мне бы крылья чтобы укрыть тебя
мне бы вьюгу чтоб убаюкала
мне бы звёзды чтоб осветить твой путь
мне б увидеть сон твой когда-нибудь
***
чу ваньнин срывается с места прежде, чем его учитель спрыгивает с меча на траву.
едва он увидел мо жаня на горизонте пика сышен, сердце забилось где-то в горле и одновременно — по всему телу. у чу ваньнина потеют ладони — он так скучал, так сильно скучал! нельзя так реагировать — он знает. старается держать себя в руках и делать безразличное лицо.
но как же радостно видеть учителя снова!!!
без шицзуня небо над головой кажется черным; ши мэй и сюэ мен тоже скучают — даже совместные тренировки идут не так активно, как обычно — но чу ваньнин уверен: они не тоскуют даже на десятую часть так сильно, как он.
он просто так… неважно. нельзя испытывать такие чувства… это неправильно, и он запрещает себе.
он просто твой учитель, чу ваньнин.
мо жань легко спрыгивает с меча, приземляясь у дверей зала дансинь. такой же уверенный, сильный, надежный, как и всегда — и такой же красивый. ветер безжалостно треплет волосы в высоком хвосте, бросая их на лицо и рассыпая по плечам, одежда трепещет вокруг широких плеч, и чу ваньнин бы влюбился снова только от одного взгляда на эту улыбку, если бы он уже не…
нет.
трава мелькает под его легкими летящими шагами, когда он —
несдержанно — несется навстречу учителю. и мо жань оборачивается, и со смехом ловит его в объятия. чу ваньнин не успевает подумать, насколько это позволительно, но его ладони уже сами собой сжимают ткань на спине учителя.
— золотце, меня всего неделю не было, — ямочки на щеках вместе с этим
нежным, очаровательным, ласковым позорным «золотцем» не оставляют чу ваньнину ни единого шанса.
внезапно от слишком крепкого объятия мо жань морщится и прижимает руку к груди, отпуская чу ваньнина.
по нему мгновенно пробегает паника, и..
— учитель, что-то случилось? вы ранены?…
— ерунда, — вопреки своим словам мо жань все еще болезненно хмурится. — царапина. какой-то мертвец из той деревни задел, вот и все.
это, конечно, неправда — про «царапину» — иначе учитель бы не реагировал так остро; у чу ваньнина кровь отливает от лица из-за нервов, и он взволнованно шепчет:
— шицзуню нужно к лекарю… я сейчас же доложу главе сюэ, хорошо?… я о вас позабочусь.
***
вокруг ранения старейшины тасянь-цзюня разводят шум по всему пику сышен. сюэ чжэньюн просто взбешен — ситуация в деревне, куда пригласили заклинателей, оказалась куда серьезнее, чем доложили местные жители. мо жаню пришлось в одиночку справляться с толпой мертвецов. несомненно, в итоге он одерживает победу —
разве кто-то может сокрушить наступающего на бессмертных? — но плечо и кожа на ребрах распороты до мяса. сюэ мен устраивает такую панику, что его выгоняют из лазарета; ши мэй помогает с промыванием ран, по-медицински сохраняет спокойствие, но тоже так очевидно волнуется за своего учителя.
а чу ваньнин… даже не находит в себе сил войти внутрь и взглянуть на раненого мо жаня.
он думает о том, как рваные кровавые раны проходят так близко от сердца.. если бы когти той твари прошли ближе? глубже? не в том месте? учитель мог бы быть
мертв.
чу ваньнин закрывает глаза, чтобы успокоить сердцебиение.
он прижимается спиной к каменной стене лазарета. чувствует холод — проникающий в кости, болезненный и жалкий, заставляющий свернуться в клубок и заплакать.
он слишком взрослый, чтобы плакать.
***
уже стемнело, но чу ваньнин не может уснуть. он лежит в постели, кусая подушку —
нервы — чуть ли не дрожит под одеялом, и не из-за холода.
где-то там — в павильоне алого лотоса — наверняка уже сладко спит его шицзунь. окруженный заботой учеников, старейшин и всех неравнодушных жителей пика сышен — таких немало, если быть честным. конечно, он вполне может справиться и без помощи чу ваньнина — эта мысль неприятно обжигает внутренности, но это правда.
и все же…
если чу ваньнин на минутку заглянет к нему — просто узнать, все ли хорошо, не холодно ли учителю, не нужно ли принести чего-то — это же нестрашно, правда?..
он тихо поднимается с постели, набрасывает плащ и крадучись выходит из здания, которое делит с сюэ меном и ши мэем.
ночь ласково принимает его в свои объятия — гладит по плечам нежным весенним ветром, обнимает за ступни высокой травой. воздух неожиданно прохладный — но звезды так тепло сияют на небосводе, освещая путь для всех влюбленных, что чу ваньнин на пару минут останавливается, беспечно запрокидывая голову вверх.
едва он стучит в двери павильона алого лотоса — едва касаясь костяшками пальцев дерева, чтобы не разбудить, если что — голос учителя раздается почти сразу:
— кто это?
— шицзунь.. — чу ваньнин внезапно чувствует смущение, но изо всех сил старается взять себя в руки и толкает дверь, робко заглядывая внутрь. пламя свечи освещает уютную комнату, смятую постель и полулежащего на ней мо жаня. ханьфу на нем распахнуто, и взгляд чу ваньнина невольно на секунду соскальзывает в вырез на груди. на загорелую кожу и мускулы.
нет—
на бинты, перевязывающие рану.
да! он ничего такого не имел ввиду, просто волновался о здоровье.
чу ваньнин нервно сглатывает.
— этот ученик хотел… узнать, как учитель себя чувствует.
— ваньнин даже не пришел в лазарет ко мне, — мо жань качает головой, но слова звучат ласково, без капли укора. на щеках расцветают ямочки от улыбки. — я думал, у него нашлись дела поважнее.
— разве что-то может быть важнее.. —
моего учителя. — я.. я просто..
он теряется, но мо жань знает его слишком хорошо. не ждет ответа и не торопит. просто улыбается, так понимающе, что сердце чу ваньнина сейчас разорвется от тоски.
— я как раз не спал… не могу уснуть из-за этих дурацких повязок. может, ваньнин согласится составить мне компанию? расскажешь, что интересного было без меня.
чу ваньнин чувствует, как неминуемо краснеет — когда мо жань хлопает по постели рядом с собой.
он едва дышит, опускаясь на самый краешек кровати — старается сжаться в комок, занимая как можно меньше места, чтобы даже случайно не коснуться учителя.
но его бедро все равно так близко, что чу ваньнин кожей чувствует жар.
они болтают — сначала неловко и односложно, но мо жань легко делает так, чтобы чу ваньнин расслабился и разговорился — как и всегда. он рассказывает, как сюэ мен подрался с младшим мэй ханьсюэ, и как старший разнимал их, а потом они вместе напились в ближайшей таверне — так, что молодого господина сюэ домой несли вдвоем. рассказывает, как сам упорно упражнялся с мечом; как они с ши мэем и сюэ меном ловили дух рисового пирога в лесу у подножия горы, и потом убегали от местного лесного демона.
мо жань постепенно начинает зевать. усталость от долгой дороги берет свое, и в какой-то момент вместо ответа на свою фразу чу ваньнин слышит тихое сонное дыхание.
так, и что ему теперь?…
он знает, что должен вернуться к себе в комнату; но не может заставить себя. уже глубокая ночь, и вдруг… шицзуню что-то понадобится?.. разве чу ваньнин не обещал заботиться о нем? где-то в глубине павильона алого лотоса должна быть гостевая спальня — но и это не кажется ему подходящим. как он узнает оттуда, если учителю внезапно станет хуже?
чу ваньнин тихо сидит на постели, пока мо жань не начинает шевелиться во сне — раскидывает ноги, занимая всю площадь кровати — и чтобы не мешать ему спать, чу ваньнин нерешительно сползает на пол. мягкий ковер у постели не так уж плох — и он подтягивает колени к груди, опирается боком о кровать.
так он хорошо видит лицо шицзуня.
во сне учитель кажется таким безмятежным. юным — гораздо более юным, чем есть на самом деле. он не может улыбаться сейчас, но чу ваньнин все равно видит эти чудесные ямочки на щеках.
он так редко может полюбоваться им открыто.
и он просто сидит, и смотрит, и старается запомнить взглядом каждую черту, каждую выбившуюся прядь волос, приоткрытые во сне губы, тени от ресниц..
чу ваньнин знает, что его чувства… неправильные. разве это уважительно по отношению к шицзуню, который так искренне заботится о них? ученики должны чувствовать восхищение и благоговение перед своим учителем — и всё.
но это совсем не всё для чу ваньнина.
когда мо жань хвалит его на тренировках — его сердце поет, как весенняя птичка, и он хочет стараться еще, еще, еще — чтобы услышать этот одобрительный тон снова. когда мо жань обнимает его — это нормально, нет ничего такого, хотя, возможно, это случается гораздо чаще, чем с другими учениками — когда сильные руки сжимают чу ваньнина в объятиях, он чувствует себя таким… защищенным. в безопасности. как будто он драгоценный. достойный заботы.
любимый. больше нигде он не чувствует себя так.
однажды чу ваньнин попал под страшный ливень — и едва с горечью осознал, что простудится и заболеет, и чуть не разревелся от досады — как из ниоткуда возник учитель с зонтом, и проводил его до самого дома, и угостил горячим шоколадом и сладостями; и с тех пор чу ваньнин знал, что его собственное сердце уже никогда не будет свободным.
внезапно он обнаруживает, что плачет. только когда никто не видит, ночью, один — он может позволить себе немного чувств. от холода нападает дрожь — по полу гуляет весенний сквозняк.
внезапно мо жань вздрагивает на постели, резко распахивая глаза.
— ваньнин?.. ты еще здесь? сколько времени? — голос звучит сонно и хрипло, и это интимное обращение забирается чу ваньнину прямо в сердце.
он торопливо вытирает слезы, молясь всем богам, чтобы учитель ничего не заметил.
— еще ночь… шицзуню нужно поспать.
— почему ты на полу? боже, там же холодно… — мо жань ловит его замерзшую ладонь и недовольно хмурится. — ваньнин, какого черта… я обязательно отчитаю тебя завтра. а теперь иди сюда, сейчас же.
— шицзунь, я не поним..
его буквально силой затаскивают на кровать и чу ваньнин только испуганно пищит — но послушно позволяет уложить себя. постель узкая, и он физически прижат к шицзуню, и даже сквозь несколько слоев ткани он чувствует это обжигающее тепло, и это так…
так..
он снова дрожит — и уже совсем не от холода.
мо жань тем временем шарится руками в изножье постели и вытягивает теплое пушистое одеяло. он все еще кажется сонным и не до конца проснувшимся — такое бывает, когда пробуждаешься слишком резко. тело вроде бы бодрствует, но разум все еще медленный и не такой.. критичный.
и даже в этом состоянии мо жань первым делом заботится о чу ваньнине.
наконец укрывает их обоих одеялом и.. и… прижимается к нему так близко, что это кажется неправдой — а очередным стыдным сном, которые последнее время так часто тревожат этого благопристойного ученика. теплой щекой мо жань ложится ему на плечо, рукой за талию прижимает к себе, переплетает их ноги под одеялом.
— ну, котенок, так лучше, правда? — тихо шепчет так близко к шее, что чу ваньнин чувствует горячее дыхание на коже.
он не может выдавить ни слова в ответ, опасаясь умереть от разрыва сердца.
— ваньнин?… — голос внезапно становится таким взволнованным, что чу ваньнин не может удержаться — поворачивает голову и ловит взгляд шицзуня, похожего на грустного щенка. он кажется таким искренне встревоженным. — ваньнин, я сделал что-то не так?.. ты… не хочешь?
голос насколько печальный, что вынести это физически невозможно — сильнее смущения чу ваньнина только его любовь к шицзуню.
— все не так, я вовсе не!.. —
этому ученику так сильно нравится, когда ты обнимаешь его. — дело не в этом, я просто…
наконец он зажмуривается и смущенно выпаливает.
—
разве мы можем лежать вот так вместе?!
разве учитель и ученик могут лежать в одной постели как… как…
низкий глубокий смех шицзуня служит ему ответом — и чу ваньнину мгновенно хочется провалился под землю от неловкости, и он даже недовольно дергается в кольце сильных рук, но мо жань только крепче прижимает его к себе.
— тшшш, золотце. не волнуйся, пожалуйста. все хорошо. все в порядке, — он говорит медленно и успокаивающе. — я не хочу, чтобы ты замерзал, котенок. обещаю, я не сделаю ничего плохого.
только спустя несколько секунд до чу ваньнина доходит, о каком «плохом» речь — и он краснеет до корней волос.
— просто… полежи со мной. совсем немного, — возможно, так только кажется, но голос его учителя становится тише и более… уязвимым? смущенным?.. — я не хочу, чтобы ты уходил. пожалуйста…
позаботься обо мне.
и чу ваньнину все еще кажется, что он в своем чудесным сне — потому что только во сне он может вот так протянуть руки и обнять своего учителя за шею, позволить пальцам коснуться горячей кожи и шелковых волос.
мо жаня мгновенно расслабляется и почти сразу засыпает — беззащитный щенок на руках у хозяина. как будто он всю жизнь (и во всех своих прошлых жизнях и во всех вселенных) мечтал только о том, чтобы уснуть в объятиях чу ваньнина.
звезды за окном все еще нежно сияют, освещая путь влюбленным, когда они оба засыпают.
