Горький уксус Лань Чжаня...

В сумрачном великолепии залы Облачных Глубин Лань Чжань словно воплощал собой сдержанную бурю. Золотой отблеск его глаз, обычно спокойных, теперь полыхал ревнивым пламенем. Вэй Ин, его Вэй Ин, дарил всё своё внимание и лучезарную улыбку чужому лицу, вонзая в сердце Лань Чжаня острые кинжалы боли. Кулаки Лань Чжаня сжались до побелевших костяшек, ногти впились в ладони, но физическая боль была лишь бледным отголоском той, что терзала его изнутри. "Почему он смотрит на неё? Почему слушает её пустые речи? Почему не прервёт этот бессмысленный разговор, чтобы подойти ко мне? Неужели она настолько интересна, что он не видит моей муки, не чувствует моей ревности?" – вихрь этих мыслей кружил в сознании Лань Чжаня, грозя разрушить хрупкую крепость самоконтроля. "Он мой! Только мой!" Терпение иссякло, словно вода в пересохшем русле реки. Подобно хищнику, крадущемуся в тени, Лань Чжань, шаг за шагом, неумолимо приближался к Вэй Ину. — Лань Чжань? – Вэй Ин обернулся, на его лице ещё играла тень улыбки, но в глубине глаз уже мелькнула искорка предвкушения, увидев бурю в глазах Лань Чжаня. "Повёлся? Злишься теперь?" – пронеслось в его лукавом сознании. Не говоря ни слова, Лань Чжань грубо схватил Вэй Ина за запястье, его хватка была почти болезненной. Не давая опомниться, он потащил его за собой, прочь от любопытных глаз. Они ворвались в Цзинши, и дверь с оглушительным стуком захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. — Что случилось, Лань Чжань? — спросил Вэй Ин, в голосе звучало скорее игривое любопытство, чем тревога. Лань Чжань, словно одержимый, резким движением сорвал с себя лобную ленту, символ его сдержанности, и, в мгновение ока, обмотав ею запястья Вэй Ина, подвесил его к потолку, лишив свободы. Лишь кончики пальцев ног едва касались пола, заставляя тело мучительно напрягаться. В глазах Вэй Ина застыл немой вопрос, смешанный с волнующим предчувствием. — Ты мой, – прошептал Лань Чжань, его голос охрип от сдерживаемой страсти, едва различимый в тишине, словно рык хищника, предвкушающего добычу. Он подошёл вплотную, его пальцы, скользнули к поясу Вэй Ина, распутывая узел. Ткань ханьфу, а затем и нательная рубашка, и штаны поддались с треском, обнажая кожу, словно раскрывая запретный плод. Развернув Вэй Ина спиной к себе, Лань Чжань сбросил свой пояс и ханьфу, спустил штаны, освобождая свой набухший от желания и истекающий сладострастной влагой член, прижался к нему всем телом, его каменная твёрдость опалила жаром, словно клеймом собственности. — Только мой. И ничей больше. Вэй Ин попытался что-то сказать, но Лань Чжань не дал ему и шанса. Он поднял колени Вэй Ина и вонзился в него с яростной силой, грубо и властно, словно стремясь навсегда запечатлеть своё право, выжечь его на коже, вписать в саму его суть. Губы Лань Чжаня обрушились на шею Вэй Ина в поцелуе, больше похожем на укус, словно метка зверя на своей добыче. Волна боли, смешанная с невольным удовольствием, пронзила тело Вэй Ина, вырвав из его груди стон, полный страстного подчинения. Лань Чжань не останавливался. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение было направлено на то, чтобы напомнить Вэй Ину, кому он принадлежит, чтобы вбить это в его плоть, кровь, сердце и сознание, чтобы он навеки запомнил вкус этой ночи. — Лань Чжань, пожалуйста… – выдохнул Вэй Ин, его голос дрожал, но в нём не было мольбы остановиться. Скорее, это было признание, отчаянная просьба, чтобы Лань Чжань вытрахал из него всю душу, чтобы сперма Лань Чжаня переполнила его до краев, чтобы он сорвал голос от многократных оргазмов, и не мог подняться на ноги несколько дней. Лань Чжань не ответил. Он развернул лицо Вэй Ина к себе и впился в его губы, терзая их с неистовой, первобытной страстью, словно стремясь испить до дна всю его сущность. Он углублял толчки, его движения были резкими и безжалостными, но в каждом из них читалась безумная любовь, ревность, пожирающая его изнутри, страх потерять его. Вэй Ин кричал, его тело извивалось в агонии наслаждения, но он не желал, чтобы это прекращалось. Он был его, только его, и ничто в этом мире не могло изменить этого факта. Сознание Вэй Ина тонуло в зыбкой пелене боли и наслаждения. Он чувствовал, как его тело содрогается, как каждая клеточка отзывается на прикосновения Лань Чжаня. В этом акте страсти, таком диком и необузданном, он видел не только ревность, но и безграничную, всепоглощающую любовь, тот страх потери, который терзал душу Лань Чжаня, словно голодный зверь. Он понимал, что за маской сдержанности и спокойствия скрывается океан чувств, бушующий и готовый вырваться на свободу, подобно цунами, сметающему всё на своем пути. Лань Чжань чувствовал, как тело Вэй Ина сдаётся под его натиском, как в каждом вздохе, в каждом стоне звучит признание его власти, как дрожит его плоть под его прикосновениями. Но это была не просто власть, это была неутолимая жажда быть единственным, кто занимает мысли и сердце Вэй Ина, этого своенравного, непокорного, непостижимого человека, словно ярчайшая звезда в его некогда тёмной вселенной. Лань Чжань вкладывал в каждое движение всю свою душу, всю ту любовь, которую он так долго хранил в себе, боясь её проявить. Он трахал и трахал Вэй Ина, не в силах насытиться им, словно путник, нашедший источник живительной влаги в бескрайней пустыне. Когда всё закончилось, Лань Чжань освободил Вэй Ина от пут, и тот медленно покачнулся, обессиленный и дрожащий. Лань Чжань подхватил его на руки, прижимая к себе, словно к единственному спасению, словно к якорю, удерживающему его от падения в бездну отчаяния. В глазах Вэй Ина не было ни обиды, ни страха, лишь любовь и понимание, словно два зеркала, отражающие друг друга. Они лежали, сплетённые в объятиях, их дыхание было прерывистым, а сердца бились в унисон, словно два барабана, отбивающие один и тот же ритм любви. — Лань Чжань, — прошептал Вэй Ин, его голос был хриплым и слабым, словно дуновение ветра, — Я твой. Всегда. Без остатка. Лань Чжань крепче прижал его к себе, чувствуя, как тепло чужого тела согревает его изнутри, словно возвращая к жизни после долгой зимы. Слова Вэй Ина были словно бальзам на израненную душу, утоляя многолетнюю жажду взаимности, словно долгожданный дождь, орошающий иссохшую землю. Он знал, что его действия были продиктованы безумной ревностью, но в глубине души надеялся, что Вэй Ин понимает его, что за маской сдержанности скрыты его истинные чувства. Что он боялся потерять его, боялся, что тот, кто так ярко осветил его жизнь, вдруг погаснет, снова покинет его, оставив его во тьме, в одиночестве и утрате. Тишина комнаты была нарушена лишь их прерывистым дыханием, словно шелест листьев на ветру. Лань Чжань нежно провел пальцами по спутанным волосам Вэй Ина, ощущая под пальцами шелковистость его кожи, словно лаская нежный цветок. Он чувствовал вину за причиненную боль, но и облегчение от того, что Вэй Ин был рядом, в его объятиях, такой живой и настоящий, словно доказательство того, что он не сошёл с ума. — Прости, — прошептал Лань Чжань, его голос дрогнул, — Я не хотел причинить тебе боль. Вэй Ин поднял на него свои удивительные яркие тёмно-серые глаза, как грозовые тучи, в которых не было ни упрека, ни обиды, лишь бесконечная любовь и понимание. Он прикоснулся к щеке Лань Чжаня, вглядываясь в родные золотистые глаза, в которых бушевала вина. — Лань Чжань, ты никогда не причинишь мне боль, ты думаешь, если бы я не хотел, я поддался бы тебе? Ты снова повёлся, я просто решил тебя немного подразнить, а ты уже надумал себе невесть что, — ответил он тихо, с лукавой улыбкой в уголках губ. — Знаешь, я больше всего люблю, когда ты злишься. В эти моменты ты перестаешь скрывать свою яростную, всепоглощающую страсть ко мне. И, признаться, это чертовски льстит. Словно признание в вечной любви. Лань Чжань, я люблю тебя. И ничто, слышишь? Ничто и никто никогда не отнимет мою любовь к тебе. Она принадлежит тебе навеки. Вэй Ин обвился руками вокруг шеи Лань Чжаня, притягивая его к себе в нежном, успокаивающем поцелуе, заключая его в свои объятия, исцеляя его раны. В этом поцелуе не было испепеляющей страсти, лишь тихая, всепоглощающая любовь, залечивающая душевные шрамы и раны, словно нежный бальзам. Лань Чжань ответил на поцелуй, вкладывая в него всю свою благодарность и преданность, словно клятву верности. Он чувствовал, как напряжение покидает его тело, уступая место глубокому умиротворению, словно после бури наступает долгожданная тишина. Они долго лежали в объятиях, наслаждаясь тишиной и близостью друг друга. Слова были излишни, их сердца говорили сами за себя, словно два музыкальных инструмента, играющие в унисон. Лань Чжань знал, что его страхи ещё долго будут терзать его, но теперь он был уверен, что не одинок на этом пути, что рядом с ним есть верный спутник. Рядом с ним был Вэй Ин, его свет, его опора, его вечная любовь, словно маяк, указывающий путь во тьме.