже, как будто впервые держит в пальцах тряпку. Надеется — глупо, наивно — что угасающий интерес в глазах бессмертной вот-вот иссякнет. Что, если просто двигаться, что-то делать — всё рассеется. Станет обычным. Морана, не прерывая наблюдения опускается в кресло. Словно королева, оценивающая драгоценность, она неспешно подносит кубок к губам, позволяя капле вина растечься по языку. Вино тёплое, терпкое, но ей всё труднее различать вкус. Взгляд скользит за изгибом спины златовласой — медленно, сдержанно, но неумолимо, как острие ножа, притрагивающееся к коже. Она ощущает — не видит, не слышит, именно ощущает, — как дрожь проносится по позвоночнику девушки. Словно стая муравьёв, несущих тревогу. В каждую клетку внедряется первобытный, ничем не объяснимый холод. Тело подсказывает — опасность. Но служанка не дрожит. Она держится. Пока что. Это не просто наблюдение. Это битва. Сражение за свободу. За волю. За возможность остаться собой. Только вот… Навья владычица не проигрывает. Она не знает, что это такое. В её мире нет равных, только подчинённые или мёртвые. А для неё всё это даже не война. Это забава. Фарс. Потешная борьба декоративной птицы, которая, сама того не ведая, уже давно заперта в клетке. В золотой. Прекрасной. Без замков. Потому что они и не нужны. Выхода всё равно нет. «Забавно… — мысленно усмехается княжна. — Она всё ещё не поняла. Всё ещё трепыхается. Как мило». — Свободна. — холодно бросает Морана, небрежно махнув рукой. Иванка склоняет голову и молча выходит. Медленно, не позволяя себе ни дрожи, ни суеты. Страх уже отступил, уступив место чему-то другому. Притуплённому, но прочному. Она научилась — держать себя в руках. Научилась притворяться. А вот Морана — нет. Она застывает в кресле, словно мраморная статуя, с кубком в руке. Тонкие пальцы сжимают бокал слишком сильно — на грани того, чтобы стекло не треснуло.Наклонив голову, она вглядывается в вино, словно в омут. «Ещё месяц назад я нашла её в лесной чаще… Почему тогда она привлекла моё внимание? Таких лиц — тысячи. Такие тела — не редкость. Почему именно она? Что во мне разбудило её присутствие?..» Непокорность? Возможно. Но таких хватает. — Или ты не знаешь? Или не хочешь знать? — голос звучит изнутри, вязкий, насмешливый, как болотная тина. Он скользит по сознанию, как яд по венам. Демон внутри давно проснулся, давно живёт в ней, и с каждым днём всё глубже впивается корнями в суть её сущности. — Признай. Её запах сводит с ума. Даже меня, почти бесчувственное существо, он зацепил. Тепло её кожи, взгляд, дерзость… прекрасная комбинация, согласись. Ты хочешь увидеть её страх. Хочешь увидеть, как в её глазах рождается ужас — когда она поймёт, кто ты есть на самом деле. Морана зажмуривает глаза. Мышцы на лице подёргиваются. Голос обволакивает разум, навязчивый, как песня, которую невозможно забыть. Он тянется изнутри, как змея, обвивая шею. И ведь он прав. Она это знает. Но слушать — унизительно. Она больше не уснёт этой ночью.