Гром и границы

      Тучи сгущались над головой, заслоняли небо, которое только вчера было ясно-ясно чистым. Солнечно-голубым, жизнерадостным, таким, каким его привыкли видеть летом. Но сейчас оно словно из старых книг о войне: черное, непроглядное, бьющее по голове с каждым мгновением все больше. Словно вся его суть кричит об опасности, что оно несет. Ветер уже не мягко касается кожи, обнимая ее свежестью и запахом зеленой листвы. Он осыпает градом холодных, обжигающих пуль, рвущих невидимо кожу до самых вен, оставаясь в них неприятным жжением, от которых неистово слезятся глаза, сливая мир в одно большое нечеткое пятно. Грозовая чернота, душившая все в округе духотой и своими когтистыми, цепкими лапами, обступала единственное светлое пятно в ее дымке: нежно-белое, облачное платье, чей подол почти рвется от ветра, бьется об ноги, полосуя их невидимыми порезами.        Но несмотря на ревущую от непонятной боли природы, что все набирала и набирала обороты, Маша не жалела о своем решении выйти в эту беснующуюся темноту. Почему? Все было как никогда просто. Она понимала, что нужна. Нужна ребятам, что ввалились к ней в дом, принося с собой холодный, ревущий ветер и беспроглядные пучки черной темноты. Конечно, они не ради забавы потревожили ее в столь поздний и не очень приятный час для прогулок, но из их бурного, не очень складного рассказа она поняла только то, что с Серым беда, что у него снова припадок агрессии. Такое с ним бывает довольно часто, сам по себе он раздражительный, уж этого у него не отнимешь, но чтоб стая почти в панике бежала к ней, словно дети малые при грозе—такое действительно впервые. Ей даже на пару мгновений стало не по себе, но это чувство, мерзкое, холодное, как болото, улетучилось так же быстро, как и появилось.        И только Маше стоило подойти к двери соседского дома, наконец прячась от воющего ветра, как голову наполнили звуки битого стекла и приглушенного стука. Значит ее внутреннее чувство, что предвещало всякую бурю, не обмануло ее. Пару раз глубоко вздохнув, давая острому ветру бушевать в легких, коза входит в дом. И, кроме темноты, она ничего не смогла разглядеть. Лишь только стоило нырнуть в эту пучину нескончаемого мрака, как ее длинные, бесшумные вены, вросшие в стены дома, успели нырнуть в ее зрачки. Где-то впереди с грохотом упала на пол мебель, что-то сродни стулу. Треснуло и заскрипело.        — Серый? — спрашивает Маша, уже привыкнув к темноте. Стоило ей отойти на шаг от двери, как под каблуком захрустело стекло. Когда-то оно было посудой, нужной ежедневно, а сейчас лишь брошенное, забытое. Да и вообще, комната не была похожа на жилое помещение: все перевернуто, разбито, бесхозно валяется на полу, смиренно принимая свою судьбу.        В ответ на ее обращение к ней обратились два темно-синих, грозовых глаза, что яростно рассматривали пришедшую. В них не было привычного дождливого, но теплого приветствия, что было своеобразной чертой волка, только непроглядная туманная дымка, что застилала их. Вместо ответа лишь бессвязное, хрипящее гортанное рычание, отдававшееся эхом по стенам. Создавалось ощущение, словно заперт с бешенным зверем в клетке, без возможности выбраться, но Маша не боялась. Она снова позвала волка, надеясь на членораздельный ответ, но вместо этого еще больше разожгла в нем потаенных бесов. Вместо слов, в нее полетела последняя целая посуда, с диким криком разбиваясь о дверь. Тысяча осколков рассыпались по полу, оставляя на нем иллюзию трещин. Если бы коза не пригнулась-осталась бы с боевыми шрамами на лице. А Серый, кажется, уже: он, пребывая в каком-то порыве злости, бьет ладонями по столешнице, полностью заполненной мозаикой из битого стекла, оставляет на ней ало-красные капли и сметает их на пол, словно отметая собственные мысли, забивающие голову полностью, не дающие протрезветь.        В голову влетает мысль, что она нужна сейчас не ребятам. Она нужна ему. Без чьей-либо помощи Серый не выберется из этого состояния. И действовать нужно немедля, пока волк уцепился взглядом в столешницу, держа пальцами ее так, что Маша уже слышала ее трещание: еще немного и рассыплется на части. Он что-то обдумывал, приводил мысли в порядок, но получалось, мягко говоря, слабо. Его каждые несколько секунд передёргивало от злости, что все еще безутешно кипела в нем, обжигая целиком и полностью изнутри. Полностью захватила его, все органы чувств. Даже его чуткий, волчий слух не улавливал громыхание за окном, почти выбивающее окна, все в нем сосредоточенно только на внутреннюю стихию. Не улавливал и тихие, сопровождаемые лишь треском стекла и скрипом половиц шаги козы. И с каждым шагом она могла все четче и четче рассмотреть самого Серого. Он сейчас — бочка с порохом: одна искра и взорвется, унося все в округе за собой. В его глазах настоящий, почти ощутимый пальцами гром, что так оглушительно воет снаружи и убийственно горит в нем самом.       Подойдя совсем близко, Маша в нерешительности рассматривала его. Она не может предугадать, как он отреагирует, если позовет, если нарушит его секундное молчание, но и коснуться его, потревожить границы, что каждый из них не решался перейти, она не могла. Поэтому она набирается уверенности и возвращает его в реальность, зовя его к себе из раздумий. И, видимо, бросила искру в порох. Глаза, которыми Серый к ней обратился, прожигали ее насквозь, не узнавая совсем. Глаза дикие, готовые тут же вцепиться в глотку, совсем не его. Именно те самые волчьи глаза, что внушали страх всем на свете, как только появлялись вдали. В темноте они пылали, светились изнутри. По венам расплылось рычание, что клокотало у него в груди, рвущееся на свободу, готовое съесть заживо любого.       Коза была готова уворачиваться от всего, что могло полететь в нее. Но не успела она сделать шаг назад, давая себе фору в движениях, как затылком ощутила всю твердость пола. Звон осколков, взбудораженных падением, взобрался в уши. Серый навис над ней, как дикий зверь над добычей, пытался рассмотреть невидящими глазами ее лицо. В свете молнии сверкнули острые клыки. Его огромные, мощные ладони, одна из которых легла на белоснежное плечо, окаймляя его алым пятном, вцепились в пол, избирая его удобной точкой опоры. Но поселить в ней страх он так и не смог. Усталое хрипение смешивалось с диким ветренным воем на улице, что бил в окна, царапал их когтистыми пальцами, прорезал узоры. Теперь Маша ясно видит темные, волчьи глаза, которые в пустоте блестели грозовыми вспышками. Свою белую, тонкую руку она кладет Серому на щеку: с разбега прыгает через границу, устоявшуюся сквозь многие часы разговоров. Тучно-синие глаза метнулись к ее пальцам. Кажется, еще секунда и он откусит ей ладонь, но козе все равно, пусть будет так. Если это вернет Серого из забытья, то она готова заплатить собственной кровью.       Но ничего не последовало. Ни боли, ни вспышки в ушах. Ничего. Волк словно очнулся от длительного сна: в его глазах вновь появилась ясность и просвет. Он рассматривает ее лицо, в котором горела обыденная солнечная энергия, пытается найти в нем хоть один ответ на произошедшее. И если этому он посветил недолгую бесконечность, улавливая каждую ее эмоцию, каждое немое слово, то взглянув на состояние комнаты, для чего понадобилось мгновение, он устало вздохнул. Снова. Снова он не смог удержать внутри своих бесов, что готовы стереть все, до чего коснутся. Но он привык, каждый раз стирая следы происшествия. Раз за разом видя последствия и стараясь все исправить. Единственное, что не давало ему покоя сейчас это то, что он втянул в это Машу. Его зоркие, быстрые глаза в первую очередь уловили на ее плече кровавый след, что стрелой бьет по голове и груди.        Серый коротко кивнул, указывая на него лишь немым взглядом. Слова не нужны, они излишне. Маша же только улыбается, мягко проводит пальцами по его щеке, говоря, что все в порядке. Кажется, он снова стал дышать. Его не волнуют, в данный момент, ни собственные саднящие руки, ни бушующая стихия за окном, ни ураган в доме. Серый понимает, что он ничего не сделал, никак не навредил.        Волк, не задумываясь, сгибает вытянутые руки, оставаясь на женской груди. Он слишком устал, чтобы думать еще и об личных границах меж ними. Он бы забыл про них навсегда, только бы она позволила. И, как бы вторя его мыслям, Маша оставляет ладонь на его темном, туманном затылке, запутываясь пальцами во взъерошенных волосах.       — А ты чего так взъелся? — проговаривает коза после минутного молчания. В этом молчании только дождь смел сыпать словами через окно, нарушая устоявшуюся тишь.       — Неважно, — отвечает Серый, удобнее утыкаясь подбородком в белую ткань. Он никогда не признается, что это связанно с ней. Что стая, своими отроческими, несмышлеными и пошлыми шутками коснулась самого дорого чувства к ней, что когда-либо жило в нем.       Она лишь фыркает. Что-то он все равно никогда не сможет ей открыть напрямую.        — Вставать будешь? — больше риторически спрашивает она.        — Нет.