забытый

Тишина, нарушаемая только треском пламени свечей и шорохом страниц. Гермиона стояла у высокого книжного стеллажа, напряженно держа в руках том о магических контрактах. Она чувствовала его приближение — так же, как чувствовала бы надвигающуюся опасность, находясь одна в Запретном лесу. — Что ищешь, Грейнджер? — голос Тома прорезал тишину, низкий, холодный, проходясь льдом по коже. Он подошел вплотную. Ее спина оказалась прижата к нему. Гермиона не обернулась. — Я могла бы спросить тебя о том же, — бросила она, не отпуская книгу. — Но ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. Он схватил ее за локоть — не грубо, но достаточно крепко, чтобы дать понять: он здесь хозяин. Резким движением развернул лицом к себе. Их взгляды сцепились. В его глазах — изучающая, почти хищная насмешка. В ее — вызов. — Ты роешься в записях о запрещенной магии. Почему? — медленно, тихо, с притягательной угрозой. — А что? Боишься, что я узнаю о тебе слишком много? — ее голос звучал спокойно, но дыхание участилось. Он склонился ближе, схватив за запястья, прижав их к полке. Ее спина ударилась о стеллаж, книги загремели. Досадная близость. Очевидно, Риддл наслаждался ее напряжением. — Бояться — не в моих привычках, — прошептал Том, наклоняясь к ее уху. — Но меня интригует, что ты планируешь делать с этой информацией. Гермиона стиснула зубы, но не отстранилась — попросту некуда. Его ладони скользнули вниз по ее рукам, горячие, контролирующие. Краткий допрос стал чем-то иным — опасной игрой. — Может, я хочу использовать ее против тебя, — выдохнула она. Том усмехнулся, коснулся ее подбородка: — Или хочешь, чтобы я обратил на тебя внимание, Грейнджер? Молния пробежала по позвоночнику, сердце заколотилось. Она не доверяла ни ему — ни себе. Он был тьмой, которую она так долго изучала… и которая начала ее притягивать. — Не хочу, — она все же отвернула лицо хоть немного в сторону, упершись взглядом в его плечо. Он прижался ближе, почти касаясь губами: — Еще одно слово лжи — и я заставлю тебя говорить правду. Очень... нестандартными методами. — Отпусти, идиот, — зло прошептала она. Он замер — а потом рассмеялся. Глухо, опасно. — Такие выражения не подходят послушным отличницам, — скользнул пальцами по ее ключице, мягко и мучительно медленно. Она смотрела на него, тяжело дыша, и уже не знала, кто кого допрашивал на самом деле. — Я не… — начала она, но остановилась, не зная, что сказать. Происходящее казалось одновременно неправильным и неизбежным. — Скажи, если не хочешь, — его голос стал тише шепота. Тишина затянулась, никто не двигался, только ее шумное дыхание подсказывало, что они не превратились в странное подобие статуи. — Я… не хочу, чтобы ты уходил, – наконец, выдавила она. — Я… Он не дал ей договорить. Просто накрыл ее губы своими — властно, почти жестоко, как будто хотел заставить замолчать, пресекая любую попытку отступления. Она задыхалась от этого поцелуя, от близости, от жара, который заполнил грудь. Она должна была его оттолкнуть. Закричать. Проклясть. Но вместо этого ухватилась за ворот его мантии, притянув ближе к себе. Мужское тело прижалось к ее, твердое, напряженное. — Не делай потом вид, что не хотела этого, — прошептал он, скользнув пальцами по ее талии под тканью. — Ты мордредов нахал, — выдохнула она, вопреки взбунтовавшейся гордости сжимая его мантию только сильнее. — Возможно. Но ты все еще не остановила меня. Его руки уверенно исследовали ее тело, смещая одежду. Он был слишком точен, слишком терпелив, чтобы это было просто желание — это был полный контроль, изощренная власть, ощутимая в каждом касании. Он знал, что делает, словно проверяя, не солгала ли она. И это пугало. И возбуждало. Он раздвинул полы ее мантии, потянул вниз воротник рубашки — слишком легко, слишком быстро — и накрыл губами шею, укусив кожу с неожиданным рвением, от которого она вскрикнула. Он впивался в нее, как в тайну, которую хотел изучить до самого конца. Она выгнулась навстречу ему, запутав пальцы в темных волосах, хватаясь, будто только он удерживал ее от падения. — Ты думаешь, что контролируешь меня? — прошептала она ему в ухо. — Нет, — усмехнулся он. — Но я вижу, как ты сдаешься. Он уже стянул с нее юбку, холод полок коснулся бедер — и сразу же исчез, сменяясь жаром его тела. Он прижал ее к деревянным полкам с такой силой, что она не могла ни вырваться, ни двигаться. Только чувствовать. Рука прошлась по бедру, остановившись, когда ее дыхание стало прерывистым. — Вот так, — прошептал он. — Ты дрожишь, Гермиона. От страха? Или от желания? — От ярости, — прошептала она сквозь зубы. — Врешь. И мне придется это исправить. Он проник в нее пальцами удивительно сдержанно и осторожно, и она не успела сдержать стон. В темных глазах парня блеснуло дикое, безжалостное удовлетворение, однако он накрыл ее рот рукой — все же библиотека. Он продолжал двигаться внутри нее, изучая, мучая, возбуждая. И все, что она могла — это цепляться за него, сгорая в его руках. — Сдавайся, — повторил он. — Или я не остановлюсь, пока ты не начнешь молить. Она встретила его взгляд слезящимися от желания и гнева глазами. Но, когда он наклонился, чтобы поцеловать, сама потянулась навстречу. Этот поцелуй уже не был борьбой. Его руки обвили спину, крепче прижимая к себе, и она чувствовала каждый его вдох, движение каждого мускула. Они словно соединялись не только телами — эта связь была глубже, болезненнее. — Хочу тебя, — фраза сорвалась с немеющих губ будто против воли, и в то же время казалась самым необходимым сейчас. Наверное, она бы покраснела, если бы не чувствовала, как щеки горят на протяжении всего их «разговора». Он не дал ей времени передумать, даже не позволил отдышаться — просто развернул, прижав грудью к полке так, что она едва не уронила книги. Одним движением сдернул оставшуюся ткань, оголив ее полностью. Его ладони скользнули вниз по спине, снова жестко, властно, словно он метил ее, запечатлевал свои прикосновения в саму память кожи. — Такая послушная, когда действительно хочешь, — прошептал он, склонившись к ее уху. — Или ты просто устала притворяться? Гермиона тяжело дышала, хватаясь за стеллаж. Ее разум плыл — от возбуждения, от ужаса, от ярости, от желания, которого не должно было быть. И не было больше сил копаться в себе, не было сил играть в его игры. Он вошел неожиданно, одним плавным движением, и она издала сдавленный крик — не от боли, а от того, как глубоко, без предупреждения, бесцеремонно он брал ее. Он двигался в ней с нечеловеческой отточенностью, будто знал каждую ее реакцию заранее. Каждый ее изгиб. Каждый стон. Каждый нерв. Он не просто трахал — он разрывал ее на части и собирал заново. Она прижималась к дереву, ногти впивались в полку, дыхание рвалось из горла с каждым толчком. — Сильнее... — едва слышно выдохнула она, не в силах больше держать все внутри. — Громче, — сдавленно сказал он, склонившись к ее шее. — Скажи, чего хочешь, громче. Она покачала головой, упрямо. Ноги подкосились от очередного толчка, но крепкая рука удержала за талию. Том, больше не требуя словесного подтверждения, скользнул ладонью между ее ног, пока продолжал двигаться в ней. Его пальцы с поразительной точностью нашли точку удовольствия. Он играл с ней — безжалостно, мастерски, как со всем, что оказывалось на его пути. Она сорвалась. С криком, напрочь сбивающим дыханием, со слезами на глазах — ощущением, будто сама себя предала. Он почувствовал это и замер на миг, а потом довел ее до пика с почти пугающим своей силой удовольствием. Кончил сам спустя пару мгновений — с коротким выдохом, с силой прижавшись к ее спине, вцепившись так, словно не планировал отпускать. Тишина. Только их дыхание. Только ее дрожь и его горячее тело на ней. Он не отстранился сразу — задержался, будто хотел оставить в ней не только себя, но и отпечаток, магическую метку, свою суть. Она тяжело дышала, прижимаясь лбом к полке, обнаженная, исписанная его прикосновениями. И где-то глубоко внутри чувствовала: что-то не так. *** Огонь в камине почти погас. Комната снова наполнилась тишиной — вязкой, тяжелой. Гермиона сидела на полу, закутавшись в мантию, сжимая колени. Ее волосы были растрепаны, губы опухшие от поцелуев, тело устало ныло — но ее терзала не физическая боль. Он стоял рядом, молча. Смотрел на нее — так, как только он умел: будто вскрывая ее изнутри. — Скажи что-нибудь, — прошептала она. — Скажи, что это не было просто игрой. Том опустился на корточки, склонив голову. Его пальцы коснулись ее щеки, мягко, почти нежно. — Это было тем, что я не должен был делать. Но хотел. — И теперь?.. — голос дрожал. Она смотрела в его глаза и видела что-то странное. Вспышку... сожаления? — Теперь поздно. — О чем ты? Он опустил взгляд, словно колебался. И тогда она заметила — на его руке, под мантией, контрастировал с бледной кожей странный темный знак. Бурлящий, словно кипящая жидкость. Он вздрогнул и на мгновение закашлялся , коснувшись рукой губ — пальцы стали багровыми. Гермиона замерла. — Том? Он прикрыл глаза. — Что это?.. — Я.. Не должен был... терять контроль. Ни с тобой, ни с кем-либо другим. Это... плата. Темная магия не прощает слабости. — Какая к черту плата?! — она подползла ближе, схватив его за лицо. Он был бледнее обычного, губы посинели. — Часть… ритуала бессмертия. Если я позволю себе чувствовать, если изменю тьме — тело начнет... уничтожение… — он рассмеялся — горько, сквозь боль. — Вот так ирония, Грейнджер. Единственное, что смогло убить меня — это ты. Она дрожала. — Мы найдем способ... мы... — Не говори «мы», — оборвал он, и кровь снова капнула из уголка рта. — Ты должна уйти. Сейчас же. — Нет! — закричала она. — Я не оставлю тебя вот так! — Ты не пострадаешь из-за моей ошибки. — Том, прошу… Он поднялся, пошатнувшись. Вытянул палочку. Темные глаза стали стеклянными, голос хриплым. — Обливиейт. — ЧТО?! ТОМ! — Гермиона метнулась к нему, но было поздно. Мир вспыхнул белым светом… …и она очнулась на полу библиотеки. В полном одиночестве. Сердце колотилось. Она не помнила, почему болит тело и почему обнажена… почему горят губы… Не помнила, почему в глазах слезы. Не помнила, чье имя застыло на языке. Но со стойким ощущением потери чего-то важного. Только легкий запах чернил, книг, дыма и чуть влажная полка под ладонью. И больше ничего.