Red cord

Волот подошёл медленно, будто не хотел прерывать эту священную тишину прощания. Земля под ногами была влажной, трава покрыта росой, и утро всё ещё дышало ночной прохладой. Старейшина стоял, обняв дочь, будто боялся, что если отпустит, то потеряет навсегда. А потом, будто в нём что-то решилось, он поднял взгляд, тяжёлый, полный глубинной, древней боли и мудрости. Он кивнул Волоту, подзывая. Жрец подошёл ближе, на секунду склонив голову в уважении. Старик протянул ему руку. Сухую, тёплую, мозолистую, руку человека, который не только правил, но и строил, копал, лечил, хоронил. Руку человека земли. Волот пожал её, крепко, надёжно. Старейшина посмотрел ему в глаза. И сказал негромко, но весомо: — Я отдаю тебе самое дорогое, что у меня есть. Она моя кровь. Моя песня. Моя весна.  Он сжал его ладонь ещё сильнее. — Не береги её, как хрупкую кость, сломаешь. Не укрывай, как огонь, погаснет. Не держи, как воду, утечёт. Просто будь рядом. И помни: если небо падёт, она будет тем, кто удержит его над тобой. А ты стань тем, кто даст ей землю под ногами. Он отпустил руку Волота и отступил назад. Смотрел на них обоих, с любовью, и с болью, и с верой. Как смотрят на молодую пару, уходящую в лес, за которым неизвестность. И тогда он прошептал, уже почти себе: — А если боги всё же захотят их сломать… пусть сначала попробуют пройти через меня. И поднял посох.  Туман стелился по земле, как зверь, притаившийся в ожидании. Он не двигался, он дышал. Казалось, будто он знал, что эти души принадлежат ему, и теперь просто ждал, когда они сделают шаг. Холод пробирался под одежду, а влажный воздух лип к коже, словно сам дух древнего леса касался каждого. Пары стояли у самой границы тумана. Кто-то прощался с дрожащими губами и последними слезами. Кто-то, как Новак, смотрел вперёд, будто там, за белой пеленой, его звала сама судьба. Мирослава чувствовала, как сердце колотится в груди, будто хочет вырваться наружу. Она крепче сжала руку Волота, и он, на мгновение, ответил ей тем же, прежде чем снова стал камнем. Волот надел череп рогатого зверя, массивный, страшный. Он будто сразу стал выше, тяжелей, чужей. Глазницы, скрытые тенью, не выдавали ничего, кроме силы и решимости. Мирослава едва узнала его, это был не он, это был кто-то древний, безжалостный. Новак завязал глаза белой полосой ткани. Он не дрожал. Он не говорил. Он был тишиной. Матери деревни, в серых накидках, подошли молча, с верёвками в руках. Их пальцы были сухими и холодными, как ветви деревьев. Они не смотрели в глаза, они шептали. Каждой паре. Слова были неразборчивые, древние, почти забытые, обращённые к богам, которые, возможно, давно отвернулись. Верёвки легли на запястья, связывая. Символ единства. Символ того, что если один упадёт, другой падёт вместе с ним. Мирослава вздрогнула, когда верёвка затянулась на её руке, словно ощутила, как сжимается нечто большее, чем просто узел. Барабаны били размеренно. Глухо. Словно сердце умирающего зверя. Слёзы матерей. Срывающиеся с губ молитвы. Отец Мирославы стоял позади, молча, сжав посох до белых костяшек. Мирослава подняла глаза и увидела в тумане силуэт. Темный. Неясный. Словно кто-то звал. Сердце оборвалось. Она сделала шаг, но Волот резко дёрнул её руку назад. Его глаза из-за черепа были холодны, как ледяная вода. Он качнул головой — нет. И в этот момент всё стихло. Жрица, в чёрной одежде, вышла вперёд. На лбу руна, начертанная золой. В руках чаша с пеплом и травами. Она подняла голос, и слова её эхом разнеслись по утреннему воздуху: — Вы — избранные. Не по праву силы. Не по доброй воле. А по воле судьбы.  Вы — нити в великом ткачестве мира.  Вы — искры, что должны выжечь старое.   С этого момента вы не принадлежите себе. Вы — части великой дороги.   Вы войдёте в туман — не как дети, а как тени,   И лишь тот, кто пройдёт его, вернётся человеком. Она подошла к каждому, мазнула пеплом лоб. И, когда закончила, громко произнесла: — Да пребудут с вами духи предков. И пусть боги, если ещё живы, отвернут глаза. Барабаны стихли. Плач стих. Осталась только тишина. И дыхание тумана. Волот слегка кивнул Мирославе. И они сделали шаг. Первый. Второй. Туман сомкнулся вокруг, и деревня исчезла. Теперь были только они. Связанные. Один путь. Один страх. И один шанс не потеряться в бесконечности. Туман был густым, как молоко. Он не расступался под шагами, а, наоборот, обволакивал, проникал под одежду, в легкие, в мысли. Он становился частью их, их кожей, их дыханием. Каждый звук в нём казался чужим, треск ветки напоминал хруст костей, шорох листвы звучал как шепот невидимых существ. Казалось, что за каждым деревом, за каждым кустом кто-то следит. Лес был живым. Но это была не та жизнь, к которой они привыкли. Это было нечто древнее, первобытное, дышащее страхом и ожиданием. Мирослава шла осторожно, цепляясь за присутствие Волота, будто за якорь в бушующем море. Она слышала его дыхание, чувствовала, как тянет верёвка между их руками, как он останавливается, прижимает её к себе, когда вокруг слышен хруст. Он был рядом, но даже с ним туман казался враждебным, неестественным. Она пыталась вспомнить, что говорил Новак: «Не смотри глазами. Слушай. Чувствуй. Иди за сердцем, а не за образами». Она закрыла глаза, старалась услышать тишину. Но вместо тишины пришло… пение. Сначала, еле уловимое, будто ветер прошептал мелодию. Но затем оно усилилось. Нежное, ласковое. Колыбельная. И сердце Мирославы оборвалось. Голос… он был до боли знакомым. Голос, который пел ей, когда она была совсем маленькой. Голос, под который она засыпала, прижимаясь к теплому телу матери.   И она не выдержала — открыла глаза. Перед ней, сквозь завесу тумана, стояла мама. Такая, какой она запомнилась: молодая, улыбчивая, с косами, перевитыми лентами. В руках тряпичная кукла, та самая, с которой Мирослава не расставалась в детстве. Женщина шептала, нежно, почти умоляюще: — Ну же, доню… иди ко мне…   Улыбка на её лице была слишком широкой. Глаза — слишком тёмными. И всё же… Мирослава почти поверила. Словно вязкая жидкость, песня проникала в её сознание. Воспоминания заполнили её до краёв. Смех во дворе. Тёплая мука на ладонях. Драган рядом. Отец в кузнице. Лето. Свет. Дом.   Без страха. Без боли. До тумана. До обрядов. До крови. И ей так сильно захотелось туда — туда, где было тепло. Сделать шаг. Один. Просто проверить. Обнять маму… Но в тот самый миг, когда она дрогнула, грубая ладонь резко легла на её глаза, с силой, будто вырывая её из сладкой иллюзии. Она резко отпрянула, схватилась за руку — но пальцы были живые, крепкие. Реальные.   Волот. Он был здесь. — Слушай меня, Мирослава, — прошептал он прямо у уха. — Слушай мой голос, а не её пение. Я здесь. Мы едины. Голос его был твёрдым, как камень. Спокойным, как земля под ногами. Он не звал её — он возвращал. И она повиновалась. Закрыла глаза. Прижалась лбом к его плечу. И позволила себе дрожать.   Пение не умолкало. Оно лилось, как яд, искушая и маня.   Но они продолжили путь, слепо, медленно.   Каждый шаг отдавался эхом в голове.   Каждый шорох, как укус.   Туман то редел, то сгущался.   Иногда казалось, что что-то крадётся рядом. Иногда они замирали, затаив дыхание. Иногда… Мирослава чувствовала, как Волот напрягался, будто чувствовал невидимого врага. Но он не отпускал её.   И она держалась.   Впереди не было света.   Не было пути.   Только неведомое. И только друг друга,у них не отнимал даже сам лес. Туман начинал редеть, словно сам лес, насытившись их страхами, отпускал добычу или заманивал глубже. Под ногами поскрипывали доски, трухлявые, прогнившие, словно оставленные богами много лет назад.   Разбитые крыши, рухнувшие стены, окна, пустые и тёмные, смотрели на них, как пустые глазницы мертвецов. Заброшенная деревня. Место, где когда-то жили, смеялись, любили… а теперь только эхо, только призраки прошлого. Выжившие пары начали медленно распутывать верёвки, их пальцы дрожали, словно от холода, но больше, от перенесённого. Новак и Волот, молча переглянувшись, взялись за ножи и быстро перерезали веревки. Связи ритуальные, священные, больше не удерживали их вместе. Но от этого становилось только страшнее. Теперь каждый шаг, собственный. И если кто-то потеряется — это будет его личная смерть. Волот молча отошел в сторону, оглядывая заросшие тропы. Его движения были точны, будто он вырос в этом лесу. Мирослава, словно по зову, сделала несколько шагов за ним, не думая. Она просто не могла отпустить. — Стой там, я скоро вернусь, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Обещаешь? — голос её дрогнул.  Он обернулся. В глазницах рогатого черепа отражался только туман, но голос был жестким, как отточенный клинок: — Если я умру, ты узнаешь первой. Потому что умрешь вместе со мной. — Не смешно, Волот… — тихо сказала девушка. — Я и не шутил. Стой на месте. — и он исчез за сломанным забором, в сторону мертвого сада. Мирослава осталась, вглядываясь в пустоту. В её голове шумело, сердце стучало в груди, как барабаны в день обряда. Позади неё остальные стояли, словно потерянные овцы. Кто-то смотрел себе под ноги, кто-то вверх, будто искал небо сквозь нависшие ветви. Новак медленно обходил периметр, и в его взгляде была не уверенность, а выжженная осторожность.  Они все… ждали. Ждали, как стадо ждет пастыря. Не потому что верят, а потому что больше не знают, куда идти. Мирослава оглянулась. И увидела Драгана. Он стоял, словно каменная статуя, смотрел в пустоту. Девушка сделала шаг, другой. Подошла ближе, медленно подняла руку, коснулась его пальцев. И в тот же миг — боль. Резкая, обжигающая, как если бы в кожу вонзили раскалённое железо. Она закричала, не сдержалась и упала перед ним на колени, стиснув руку. Та самая рука, что раньше связывала их нитью. Она горела, словно кто-то выжигал клеймо прямо на кости. Драган испуганно подался к ней, попытался поддержать, но в тот же миг его собственные ладони вспыхнули болью, и он отшатнулся, как от пламени. Он стоял, тяжело дыша, смотрел на сестру, лежащую в слезах у его ног, и не мог дотронуться. Сквозь дрожь он опустился рядом, протянул руку… медленно, осторожно… Коснулся её щеки. Секунда, и дикая боль пронзила его. Он отдернул пальцы. Кожа на них будто потрескалась, как после ожога. Но Мирослава не отводила взгляда. Слёзы текли по её щекам.   — Мы… не можем?… Драган стиснул зубы, отвёл взгляд.   — Судьба решила, что мы по разные стороны. Они сидели рядом.  Брат и сестра.   Разделённые болью.  Разделённые проклятием.  Он сжал кулак, разодрав ладонь до крови. Но не закричал. Только посмотрел на неё и сказал: — Я всё равно буду рядом. Пока не сгорю окончательно. А Мирослава кивнула. И она почувствовала, что потеряла его. Крик Мирославы разрезал туман, как нож разрезает плоть. Он был коротким, но в нём был тот страх, что пробирает до костей. И Волот услышал. Он шёл быстро, шаг за шагом, как тень, как нечто не от мира сего, и появился внезапно, будто сам лес выплюнул его из своей утробы. Он вышел из тумана, величественный и ужасный. Высокий, с плечами, как у древнего воина, в чёрной, промокшей тунике и меховой накидке, что развевалась, будто живое существо. На голове, череп рогатого зверя, тёмные глазницы которого смотрели в души. И сам он смотрел, как смерть, как гнев леса, как живое предостережение. И она испугалась. Мирослава отшатнулась назад, затаив дыхание. Сердце в груди забилось с такой силой, что отдавало в горло. Этот силуэт, не человек, не брат, не спутник. Это было нечто иное. Что-то древнее и страшное. Ей захотелось бежать, спрятаться, раствориться в мху под ногами. И Волот увидел это. Увидел её страх, тот самый, что был в глазах деревенских детей, когда они ещё были живы, когда он проходил мимо них в ритуальной маске.   Увидел ужас, такой, какой видит тот, кого уже коснулась смерть. И он остановился. Не сделал ни шага вперёд. Он позволил туману охватить себя, как бы говоря: смотри, я такой же, как он. Я тоже часть этого мира, от которого ты дрожишь. Но затем медленно, словно срывая с себя кожу, он поднял руки к голове и снял череп. Огромный, тяжёлый, ритуальный, его защита упала с глухим звуком. И под ней оказалось лицо человека. Измождённого, уставшего, но живого. И в глазах его не было дикости, только тревога и… вина. Жрец присел на колени, медленно, как будто подходил к дикому зверю. Не к пленнице, не к женщине, а к существу, которого испугал. И он смотрел на неё, такую маленькую, всю в грязи, как на затравленного детёныша, что лежал у ног брата, в ужасе, в боли, в бессилии. Мужчина ничего не говорил. Потому что в такие моменты слова — это только шум. И вдруг… что-то изменилось. Туман дрогнул. Медленно, почти незаметно, он начал отступать, расступаться между ними, будто признавая: этот страх, не твой, не для тебя. И между Волотом и Мирославой натянулась красная нить. Та самая. Она дрожала в воздухе, как струна, как пульс. И в её колебаниях билось их сердце, их дыхание, их страх, их судьба. Драган сидел рядом, отведя взгляд, но его пальцы дрожали, будто он чувствовал, что сейчас что-то случится. Что что-то большее, чем боль, соединяет этих двоих. Что сама Среча, богиня судеб, вышла из чащи и встала между ними, прикоснулась к их нити, чтобы напомнить. Они связаны.   И никто, кроме смерти, не может разрезать эту нить. И в эту секунду Мирослава, даже не осознавая, потянулась вперёд. Волот, всё ещё был на коленях, не отводил взгляда.  Он не хотел больше прятаться. Не от неё.   Не от себя. Мира кинулась в его объятия, как в единственное спасение в этом чужом, холодном, гниющем мире. Её руки сомкнулись на его спине, её лоб уткнулся в его грудь, дыхание сбилось. Она дрожала, то ли от страха, то ли от боли, то ли от того, что не могла больше держаться одна. А Волот, он стоял. Как камень. Как утёс посреди бушующего моря. Он не понимал. Он не понимал, почему она тянется к нему, как к спасителю, когда сам он чувствовал себя чудовищем. Он не понимал её перепадов, её глаз, в которых вчера была злость, а сегодня — потребность. Он не понимал её вообще. Мирослава была для него загадкой, странным существом, не укладывающемся в его мир логики и сдержанности. Она приходила к нему как буря, как весна, как кровь, и он не знал, как с этим быть. Но он сжимал её крепко, будто боялся, что она сейчас исчезнет, развеется в этом тумане. Его подбородок лег ей на макушку, взгляд застыл где-то вдали, в сторону леса, туда, где что-то шевелилось в воздухе, как будто сама земля напряглась. И тут Озар упал на колени. — Озар?! — крикнула Лада, кинувшись к нему, хватая за плечо. Но мужчина не слышал. Он схватился за голову, вцепился в волосы, будто хотел выдрать сам себе кожу. Его глаза вспыхнули белым, чистым, ослепительным светом. Губы что-то шептали, но слов не было, только бессвязные звуки, рваные дыхания, стоны. Лада держала его изо всех сил, пыталась удержать, но он вырывался, мотал головой, и из его горла вырывался низкий, почти звериный стон. И мужчина почувствовал. В глубине груди, там, где ещё билась интуиция воина и жреца, он почувствовал резонанс. Боги услышали. Озар, их связной, их сосуд, поймал зов. Но это означало лишь одно: в этот же миг его услышала и нечисть. Она, древняя, затаившаяся в трясинах и чащах, услышала зов, как дикий зверь слышит плач младенца.  И теперь она идёт. Она уже близко. Он чувствовал, как воздух сгустился, как мох под ногами дрожал, как ветер затих. — Все в дом! — резко и твёрдо скомандовал Волот, и его голос ударил, как топор. Он оторвал Мирославу от груди и повёл её почти толкая вперёд: — Живо! В дом! Без лишних слов! Другие пары растерянно смотрели на Озара, кто-то пытался помочь Ладе, кто-то просто застыл в панике. Но Волот был уже рядом, схватил Озара под руку, и с силой потащил его в сторону ближайшей избы, уже наполовину поглощённой мхом и гнилью. — Быстро! Она идёт. Они идут! — буркнул он, не объясняя кто «она» или кто «они». Он знал: врата между мирами приоткрылись, и каждый вздох теперь на вес золота. Каждая задержка, зов к смерти. Дом дышал страхом. С каждой секундой внутри становилось всё тише, все сидели, затаив дыхание, прижимались к холодным стенам, словно деревянные балки могли укрыть их от древней силы, идущей сквозь туман. Лишь трое остались снаружи: Лада, Новак и Волот — воины, жрецы, те, кто когда-то поклялся не прятаться. Соль уже легла замкнутым кругом вокруг дома. Словно тонкая нить, она лежала на влажной, дышащей земле, впитывая страх, пот и древнюю кровь. Лада стояла на коленях, пальцами сжимая мешочек, и выводила символы на пороге. Она шептала старые слова, те, что ещё хранились в памяти рода, те, что сгорели бы на языке обычного смертного. — Da ne prestupi, da ne priđe, da ne zahvati…— повторяла, как молитву. Рядом с ней стоял Новак, спина ровная, дыхание ровное, лук напряжён. Он не дышал, не моргал. Его глаза, как у хищника. Он смотрел в туман, и когда ветер приносил с собой шорохи, он едва заметно наклонял голову, выслушивая. А Волот ходил кругами, посыпая соль, зубами сжимая амулет, что висел на шее. Череп он снова надел, теперь уже не для людей, а чтобы показать тьме, что здесь есть тот, кто не боится её взгляда. А внутри, у запотевшего окна, стояла Мирослава. Лоб почти касался стекла, на дыхании собирался конденсат. Она смотрела на них, на тех, кто стоял между смертью и её близкими. Она хотела быть с ними. Сжать зубы. Выйти. Поднять оружие. Сказать: «Я не боюсь.» Но пальцы её дрожали, а дыхание рвалось, и она чувствовала себя беспомощной. Как обычный человек. Просто… человек. Позади неё тихо шевельнулся Драган. Он наблюдал за ней, и в её взгляде видел отражение своего детства. Он видел ту же слабость, что была в глазах отца, когда тот, дрожащими руками, приносил в жертву младенца, потому что жрецы сказали — так надо. Он знал, что значит сомнение. Он знал, как оно пахнет. И поэтому он не подошёл. Он не прикоснулся. Он просто вырвал из себя слово, ледяное и колючее: — Отойди. Она вздрогнула. Обернулась. Увидела его лицо холодное, руки скрещены, но в глазах… в глазах таилась боль.   И она молча сделала шаг назад. А снаружи начиналось. Туман оживал. Он полз между деревьями, стекал по ветвям, и в нём начинали различаться тени, неровные, как будто искривлённые человеческие фигуры. Сначала — один. Потом второй. Потом десятки. Они не двигались, но становились ближе. Новак медленно натянул тетиву.   Волот выпрямился, застыл, как статуя.   Лада закрыла глаза и вздохнула: — Они здесь. Из-за деревьев вышло существо, худое, вытянутое, с ногами, как у лошади, и руками, что заканчивались когтями. Его лицо было пустым, без глаз, но оно всё равно смотрело в самую душу. И оно улыбалось. Новак выпустил стрелу, и она ударила в грудь твари, но не остановила. Существо даже не вздрогнуло. Оно шагнуло вперёд. — Vratite se u tamu, — прорычал Волот, шагнув между ним и домом. И череп на его голове засиял, руны вспыхнули багровым светом. Лада разорвала на руке кожу и капнула кровью в соль. Земля зашипела, и в этот миг — нечисть отпрянула, но не ушла. Боль пришла внезапно. Жгучая, обжигающая, как расплавленное железо. Мирослава едва не закричала, пальцы судорожно сжались, она схватилась за руку, и запястье пульсировало, словно в нём билось отдельное сердце. Жар прокатился по венам, вспышкой ударил в грудь. Она зашаталась, опираясь на стену. Сквозь дымку боли, она видела, как её кожа светится. Тонкая нить, что когда-то исчезла, теперь загорелась вновь, пульсирующая, алая, будто ожившая. В тот же миг, за пределами дома, Волот прервался на полуслове, его тело рвано дёрнулось. Он отшатнулся,перехватил запястье другой рукой, сквозь зубы выругался. Он знал эту боль. Знал, потому что она была не просто физической, она была зовом. Она была связью. Он медленно обернулся к окну, и сквозь стекло увидел её, Мирослава стояла, сжимая запястье, с лицом, исказившимся от боли и… озарения. И в этот момент они поняли. Все остальные связи — ложь. Созданные по воле людей, страха, принуждения. А их связь — единственная настоящая. Не по воле жрецов, не по ритуалу, не по расчёту.   Они были связаны самой Долей, богиней судеб. Их души были вплетены друг в друга, их нити, не красная кровь, а золото, сплетённое в глубинах мифа. И только их запястья пылали. Только их связь жгла, как истина, которая обнажается сквозь ложь. Новак обернулся, Лада замерла, заметив, как глаза Волота светятся странным сиянием. Он стоял, как статуя, но внутри… всё дрожало. Он чувствовал, как что-то древнее пробудилось внутри. Что их любовь, их связь, это не просто испытание. Это подарок. Это оружие. Это проклятие. И между ними больше не было страха.  Была истина. Они не были сломлены. Они были избраны. Туман начал рассеиваться. Не потому, что ветер сменился. Не потому, что магия жрецов сработала. А потому что Чернобог получил то, чего хотел. Он не пришёл в этой ночи во плоти, он посеял семя, тёмное, липкое, ядовитое.   Между сердцами избранных. Между теми, кто должен был быть союзниками, опорой друг другу в изгнании. Теперь они смотрели друг на друга с подозрением. С ненавистью. С болью. Первым дрогнул Озар. Он снова схватился за голову, тихо прошептал: — Это… не так… это не должно быть так… Лада посмотрела на его тень, она была раздвоенной. Как будто кто-то ещё стоял рядом с ним.   Чернобог смеялся. Не громко, не злобно, а как отец, глядя на то, как его дети сами рвут друг друга в клочья. А потом они все увидели это. Два запястья, два горящих знака, одна связь. Только у Мирославы и Волота. И ни у кого другого. Значит, они — другие. Они — не такие. — Мерзавцы! — выкрикнула Тата — Это они забрали нашу судьбу! Это они забрали наши пары! — Они — не чистые, они — избранные Чернобогом! — воскликнула Верея. — Чума на них! — прокричал Новак. И кто-то, Озар, может быть Драган, может быть тот, кто ещё недавно сжимал руку своей пары, бросил первый камень. Волот успел заслонить Мирославу телом. Глухой удар в спину. Второй — в плечо.   Третий — в висок, кровь побежала по виску, но он не отступал. — Прекратите!т— Мирослава закричала, голос сорвался, но никто не слушал. — Ведьма!т— кто-то плюнул ей под ноги. —Ты увела судьбу у других! — Ты проклята, как твоя мать! И тогда она увидела его. Драгана. Он стоял с камнем в руке. Он — её брат. Он, тот, кто делил с ней кровать в детстве, кто учил её стрелять из лука, кто защищал её от злых снов.  Он — сейчас смотрел на неё глазами, полными отвращения и страха. И бросил. Камень ударил Волота в лопатку. Он пошатнулся, но не отступил.   Он сжимал её, прижимал Мирославу к себе, словно если отпустит, она исчезнет.  А она дрожала. Не от боли.  От предательства. От ненависти, льющейся на неё, как чёрная жижа. Оттого, что брат хотел её убить. — Довольно. — Голос Волота прозвучал, как грозовая туча. — Вы злитесь не на нас, а на свою несостоятельность. На то, что ваши связи — мертвы. А у нас — живая. Он поднял руку.   Красная нить пульсировала, будто живая. — Вот ваша правда. Хотите её разрушить? Попробуйте. Только я вас всех сожгу. И нечисть отступала. Они не стали нападать. Потому что теперь зло было внутри. И Чернобогу не нужно было больше вмешиваться. Он победил. Он насадил раздор. И лишь одна пара осталась в огне, но не сгорела. Они. Мирослава и Волот. Связанные судьбой. Одиноки против мира. Но вместе.