Стены детства (о сломанных и сломленных)

Потертая обложка ежедневника Феликса казалась ему успокаивающей тяжестью в руках. Внутри расцвел калейдоскоп красок и фактур: обертки от конфет, тщательно очищенные этикетки от бутылок из-под газировки и яркая упаковка от печений образовывали мозаику. Феликсу нравилось, как глянцевая бумага ощущалась под кончиками его пальцев, когда он аккуратно приклеивал еще один кусок на место, создавая порядок из хаоса. Была заполнена только половина от всех страниц, но пухлая тетрадка уже отказывалась закрываться, выставляя мерцающие коллажи напоказ. Ещё Феликсу нравилось смотреть, как Минджи, его младшая сестра, опасно шатается на скейтборде, а ее смех эхом разносится по парку. Он вспомнил тот день, когда сам перестал им пользоваться. Вместо того, чтобы выбросить доску, он передал скейт Минджи и вместе они преобразили его. Раскрасили в закрученную галактику фиолетовых и синих цветов, усыпанную сверкающими звездами, которые, по задумке, словно ловили солнечный свет. Подростку нравилось видеть, как лицо сестренки светится, когда она прокладывает свой собственный путь. Более яркую и смелую версию того, по которому он сам когда-то шел. «Детство» называется. Феликс обожал сладкий-сладкий вкус газированных напитков и земляничных молочных коктейлей. Ему нравилось, как пузырьки щекотали его нос, а ягодный привкус оставался в горле, почти в душе. Любил рисовать на полях тетрадей (нередко и в чужих тоже), что приводило к хмурым взглядам и бормотанию жалоб от соседа по парте, на которые Феликс просто отмахивался с застенчивой ухмылкой. Но были вещи, которые Феликс не любил. Совсем не любил. Ему не нравились громкие голоса, доносящиеся из-за закрытой двери спальни его родителей. Не нравилось, как воздух в доме дрожал от безмолвного, удушающего напряжения. Особенно ему не нравилась задача защитить Минджи от всего этого. Ли ненавидел во время особенно сильных ссор закрывать прикрывать ей глаза и уши от резких, колких слов. Он ненавидел то, как дрожали его собственные руки, когда он выполнял свой защитный ритуал. Ложь тяжелела на его языке, когда он уверял ее, что это просто мама с папой без настроения и скоро все закончится. Феликс ненавидел и то, как Минджи смотрела на него впоследствии. Её невинные глаза были наполнены замешательством, которое он не мог выдержать. Ему не нравилось жжение в глазах, комок, который образовался в горле и угрожал задушить его. Ему не нравилось, как Минджи на цыпочках приближалась к нему, ее маленькая рука неуверенно тянулась, а голос звучал мягким шепотом: «Феликс-оппа, ты в порядке? И больше всего он ненавидел то, как она наклоняла голову, нахмурив брови от беспокойства, слишком глубокого для ее юного возраста, когда смотрела, как Феликс сжимает предплечья, его пальцы впиваются в бледно-бежевую кожу, пока на ней не расцветают слабые пурпурные синяки. Ли искренне хотел оградить её от всего этого. Построить стену из фантиков от конфет и приторных молочных коктейлей, мир, где существовали только солнечный свет и смех. Но правда заключалась в том, что он не мог. Тьма просачивалась внутрь, поглощая все вокруг, и все, что он мог сделать, это крепко держаться за яркие, мимолетные мгновения, за частички себя, которые все еще сияли, и отчаянно пытаться защитить их и Минджи. Зато в перерывах от семейных ссор, которые ему казались бесконечными, Феликс занимался граффити. Это было его любимой отдушиной, не считая коллажи и коллекционирование всякой сладкой всячины (духи, еда, гигиенички отлично подойдут). Едкий запах краски, и не менее едкие цветные капли на одежде и коже давно стали его неотъемлемой частью. Кусочком личности, точно. Он стоял в темном переулке, прислонившись спиной к влажной стене, и расписывал ее новым тегом — ярким, вызывающим, как плевок в лицо миру. В наушниках гремела музыка, заглушая шум ночного города, унося его прочь от проблем. — Эй, ты! Ручонки убери от моей подписи. Да-да, рыжий, я с тобой разговариваю! Шлепки плоской подошвы по грязным лужам не сразу достигли его сознания, полностью погруженного в ритм музыки и процесс рисования. Феликс просто не замечал, как кто-то приближается, пока на его плечо не опустилась ладонь. Теплая-теплая такая. Он машинально поднял руку, чтобы стянуть наушники, забыв про пропитанный краской маркер, зажатый между пальцами. В следующее мгновение он почувствовал, как скользкий след пролег по его волосам, а затем и по… чужой щеке. Феликс замер, его сердце колотилось о ребра. Он медленно повернулся лицом к обладателю голоса и руке, которая теперь осторожно касалась его волос, рассматривая липкую краску. Парень не мог быть намного старше его, может быть, на год или два. У него была острая линия подбородка, глаза, которые блестели смесью ярости и веселья в тусклом свете уличных фонарей, а теперь на его загорелой скуле красовалась яркая бирюзово-голубая полоса. — Извини! Я не специально… Я тебя не видел, — запинаясь, пробормотал Феликс, спустив наушники на шею. Ему хотелось исчезнуть, раствориться во влажной кирпичной стене напротив. Он едва осмеливался дышать, глядя на другого мальчика. Выражение лица парня не изменилось. Лишь приподнял бровь, а синее пятно подчеркивало этот жест. — Не видел меня? Я кричал на тебя целую минуту. — Он стер краску тыльной стороной ладони, но пятно только размазалось. — А это, — он указал на свою щеку, — это мне как стереть, а? Ацетоном тереть кожу? Волна неповиновения, подпитываемая разочарованиями дня и адреналином момента, прокатилась по Феликсу. Он знал, что должен извиниться, предложить заплатить за ущерб, но вместо этого смущенно выдавил. — Ну, может быть, если бы ты не подкрался ко мне вот так, я бы не стал красить твое лицо. Глаза парня наигранно расширились, а уголок рта дернулся вверх. — Подкрался? Это мое место, малыш. Ты портишь мою работу. — Твое место? Но это общественный переулок, — возразил Феликс, скрестив руки на груди. Он знал, что поступает неразумно, но теперь он не мог отступить. Он почувствовал, как внутри него кипит странное, волнующее неповиновение, чувство, которого он давно не испытывал. Парень подошел ближе, вторгшись в личное пространство Феликса. — И тот стикер, который ты наклеил там? Это мусор. Ни потока, ни оригинальности. Пф. Лицо Феликса покраснело. — Это лучше, чем то, что ты назвал искусством, которое я немного. преобразил. — О, даже так? — голос парня был опасно дерзким. Он полез в сумку и вытащил баллончик с краской. — Давай посмотрим, сможешь ли ты это подтвердить, Пикассо. Сердце Феликса ухнуло из груди куда-то в носки кед, насквозь промокших и сейчас холодящих ноги. Он не хотел, чтобы что-то из только что случившегося произошло. Он просто хотел убежать, творить, терять себя в красках и музыке. Но теперь столкнулся с «разъяренным» граффити-художником, который явно знал, что делает. Он глубоко вздохнул. — Слушай, прости, ладно? Я его уберу. Просто, пожалуйста, давай забудем, что я что-то тебе тут закрасил. Парень долго смотрел на него, выражение его лица было нечитаемо. Гнев как будто рассеялся, на смену ему пришло что-то другое, будто… любопытство. Он опустил баллончик. Феликс оглядел переулок, в мыслях уже припоминая, как лучше прикрывать лицо и солнечное сплетение. Почему он вдруг замолчал? Меня сейчас побьют? Парень фыркнул. — Послушай, я те вот че скажу. Ты вернешься завтра и поможешь мне разукрасить эту стену. Правильно. Научу кое-чему. Тогда мы поравняем счет. Феликс помедлил. Он должен отказаться, уйти, забыть обо всем этом. Но что-то в глазах парня, что-то в этом вызове заставило его задуматься. Кроме того, он хотел увидеть, что парень на самом деле считает хорошим граффити. Он снова взглянул на свою «размазню», теперь чувствуя себя немного смущенным. — Хорошо, — сказал Ли, удивив себя. — Хорошо, я приду завтра. Легкая улыбка наконец заиграла на губах парня. — Окей. Кстати, я Хёнджин. — Феликс. Хёнджин посмотрел на синюю полосу, все еще пачкающую волосы Феликса. — Ну, Феликс, попробуй не красить меня завтра, ладно? — он подмигнул, потом повернулся и пошел прочь, исчезнув в тени переулка. Феликс стоял так долго, в воздухе витал тяжелый запах краски и чужих духов. Он коснулся своих волос, внезапно почувствовав странное покалывание в груди. Ему все еще нужно было вернуться домой, чтобы столкнуться с обычным хаосом, чтобы сделать храброе лицо ради Минджи. Но сегодня вечером что-то изменилось.

***

Нет, отец Хвана совсем не был плохим. Старался дать все, что просит сын. В меру своих возможностей, которых было не так много. К счастью, Хёнджину много и не надо было. Изредка выпрашивал всякие кофты да краску по ткани, самостоятельно украшая скучную одежду. Единственное, что подросток просил всегда и много — акриловые маркеры и баллончики с краской. Мужчина их и покупал, когда оставались деньги. Только вот большую часть он тратил на наркотики. Хёнджин помнил, как отец впервые предложил ему «просто попробовать». Помнил свой отказ, яростный и испуганный. Помнил, как отец кричал, что он «неблагодарный», а потом… Потом уже ничего не помнил. Хван ушел из дома, когда ему исполнилось пятнадцать. Украл немного денег, которые отец прятал под матрасом, и уехал в другой город. Там он нашел себя в уличной живописи. Краска, яркие цвета, свобода самовыражения — это было его спасение, его лекарство. Но вот, спустя пару месяцев скитаний, его все же нашли и отправили в детский дом. Хёнджин все равно выходил рисовать по ночам. Это было его личное убежище, его способ сказать миру все, что он чувствует. И он не потерпит, чтобы кто-то, пусть даже случайно, закрасил его работу. Но все же. было в этом рыжеволосом парнишке что-то знакомое. Может он тоже детдомовский? Или с родителями проблемы? Завтра он покажет Феликсу, как правильно направлять эту свою энергию, как превращать хаос в искусство. Он научит его всему, что знает сам. И, возможно, в процессе, сам научится чему-то новому. Ведь каждый художник — это ученик, вечно стремящийся к совершенству. А может, это просто повод не быть одному в этом холодном и равнодушном мире. Кто знает? Завтрашняя ночь решит.

***

Домой вернулся Феликс сразу же, как ушел Хёнджин. Папа, конечно, пытался поругать его, но в итоге лишь побыстрее прогнал в комнату. Мама все-таки спит, лучше не будить. Парень и сам был с этим согласен, быстро убегая в дальнюю комнату. Ему не хотелось слушать, как родители вновь будут глотки рвать, обещая развестись и поливая друг друга грязью. Они ведь когда-то любили, разве нет?.. Где эти чувства сейчас? Минджи тоже уже уснула. Ликс виновато улыбнулся сам себе, поглядывая на небольшой письменный столик, явно потрепанный жизнью. Он обещал порисовать сегодня с младшей, но так и не осилил вернуться домой раньше полуночи. Снова сбежал. Слабак. Мокрые насквозь конверсы вместе с такими же промокшими носками, наконец, заняли своё «законное» место на батарее, которая слабо грела в силу потепления на улице. Феликс широко зевнул, казалось, почти порвал рот, из последних сил залез на верхнюю койку двухэтажной кровати, что слегка пошатнулась под тяжелой от усталости тушей. Голова обмякла на подушке, проваливаясь в темноту под веками. Точнее, её отсутствия. Ликс давно перестал видеть сны, что совсем слегка, но огорчало. Маленькое, почти детское разочарование пронзило его. Он в самом деле скучал по причудливым пейзажам своего подсознания, по странным повествованиям, которые любезно предлагали временный побег от реальности. Феликс смотрел на слабо светящиеся "звезды", прилипшие к потолку, как пережиток более счастливых времен, когда Минджи и сам Ликс были младше, а ссоры не были такими постоянными и страшными. Он помнил то, как делал звезды из фольги и липкой ленты, хихикал, когда они с сестрой пытались наклеить их в аккуратные созвездия. Те дни казались целой вечностью назад. Он снова взглянул на облупившуюся краску на потолке, на слабое зарево городских огней, просачивающихся через щели в занавесках. Тяжесть вопросов без ответа давила на него. Знакомая боль в груди. Что он делал со своей жизнью? Куда он направлялся? И самое главное, как он мог починить сломанные осколки своей семьи, когда, казалось, не мог починить даже себя? Он думал о Хёнджине, их спор прокручивался в его голове. Хоть он и выглядел немного пугающе, все-таки Феликсу захотелось с ним подружиться. Он снова вздохнул, и этот звук затерялся в тихом гуле города. Может быть, завтра будет лучше. Может быть, он наконец-то сможет порисовать с Минджи. Может быть, его родители найдут способ говорить, а не просто кричать. Может быть... Может быть, Феликс снова будет мечтать. Но по мере того, как шли минуты, а тени в комнате удлинялись, Ли в глубине души знал, что завтра, вероятно, будет так же, как сегодня. И это была самая страшная мысль из всех.

***

Утро в приюте, обычно протекающее в рутинной, почти монотонной обстановке, внезапно приобрело черты тревоги. Хёнджин, лежа на своей койке, периодически устремлял взгляд в сторону коридора, где царила непривычная тишина. Всегда непримечательная и привычная обстановка сейчас казалась какой-то чересчур напряженной. Подростки из его корпуса, постоянно шумные и резкие, сидели смирно, уткнувшись либо в телефон, либо в книжку. Будто один только Хёнджин слышал из уст воспитательниц что-то про «убийство» и «нового ребенка». Хотя само по себе прибытие новых воспитанников в приют не было чем-то из ряда вон выходящим, факт насильственной смерти вызывал глубокую тревогу. Любопытство, едва ли не вечный спутник Хёнджина, взяло свое. Он тихонько слез с койки, стараясь не скрипнуть пружинами. Босые ноги бесшумно ступали по холодным доскам пола. Он прокрался в коридор, прижимаясь к стене, как в каких-нибудь шпионских фильмах. Из комнаты отдыха, через приоткрытую дверь, доносились приглушенные голоса воспитательниц.  Одна из них, чье эмоциональное состояние выдавалось дрожью в голосе, делилась своими переживаниями: — Это страшная история… Она была найдена мертвой, муж в нетрезвом состоянии… А ребенок… Всего-то четырнадцать лет.   Эти слова вызвали у Хёнджина еще больший ужас. Он сам был на год старше, и представить себе такую трагедию было невыносимо. Холодная дрожь пробежала по его спине. Вторая воспитательница, вздыхая, слезливо произнесла: — Вот только-только его привезли. Мальчонка тихий, забитый… Врач говорит, что у него шок… Хёнджин, не в силах удержаться, приблизился к двери и прислонился к косяку, пытаясь уловить каждое слово. Воспитатели обсуждали меры безопасности, говорили о страхе и недоверии, подчеркивая важность защиты нового мальчика, этого маленького, травмированного ребенка, оставшегося без родителей, за исключением младшей сестры. Интересно. Отходя назад на носочках, Хван перевел взгляд с двери в глубь коридора, туда, где был небольшой гардероб и диванчики. На одном из них сидит сгорбившаяся фигура, почти утонувшая в объемном темном бомбере с надписью "полиция". Слабо качает ногами, стряхивая с носков кед капли воды. Хёнджин слегка щурится, выпрямляется, с интересом разглядывая подростка. Тот шмыгает носом и поглубже укутывается в чужую куртку, случайно стягивая капюшон с огненно-рыжей макушки. А сбоку на волосах засохшая бирюзовая краска. Это точно он. Точно тот мальчишка, которого Хван встретил прошлым вечером. Что могло случиться за одну ночь и почему именно с ним? Совпадение. Взглянув еще раз на приоткрытую дверь, он задумался. Стоит ли сейчас как-то подходить к нему? Они ведь еще никто друг другу.. Даже не друзья. Но рыжеволосый выглядит сейчас таким до невозможности маленьким и потерянным. Так же тихонько проскользнув мимо комнаты воспитательниц, Хёнджин подошел ближе к Феликсу. — Эй, м-м.. Привет..? — пробормотал он, чувствуя себя неловко и неуверенно. Он остановился в сантиметрах тридцати от Феликса, чтобы лишний раз не стеснять. Ли не ответил, будто и не заметил его присутствия. Он оставался сгорбившейся фигурой, безмолвным, дрожащим комочком горя и потрясения. Сердце Хенджина странно болело. Он не знал, что сказать, что делать. Сам ведь был всего лишь ребенком, столкнувшимся с ситуацией, выходящей далеко за рамки его опыта. Он подумал о том, чтобы предложить банальности, пустые заверения. Но они все равно окажутся пустыми, так зачем? Хван решил попробовать другой подход. Он опустился и сел на край дивана, вновь оставляя между ними комфортную дистанцию. Не давил, не требовал внимания. Просто существовал неподалеку, молчаливым присутствием предлагая невысказанную поддержку. После долгого молчания рыжеволосый, наконец, пошевелился. Феликс не поднимал глаз, но движение, каким бы незначительным оно ни было, было прогрессом. — Они… Они дали мне свою куртку, — пробормотал он, его голос был хриплым от непролитых слез. Хенджин понял. Куртка была спасательным кругом, ощутимой связью с миром, который исчез в одночасье. — Это хорошая куртка, — тихо сказал Хван, надеясь пробиться сквозь стену горя. — Крутяк же. Знаешь, я теперь тоже хочу такую. Ли помолчал еще мгновение, затем у него вырвался тихий, почти незаметный всхлип. — Это… Оно слишком велико. — прошептал он, натягивая рукав еще плотнее на руку. Хенджин тихо хихикнул, пытаясь внести нотку легкомыслия в тяжелую атмосферу. — Не оно, а она. Куртка же. Да и что, что велика? Так сейчас модно, отвечаю. Ли все-таки поднял голову, совсем чуть-чуть. Его глаза, покрасневшие и опухшие, метнулись в сторону Хенджина. Остатки бирюзовой краски на скуле выглядели яркими на фоне смуглой кожи. — Модно? — переспросил Феликс, его голос был едва слышен. Хван стойко выдержал его взгляд, признавая боль в этих разбитых глазах. У него не было никаких ответов, никаких волшебных слов, которые могли бы все исправить. Все, что он мог предложить — это свое присутствие, свое сочувствие и молчаливое обещание, что не оставит его одного. — Может и нет. — мягко признал Хёнджин и слабо улыбнулся. Снова воцарилась тишина, но на этот раз она ощущалась по-другому. Напряжение ослабло, сменившись хрупким чувством общего понимания. Хёнджин не знал, какое будущее уготовано рыжему, но в тот же момент знал, что не даст столкнуться с этим в одиночку. Полез в карман, вытащил пачку жевательной резинки и протянул ее. — Жевку будешь? Феликс нерешительно протянул руку и взял кусочек. Когда он развернул его, слабая улыбка тронула его губы. Крошечная искорка жизни, мерцающая в темноте. И Хёнджин знал, с уверенностью, которая удивила его самого, что он будет рядом с этой искоркой, чтобы раздуть пламя. Рыжий улыбнулся немного шире, когда, развернув жвачку, из нее выпала маленькая сложенная бумажка «Love is...». — Спасибо... Такой картинки у меня в коллекции еще не было. Хван покачал головой и тоже улыбнулся. На пару секунд задумался, а потом неуверенно, но ласково потрепал Феликса по макушке, чье лицо теперь было больше похоже на цвет розовой жвачки. Или сладкой ваты. Уже через секунду Феликс беззаботно клацал зубами, наслаждаясь приторно-клубничным вкусом во рту. Хёнджин неизменно сидел подле него, рассматривая с ног до головы теперь более детально. — Феликс, тебе не холодно? Может снимешь курту? Она мокрая.. Феликс прекратил жевать и как-будто только-только вспомнил о чужом бомбере на плечах. — А... Угу. — как ребенок, нехотя выпустил вкладыш из ладоней, оставив его рядом с хенджиновым бедром, и потихоньку стянул с себя тяжелую от воды огромную куртку. Хёнджин взглядом совсем не специально вгрызся в капли предположительно крови на пижаме и коленках Феликса. Шорты с рисунками клубничек, уже немного затасканные, были запятнаны засохшей коричнево-алой кровью, растянутая в воротнике футболка выцветшего желтого цвета осталась почти чистой, не считая пары капель, худые коленки исполосованы выпуклыми шрамами и такой же засохшей кровью. Кровь, кровь, кровь. Хёнджин решил ничего не спрашивать. Феликс взял вкладыш обратно в ладонь, вновь начав покачивать ногами. На израненную коленку легла ладонь. Теплая-теплая такая. Большим пальцем Хёнджин огладил кожу, стирая засохшие алые капли. Феликс положил поверх нее свою, попутно разглядывая коридор детского дома. — Хёнджин, а где живут дети младшие по возрасту? Я приехал с сестренкой.. Её куда-то увели, а мне сказали ждать здесь. Хёнджин на минуту задумался, но руку не убирал, кажется, пытаясь согреть коленную чашечку изнутри. — А, мелкие вон в той рекреации, — он слабо махнул рукой в конец коридора, на двухстворчатую дверь. — Не волнуйся. Воспитатели наверняка уже уложили её спать. — Феликс кивнул и сморгнул сон в блеклых после рыданий глазах. Но ложиться на хенджиново плечо не решался. — Феликс, хочешь кушать? Завтрак уже прошел, но.. У меня остался кипяток в термосе. Могу налить тебе чай и заварить лапшу. — неуверенно предложил Хёнджин. Феликс тяжело вздохнул и покачал головой. — Хочу! А есть еще что-то сладкое? —М-м.. Я постараюсь найти.