Смерть поэта

Когда Пушкин поднялся со скамейки, угодил в глубокую лужу. Он вперил свой взгляд в то, как вода поглощает его по щиколотку, но вскоре зажмурился из-за света солнца. Отвратительно яркие солнечные лучи прожигали глаза даже сквозь закрытые веки. Александр отвык: с момента поджога в Юсуповском дворце хмурые тучи ещё не уплывали с неба. Александр несколько раз тряхнул головой, чтобы хоть на секунду вынырнуть из мыслей и перестать мочить ноги. Он захлюпал ботинками, нехотя возвращаясь к Ивану домой. Чудилось, что из квартиры Пущина вынесли всю мебель, картины и даже ковры. Будто внутри Александра ждут только голые стены и сам Иван, лежащий на холодном полу. Пятый день Пушкину предстояло следить за тем, что грудная клетка Пущина ритмично поднимается и опускается. Пятый день — проверять, что зрачки Пущина реагируют на свет. Пятый день — прокручивать в голове слова отца Кюхельбекера о том, что состояние Ивана не ухудшается. И не улучшается. Александр привалился к каменной стене, когда ноги подкосились — силы покидали его, потому что он давно не ел. Или ел. Ел же? Вроде. Или нет. Пушкин протёр глаза. Голод — лучше, чем жажда крови. Александр поплёлся дальше, а чтобы отвлечься, занял голову событиями предыдущих дней. Данзас обиделся на всех сразу: и на Пушкина, и на Пущина, и на Анненкова, и на Кюхельбекера за то, что никто из них не проронил ни слова о существовании Союза Свободы. Александр понимал его чувства, — сам был в такой же ситуации — но сил, чтобы извиниться или подбодрить друга, не было. Он мог служить только молчаливым человечком, которому можно выплеснуть все эмоции. Когда Данзас успокаивался, он садился на стул рядом с Пушкиным, и они вдвоём смотрели на Пущина, лежащего в своей кровати. Фёдор, Вильгельм и ещё туча людей из Союза Свободы не вылезали с допросов, которые позже сменились «договорами». План сработал — император и его подопечные были настроены благосклонно к тем, кто к нападениям причастен не был. Александра и Константина, которые и вовсе в Союзе Свободы не числились, отпустили восвояси после первого же разговора. Пушкина донимал другой человек — Николай Романов. Он так и светился, почти на ушах стоял, даже обнял Александра, всё трепетал, что лекарство сработало. Пушкин отвечал ему кислой миной, а Романов говорил, что с Пущиным всё хорошо — просто Ивану необходимо хорошенько отоспаться. Александр не верил. В одну из ночей Пушкин задумался и понял, что так и не спросил у Николая о Дантесе и Геккерне. Раз Романов такой счастливый, возможно, Дантеса до сих пор не нашли?.. Разве такое возможно? Наутро Александр поинтересовался об этом у Жуковского, который пришёл навестить ученика. Да, тело Жоржа нашли, но дело о его убийстве задвинули в дальний ящик — на фоне теракта оно потеряло значимость. Тем более, усилиями Николая, умер и Луи Геккерн. Он числился погибшим под завалами дворца. Это не могло быть правдой, потому что Луи вампир и не может умереть от такой мелочи. Поэтому Александр был уверен, что Николай заколол его серебряным ножиком. Или чем-то ещё, способным убить вампира. Навряд ли даже самый могучий вампир переживёт, если раздавить ему череп. Весь разговор с Пушкиным Жуковский был крайне сдержан и немногословен. Он ни слова не проронил о Союзе Свободы — хотя явно знал, что Пущин его участник. Спросил только, не Пушкин ли убил Дантеса, а когда получил отрицательный ответ, замолчал. Александр покрутил головой и побил себя по щекам, возвращаясь в реальность. Он зашёл в квартиру Ивана. Зря он боялся: и мебель на месте, и стены не голые. А в соседней комнате, за закрытой дверью, сидит Константин и присматривает за Иваном. Пушкин присел на диван и блаженно выдохнул: солнечный свет не проникал в комнату через задёрнутые шторы. За то время, что Пушкин не выходил на публику, читатели соскучились. Пошли разного рода байки о том, куда пропал вечный король всех пиршеств. А затем Александр отвоевал главную роль во всех сплетнях — когда объявился в центре теракта. Известность его личности, как и творчества, взлетела до небес. Об этом Пушкину сказал Жуковский. Василий полистал законченную поэму поэта и сказал, что её стоит напечатать в ближайшем времени. Александр сказал, что хочет сжечь поэму. Василий сказал, чтобы Александр сделал это только в том случае, если она не понравится Ивану. Несмешная шутка. Все вокруг пытались успокоить Александра, уверяя в том, что Иван очнётся. Дверь в соседнюю комнату резко распахнулась. — Саша! — взволнованно позвал Данзас. — Ты чего тут сидишь? Он подлетел к Пушкину. Из распахнутой двери лилась толстая полоска солнечного света — она озаряла мрачную комнату, в которой сгорбился Александр. Пушкин не успел спросить у Данзаса, зачем он так кричит, как Константин схватил его за плечи и потащил в комнату к Ивану. — Да что ты делаешь?! Пушкин не сопротивлялся — только не понимал... Да чёртово солнце! Дьявол! Данзас втолкнул Пушкина в соседнюю комнату, а сам остался в гостиной, захлопнув дверь. Краем глаза Александр видел силуэт Ивана, лежащего в кровати слева, но не переводил на него взгляда. Всё его внимание было нацелено на солнце, которое, похоже, намеревалось его сжечь, прорываясь сквозь стекло окна. Ты опоздало, солнце, Пушкин больше не вампир! И всё равно... Костя, зачем ты открыл шторы?! Александр сжал руки в кулаки, вглядываясь в окно напротив себя. Всё это время шторы в квартире Ивана были закрыты, потому что за ними от солнца прятался Пушкин. Когда Александр снова стал человеком, шторы остались закрыты, потому что шторы — последнее, о чём думал любой человек, смотрящий на Ивана в коме. Так зачем Костя их открыл? Пушкин в два шага оказался у окна и обеими руками схватился за шторы, намереваясь их захлопнуть. — Не закрывай... Голос. Слабый, тихий, больше похожий на шелест листиков деревьев, раздался под левым ухом Александр. Пушкин разинул глаза, которые мигом загорелись огнём от палящего солнца, и послушно выпустил занавески из пальцев. Вместо штор Александр захлопнул глаза, которые наполнились слезами — от солнца! — и потёр их руками. Тишина зазвенела в его ушах. Показалось... Нужно поспать. — Ну посмотри ты на меня, — обиженно зашелестел Иван. Кончики его пальцев коснулись пальцев Александра. Пушкин мог не поверить голосу, но обжигающее касание пальцев примерещиться не могло. Александр бросился к кровати — Иван лежал в лучах солнца, искря бликами в глазах. Пушкин принялся расцеловывать лицо Пущина, пока тот пытался отбиться ослабевшими руками, причитая: «Щекотно!». Но Иван смеялся. Этот смех Александр услышит ещё не раз.

***

Четыре месяца спустя.

Щёки Пушкина ужасно болели из-за того, что он пытался сдержать смех. На глазах выступил пот: он был уверен, что всё его лицо побагровело. Иван стоял бок о бок с Александром и вдавливал свои ногти Пушкину в руку, призывая к спокойствию. Пушкин от этого хотел смеяться только сильнее. — Я был в шоке от сюжетного поворота о том, что таинственный помощник героини – это сын императора! Александр Сергеевич, поражаете, — льстил низкорослый, толстый и усатый мужчина, ничего не замечая. Пушкин помнил этого человека: когда-то давно именно он первый заикнулся о вампире, который убивал людей. Тогда Александра тоже веселили эти странные усы, но не так сильно, потому что в тот день он грустил. Сейчас ничего веселью не мешало. Ну зачем этот мужичок так закрутил края усов?! Это что, бантик?! — Бросьте, — блеснула кудрями княгиня Голицына, выплывшая из большой толпы, которая собралась вокруг поэта и его друга. — Не хочу огорчить нашего гения, но, как мне кажется, это было понятно с первых строк, — по-кошачьи улыбнулась хозяйка заведения. Пушкин резко собрался, когда предмет его воздыханий — пускай и очень давних и придуманных — возник перед глазами. Пущин знал о том, что когда-то Пушкин пытался закрутить с Голицыной. То, что надо! — Что вы! — закокетничал Александр. — У каждого своё ви́дение, и я рад, что вы не стесняетесь озвучивать своё, — Пушкин ловко поймал длинные пальцы Голицыной и чувственно их поцеловал, галантно наклонившись. По спине пробежала целая армия мурашек – Пушкин часто целовал так руки Пущина. Это будоражило... по-особенному. Александр резко отпрянул, когда рядом с княгиней возник и князь, едва не спаливший Пушкина взглядом. Пришлось бодро откланяться и скрыться в толпе, не забыв захватить с собой Пущина. Александр и Иван поплыли по помпезному, но такому родному залу — салон Голицыной оставался любимым салоном Пушкина. Под ногами блестели конфетти, лёгкие душил запах горящих свечей, в уши забиралась мелодия музыкантов. Прекрасно, восхитительно! Особенно тогда, когда к тебе приковано всеобщее внимание. Александр посылал улыбки и воздушные поцелуи дамам, которые на него заглядывались. Выворачивал всю свою обаятельность наизнанку, притягивая восторженные вздохи. И всё — ради одной цели. Александр бросал косые взгляды на Ивана, ища в его глазах отблеск ревности. Но, похоже, Пущина волновало иное: — Мне кажется, мы выглядим слишком странно из-за того, что друг от друга не отходим. — Брось, — улыбнулся Александр. — Все знают, что ты – мой друг детства. Логично, что я хочу находиться в твоей компании. — Логично–нелогично... Люди вокруг нас жадные до сплетен – только дай повод, чтобы кого-то очернить, — полушёпотом опасался Пущин. — Ванюш, — остановился Пушкин. Он подошёл к Пущину неприлично близко: — Даже если будут сплетничать, ну и что? Пока мы не целуемся у всех на глазах, любые слухи остаются слухами. Иван закусил губу, пробежал взглядом по сторонам, но не отступил. Александр взял Ивана за руку, сжал её — если бы они были наедине, это был бы ободряющий поцелуй. — Ты не зависишь от чужого мнения, — заметил Пущин. Он отступил на шаг, создавая приличную дистанцию. — Я пока только учусь... О, смотри, кто идёт, — Иван кивнул в сторону, где маячили фигуры Константина, Фёдора и Вильгельма. Пушкин и Пущин двинулись им навстречу. — Как императора свергать, так мы первые, а за ручки подержаться – так сразу чужое мнение! — цокнул Пушкин. — Я тебя сейчас ударю, — пригрозил Иван. Александр чуть не растаял, как кусочек масла на солнце. — Здравия желаю, друзья! — отсалютовал Данзас. — Ты теперь всем будешь здравия желать? — поправил повязку на глазу Анненков. Пушкина передёрнуло от этой фразы: однажды он сказал Данзасу абсолютно то же самое... Александр скрестил руки на груди: — Я так смотрю, у тебя новые друзья! Сашка и Ваня уже не нужны. То-то же... — Ещё бы! — поддакнул Кюхельбекер. — Это они спелись! Конечно, у нас же нет шикарной повязки на глаз! Обменявшись любезностями, толпа мужчин двинулась в соседний зал, который обладал сценой и зрительскими местами. Пушкин бросил взгляд на часы — совсем скоро он будет читать свои стихи. А пока Александр пытался уловить суть двух диалогов, звучащих по разные стороны его головы. — Что вы нашли в этом салоне? — недоумевал Анненков. — Салон и салон. У всех такие. — Вот поэтому ты до сих пор не женат! — ответил Данзас. С другой стороны Пущин вполголоса поинтересовался у Кюхельбекера: — Оболенский доехал до Сибири? — Да. Угроза устранена! — Надеюсь, мы потом не получим новое Пугачёвское восстание... — Да-а... — протянул Кюхельбекер, — Крепостное право мы так и не отменили. — Не говори о таких вещах в людном месте, — шикнул Пущин. Отправившись настроиться на выступление, Александр пересёкся с Василием. Жуковский вальяжно выгнул бровь, попросив ученика отойти в немноголюдное место. Пушкин подчинился, пытаясь понять, где Жуковский научился вальяжно выгибать брови. — Николай Павлович писал вам? Александр вздохнул. Он устал от обсуждений этого вампирюги. Со всех сторон: Николай Павлович — то, Николай Павлович — это! Да какое всем дело, раз его уже даже нет в стране? — Писал. Василий молчал, явно ожидая, пока Александр расскажет, чтó Романов писал, но Пушкин не говорил. Он ждал конкретного вопроса, потому что Николай... написал многое, почему-то решив, что он с Александром — друзья. — Добрался до Швеции в здравии? — Да. Восхищается архитектурой, но очень тоскует по России. — Ну а как же Александра Фёдоровна? Александр Фёдоровна, как и полагается супруге, поехала в Швецию вместе с Николаем. Ровно до этого момента Жуковский был учителем Александры и теперь волновался за бывшую ученицу. — Тоже прекрасно. Романов писал, что их любовь не угасает. А ещё, перед тем, как уехать, Романов сказал Пушкину, что питаться будет кровью жены — брата рядом теперь не будет. — Надеюсь, Николай Павлович найдёт там утешение, — кивнул Жуковский. Пушкин откашлялся: — Василий Андреевич. Вы же знаете подлинную причину, почему он уехал?.. Василий внимательно посмотрел на Александра. — Предполагаю. Об этом он вам тоже сказал? Пушкин помялся, прежде чем ответить. Возможно, Романов не хотел бы, чтобы эта информация распространялась. Хотя раз вписал её в письмо, которое мог прочесть тот, кто не должен... Наверное, можно и сказать — тем более, Жуковскому... В любом случае в письме была сказана лишь одна из двух причин, почему Романов уехал. Именно её Александр и выдал: — Испугался, что, когда взойдёт на престол, дворяне попытаются сделать переворот. — Когда взойдёт на престол... — повторил Жуковский, почесав подбородок. Задумался. — Константин отрёкся от престола тайным отречением, — прошептал Пушкин, привстав на носочки, чтобы быть ближе к Жуковскому. — Да уж... Четвёртый сын претендует на страну больше, чем второй и третий. Не верится. Александр пожал плечами. В чём он был уверен, так это в том, что Николай уже никогда не станет главой России: император Александр этого не допустит. Потому что была вторая причина, по которой Романов уехал в Швецию. О ней он сообщил Пушкину лично. «Меня с детства тянуло к этой стране. К её культуре и истории — несмотря ни на что. Я уверен, если я и найду лекарство, то только там.» Фёдор сказал, что Николай консервативен с головы до ног: если бы он взошёл на престол, о свободе Россия могла бы и не мечтать. Александр верил, и потому был рад, что Николая в стране больше нет. Когда разговор подошёл к концу, Пушкин отправился к сцене. Он задумался. Что делать с информацией о тайном отречении Константина?.. Пусть Союз Свободы и перестал существовать, Россия продолжала ждать перемен. Четвёртый брат, Михаил?.. Надо будет спросить у Анненкова. Александр выпнул размышление из головы, когда поднялся на возвышенность и поймал всеобщее внимание и овации. Какое счастье — ещё ничего не сказал, а уже аплодируют! Голицына постаралась на славу: тусклый свет от свечей погружал зал в волшебный полумрак, акцентируя внимание на выступающем, подчёркивая его значимость. Музыканты смолки, оставив помещение в тишине. Пушкин пробежался взглядом по зрителям — сидячих мест всем не хватило, люди толпились, смываясь в одно пятно. Тебя люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У твоих ног я признаюсь! Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей: Без тебя мне скучно, — я зеваю; При тебе мне грустно, — я терплю; И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как тебя люблю!.. Александр молчал — говорило его сердце. То, что всегда болит, что всегда волнуется, что постоянно спорит с поэтом. Александр молчал, слушая свои слова и перебирая взглядом людей перед собой. Он увидел Ваню, Костю, Василия, Фёдора и Вильгельма в этой массе. Провёл взглядом по каждому, остановившись на лице Пущина. И вдруг понял, что счастлив. Всего несколько месяцев назад он был заточён в четырёх стенах. Заточён бледной кожей, цветом глаз и остротой зубов. Несколько десятков дней назад Александр умер. Умер, чтобы вновь родиться. Пушкин посмотрел в голубые глаза Пущина — тот посмотрел в ответ. Александр безмолвно спросил: Что? Любуюсь. Пушкин не ожидал такого ответа — ребяческое стеснение вскарабкалось по щекам, залетали в животе бабочки. Внешне Александр не переменился — он продолжал молчать, зачитывая уже строки из поэмы. Я тебя люблю. Иван не шевелил губами, но Александр слышал его голос в голове, когда смотрел в его глаза. Пущин часто это повторял, а Пушкин никак не привыкал — слова раз за разом обжигали уши и кусали сердце. Александр хотел сказать: «Я тебя тоже», но вместо этого в голову ворвалось другое. А ты любил бы меня, если бы я не умер? Пущин не услышал вопроса. И не надо. Тогда, когда Пушкин проснулся вампиром, он думал, что жизнь пошла под откос. Но если бы это было так, стоял бы он здесь сейчас? Повторял бы Пущин раз за разом три заветных слова, если бы не пуля Дантеса? Поэт схватил за руку любовь — пусть помогла ему в этом смерть. Александр ни разу не запнулся, пока зачитывал стихи. Он был уверен в своей гениальности, видел восхищение в глазах людей... Но это не отменило того, что он жуть как переволновался. Пушкин сделал бодрый шаг на свежий воздух, но вдруг застыл, потому что в голове мелькнули воспоминания: на этом крыльце он впервые заговорил с Дантесом. Человек, который выходил из помещения вслед за Александром, врезался в его спину. — Извините! — выкрикнул Пушкин, отскочив подальше от выхода. В тот же миг его чуть не сожгли взглядом. — Господин Бенкендорф... — разинул рот Александр. — Пушкин, — кивнул Бенкендорф. — Поздравляю с выступлением. Александр всех своих тёзок не любил, но Александра Бенкендорфа сильнее, чем императора Александра. Намного сильнее. Когда-то этот чёрт чуть не упёк его сначала в ссылку в Сибирь, а потом — на Юг. Благо Жуковский был рядом. Ай, а чего так жарко?! Пушкину вдруг показалось, что он находится в разгаре лета, хотя на самом деле стояла ещё холодная весна. Он состроил недовольную мину, и Бенкендорф — весьма логично — принял это на свой счёт. Бенкендорф развернулся, чтобы уйти, и Пушкина ошпарило запахом крови. О, как он давно его не слышал... Дьявол! Пушкин что, снова превращается в вампира?! Или, погодите-ка... — Извините, а вы из Швеции? — пошатнувшись, спросил Пушкин. — Простите? — Вы из Швеции? — без зазрений совести повторил Пушкин. Бенкендорф ещё раз сжёг Пушкина взглядом — что ж это такое, что он вообще забыл в салоне?! — Мой род идёт из Швеции. Ой... — Знаете, я знаю одного человека, которому вы очень нужны. Бенкендорф не переспросил. Он ушёл, сочтя Пушкина пьяным. Может, так и было. Зато жар и запах крови исчезли, будто их и не было. Дьявол, зачем Александр вообще заговорил с Бен-кен-дор-фом? Бе-бе-бе. Вот его тоже нужно подальше, к Николаю, в Швецию... Александр нырнул обратно в салон, мигом отыскав Ивана. Он набросился на него, крепко обнимая — если бы они были наедине, это был бы жаркий поцелуй. — Ты чего? — удивился Пущин. Пушкин сжал его крепче. — Вспомнил, как кусал тебя, когда был вампиром. — Боже мой, — заметил Иван. Он повертел головой по сторонам: — Саш... — Да знаю я... Если будут так обжиматься — поползут слухи. Эх. Их любви нет места в России. Найти это место в новой стране, сотворить его здесь, или вовсе смириться? Вариантов много, но это, как и восстановление Союза Свободы, — уже другая глава в истории великого поэта.