Silent Lane

Каждый год город Сайлент Хилл празднует своё основание смехом, огнями и вином, — достаточным, чтобы забыть о том, что мы так стараемся скрыть. Но в этом году приближающийся двухсотый ежегодный Фестиваль Основателей уже открывает нечто большее, чем просто капсулу времени, зарытую под старым дубом. Пока горожане готовятся к шествиям, веселью и совместным обедам, давно погребённые тайны начинают всплывать на поверхность. Пропавшая семейная реликвия внезапно обнаруживается в руках не того человека. Любимый всеми шериф сталкивается с вопросами, которые могут положить конец не только его карьере, но и репутации. А один таинственный гость? Он здесь не для того, чтобы праздновать… он здесь, чтобы помочь остальным встретиться со своим прошлым. Потому что в Сайлент Хилле традиции объединяют людей. В ярко освещённой студии местного телеканала «Сайлент ТВ» шум толпы понемногу стихает. Камеры вращаются, красная лампочка «REC» вспыхивает, словно предупреждение. За круглым столом, заставленным кружками с водой, сидит Винсент Смит — улыбчивый и безупречно причёсанный ведущий программы «Жёлтая Комната». Его голос маслянисто растекается по микрофону, будто сам студийный свет подыгрывает ему. — Это «Сайлент ТВ», в эфире «Жёлтая Комната» и её бессменный ведущий Винсент Смит, — говорит он с фирменной ухмылкой и театральной паузой, приглаживая лацканы пиджака. — У каждого города есть свои тайны. О некоторых шепчутся поздно ночью, другие давно погребены под землёй. А некоторые, кажется, ушли глубоко на дно озера Толука, чтобы всплыть тогда, когда мы меньше всего готовы их увидеть. Заставка гаснет, свет прожекторов теплеет. — Сегодня вечером в программе «Жёлтая Комната» мы распутываем историю стиральной машины, найденной на том самом озере. Но, как выяснилось, это был не просто сломанный хлам. Внутри, аккуратно сложенная в непромокаемые пакеты, лежала одежда, украденная у десятков жителей нашего города. Рубашки, парные носки, даже шёлковые платья, идеально отпаренные и отглаженные, — Винсент с притворным ужасом наклоняется к камере, — всё выглядело так, будто кто-то собирался открыть химчистку после апокалипсиса. Поэтому мы спрашиваем себя: чья это стиральная машина? Через сколько нужно отключать режим сильного отжима? И — кто этот таинственный человек, чьим первым клиентом я стану, как только его имя станет известно всем? — А теперь — минутка чистоты, дорогие зрители, — говорит Винсент почти успокаивающим тоном, как будто собирается раздать каждому исповедь. — Когда городские легенды прилипают, как грязь после осеннего дождя, "Тайд" поможет вернуть вашим вещам первозданную свежесть, — он проводит рукой по коробке, глядя прямо в камеру. — Одно прикосновение — и пятна уходят, будто их никогда не было. Следы вина, пепла… даже прошлых ошибок. Потому что ничто не очищает лучше, чем тишина и немного правильного порошка. В публике кто‑то тихо смеётся — непонятно, от облегчения или от страха. Камера чуть приближает его лицо, а улыбка Винсента наконец становится чересчур спокойной. — "Тайд". Отстирай свои вещи прямо сейчас или... кто-то это сделает за тебя. На мгновение за его спиной пробегает тень. Свет мигает, но заставка снова ярко загорается. — Мы продолжаем наш прямой эфир. Зрители смеются, но смех звучит нервно. Камера переключается на гостью в светлой кофте. Её руки дрожат. — Хизер, ты была первой, кто нашла эту стиральную машину, — мягко говорит Винсент, чуть подаваясь вперёд. — Расскажи нам, что именно произошло в тот день на озере. Девушка кивает, с волнением теребя края своей юбки. В студии становится ощутимо тише — даже аппаратура будто дышит вместе с ней. — Я была там с друзьями, — начинает она. — Мы просто… дурачились, плавали, подзадоривали друг друга нырнуть поглубже. И вдруг я увидела её. Она появилась из тумана и поплыла прямо к нам, как акула из фильма Спилберга — ты знаешь, та сцена, где она идёт по воде к своей жертве? Я закричала и выбежала на берег, схватила железную трубу… А потом всё оказалось совсем не тем, чего я ожидала. — О да, — хмыкает Винсент, стараясь вернуть лёгкость, — кошмар каждой взрослой женщины: стиралка внезапно оживает прямо во время отпуска! — публика снова смеётся, но звук выходит коротким и глухим. — Итак, Хизер, когда её вытащили, что ты нашла внутри? — Одежду, — говорит Хизер смущённо. — Аккуратно сложенную, упакованную. Как будто она ждала, когда её кто-то заберёт. Но самое ужасное... там были семейники моего отца. Старые, дурацкие, с вышитым именем «Гарри» на резинке... Камера делает плавный зум, поймав дрожь на её лице. — У тебя есть мысли, почему именно его вещи оказались там? — тихо спрашивает Винсент, уже без улыбки. — Конечно, — она поднимает взгляд на него, будто бы ища поддержки. — Кто-то хотел, чтобы я это увидела. Чтобы я вспомнила, что потеряла. Это не случайность. Это личное. И что-то подсказывает мне — этот кто-то нас знает лучше, чем мы сами себя. Аплодисменты не раздаются — только тихий щелчок оператора, переключающего камеру. По залу пробегает странный ветерок, будто открылась дверь, которой там не было. — Ты хочешь сказать, что кто-то намеренно пытается тебя напугать? — произносит Винсент, выдерживая эффектную паузу. — Да. Меня, мою семью, возможно — и других жителей. Тот, кто это сделал, знает нас всех. И если этот человек сейчас слушает, — Хизер поворачивается прямо к камере, — пусть знает: мы найдём его! И его секреты выйдут наружу! Несколько зрителей не выдерживают и переглядываются. Один мужчина нервно смеётся — слишком громко. Свет мигает на секунду. — Это были очень сильные слова, Хизер, — заверяет её Винсент, сочувственно похлопывая её по ладоням. — Но, возможно, ты не единственная, кто почувствовала себя жертвой. Наша следующая гостья тоже потеряла нечто дорогое. Её платье хранило тайну, о которой знали немногие. Поприветствуйте Лизу. Свет в студии чуть приглушают, чтобы камера могла переключиться на новое крупное‑плановое освещение. Прожектор скользит по публике — короткое шипение, и снова на Винсента. Он по‑прежнему улыбается, будто ничего странного не происходит. — Лиза! Добро пожаловать! — голос ведущего звучит бодро, даже слишком бодро, будто он старается приглушить какую‑то невидимую ноту тревоги. — Для начала немного глянца, немного яркости, прежде чем мы погрузимся в тайну стирки, — а мы, конечно, это сделаем. Но скажи, что ты думаешь о мужской моде этого сезона? Яркие цвета, пастель, ретро‑принты, — возрождение семидесятых, как говорят модельеры. Актуально ли это сегодня, по‑твоему? В аудитории прокатывается ропот — смесь веселья, удивления и неуверенности: все ждут от Лизы рассказа о пропаже, а получают разговор о моде. Несколько человек хихикают. Лиза моргает, слегка теряется, потом поправляет волосы, будто вспоминает, как держаться в камере. — Э‑э‑э… наверное, пастельные тона, — говорит она с натянутой улыбкой. — Приятные, мягкие… как будто ты завернулась в пушистый халат после душа и мир снова простил тебе грехи. — Мягкие, доступные — да! — подхватывает Винсент, с притворным восторгом щёлкая пальцами. — Но не забудь про неоновые галстуки. Только представь — неон! Некоторые называют его вульгарным, но я бы назвал его дерзким. Мужчина в неоне словно заявляет миру: «Я сияю, потому что этого не стыжусь!» Он широко разводит руками, публика послушно аплодирует. — Дерзко, да, — подыгрывает Лиза. — Главное, чтобы не весь наряд был неоном. Иначе получится как дискотека на двух ногах. Ну и стоит это всё… как новое крыло больницы. — Именно! — смеётся он в ответ. — А эти пиджаки! С широкими лацканами, иногда клетчатые, иногда в безумную геометрию — словно одежда сама идёт танцевать, даже если тело устало. Видишь такой на улице — и сразу ясно, кто здесь главный герой кадра. — О, да, — улыбается Лиза уже естественнее. — Драматично, но со вкусом. Я люблю ретро‑силуэты — в них что‑то... честное. Даже когда сам человек, который их носит, пытается тебя обмануть. Публика с интересом наблюдает — разговор будто сорвался в лёгкий флирт. На переднем ряду Хизер сидит, сцепив руки, глядя сквозь них в пространство, будто пытается не слушать. Камера неожиданно съезжает вниз, фокусируя руки Винсента — идеальные ногти, блеск кольца, лёгкий изгиб микрофона‑петли на лацкане. Он продолжает: — И ткани! Шёлк, атлас, хлопковые смеси — всё такое… тактильное. Можно почти ощущать взглядом. Твоя любимая ткань в этом сезоне, Лиза? — Шёлк, — отвечает она тихо. — Мне нравится, как он движется, будто у ткани есть дыхание. Но для жизни я бы выбрала хлопок. Чистый, прямой. В нём чувствуешь себя… живой, даже под этим светом, — добавляет она, невольно кивая на камеры. — Прекрасно сказано, — Винсент медленно поворачивается к залу. — Следующее лето никого не станет ждать. Ни один из нас не сможет спрятаться от жары. Он выдерживает полсекунды и делает характерную паузу: — И раз уж мы говорим о моде… обувь! Лоферы, броги, кроссовки в паре с костюмом. Комфорт или стиль? Какой лагерь выбираешь ты? Кто‑то в публике свистит, кто‑то смеётся — шоу снова оживает. — Комфорт и стиль, — говорит Лиза. — И, пожалуйста, без споров про носки! Зал хохочет. Хизер снисходительно закатывает глаза. На секунду кажется, что это и правда обычное вечернее шоу — пока Винсент не меняет интонацию. Он пододвигается чуть ближе к к Лизе, голос становится более интимным. — Очень хорошо, — заключает он. — А теперь вернёмся к нашему сегодняшнему расследованию — платью, трусам и загадочной стиральной машинке на дне озера. Лиза, расскажи нам о своём платье. Камера ловит лёгкое движение её ресниц. — Да, платье… — Лиза делает глубокий вдох. — Оно было особенным. В нём я впервые встретила Майкла. Мы тогда заказали суши из «Бухты любви», и пока ждали доставку, решили пройтись по дорожке у берега… — Да‑да, не будем вдаваться в подробности, — мягко перебивает её Винсент, выдавливая из себя улыбку. — Главное, что вечер удался. Так значит, это платье украли? Лиза кивает. — В тот день всё было как в тумане. Я даже не сразу заметила пропажу. А потом… потом кто‑то позвонил и сказал, что одежда из озера — не только трусы Хизер. Среди всего нашли и моё платье. Но… не самое главное... Она замолкает. Камеры становятся чуть ближе. — Пропало что‑нибудь ещё, кроме платья? — тихо спрашивает Винсент. Он больше не похож на ведущего, скорее на следователя. — Да. На платье был пришит кармашек. Майкл спрятал туда кольцо — подарок к годовщине. Мы решили, что это будет символично. Но когда платье нашли в стиральной машине… кольца там не было. Кто‑то в зале шепчет: «О Боже». Микрофон ловит этот шепот, превращая его в фон. На секунду свет тускнеет; кажется, что лампы мигают синхронно с дыханием зрителей. Винсент распрямляется, возвращая голосу уверенность: — Итак! У Хизер пропали семейные трусы отца, у Лизы — платье с кольцом внутри. Две семьи, два воспоминания, одно озеро. А теперь вопрос к вам, дорогие зрители: что вы думаете об этой таинственной прачке? Или, может, о воре, который знает слишком много о чистоте и грязи человеческих сердец? Камера медленно отдаляется, захватывая весь зал. Кто‑то аплодирует неуверенно, кто‑то молчит, смотря в экранный логотип "Жёлтой Комнаты", мерцающий стальным светом. За кулисами слышен шум аппаратуры. Руки взлетают вверх. Тёплый свет прожекторов заскользил по залу, камера ловит первую женщину. — Если бы эта… так называемая воровка захотела пробраться в мой дом и сложить бельё, я бы оставила дверь настежь! У меня четверо детей, три собаки и гора непарных носков. Пусть хоть кто‑то наведёт порядок. Он может быть моим самым желанным гостем хоть завтра! Аудитория взрывается хохотом, кто‑то даже свистит. Камера двигается плавно, как волна смеха, охватывая лица зрителей. Хизер хмурится, Лиза напротив сидит очень прямо, будто её позвоночник заменили стальной спицей. Винсент, ухмыляясь, поворачивается к камере: — Я бы сказал, это опасное, но соблазнительное приглашение. Смех повторяется, но уже чуть натянутый. Камера перестраивается — теперь крупный план другой женщины в зале. — Но, послушайте, разве это всё не слишком личное? Трусы отца, кольцо мужа… это же не просто случайная стирка. Это послание. Может, вор вовсе не вор, а кто‑то, кого вы знаете. Кто‑то очень близкий. Эффект «о‑о‑о» проходит по залу, как волна по струнам. Камера медленно возвращается к Хизер. Она сжимает руки между коленями. — И, Хизер, — мягко вставляет Винсент, — что ты об этом думаешь? — Я… не знаю никого, кто бы мог так поступить... со мной, — отвечает она негромко, едва слышно. — Может, твой отец и не исчез вовсе. Может, он просто моется и складывает бельё в озере. Это ведь дешевле, чем посылать деньги, правда? Хохот, свисты, даже несколько аплодисментов. В зале жарко, звуковая петля ловит каждое «ха». Хизер опускает глаза и произносит: — Это не смешно. Публика притихает, кто‑то неловко кашляет. — Давайте, — говорит Винсент чуть тише, возвращая в голос мягкую власть диктора, — не будем переходить на оскорбления. Мы все здесь ради правды… и, возможно, ради очищения. Он делает паузу, словно подбирает слово. Рука — ещё одна женщина. — Бедная Лиза!  Подарок мужа, кольцо, спрятанное в платье — и всё исчезло! Будь я на её месте, развелась бы с ним в тот же день. Лиза сглатывает, на её пробегает едва заметная тень. — Это не его вина, — говорит она после паузы. — Я… я сама всё потеряла. — А может, не потеряла, а спрятала? — Кольцо в кармане платья — классика! — Любовник! Зал шумит — нервный, живой, едва контролируемый организм. Лиза сжимает подлокотник дивана, ногти царапают ткань. — Нет, это не так, — тихо, глухо говорит она. Камера перехватывает молодого парня. — Если честно, не вижу проблемы. Этот человек — герой города. Мэру бы его нанять! Бесплатная прачечная для всех! Смех. Возгласы. Кто‑то кричит «Браво!». Кто‑то свистит. Винсент поднимает ладони, изображая наигранное спокойствие. Его улыбка, чуть приторная в начале шоу, теперь похожа на гримасу. — Значит, мнения разделились, — произносит он ровно, делая долгую паузу. — Одни зовут его преступником, другие — благодетелем. Но что если всё не так просто? Он делает паузу, чтобы студийный хохот окончательно стих. — Что если он не крадёт чужое — а возвращает то, что давно было потеряно? В зале слышатся перешёптывания. Кто‑то в последнем ряду тихо говорит: «Что он сейчас сказал?» На мгновение камеры будто замирают. На двух экранах за спиной ведущего мелькает дымчатое изображение водной глади. Винсент смотрит прямо в центральную камеру. Голос звучит ниже обычного: — Мы ведь всё время от времени стираем что‑то не то, правда? Один неверно выбранный режим — и прошлое выходит наружу. Он на момент улыбается — почти нежно. — Итак, кто у нас тут, — таинственным голосом продолжает Винсент, медленно обводя взглядом зал. — Тайный помощник? Злой шутник? Или кто‑то, движимый очень личной местью? — он делает короткую паузу, чуть прищуривается; в студии становится ощутимо тише, как перед взрывом фейерверка. — Какая бы ни была правда, мы, возможно, ближе, чем думаем. Потому что, дамы и господа, у меня есть кое‑что новенькое. Информация, которая, возможно, всё изменит. — Винсент чуть смакует слова, а потом, обернувшись к дивану, добавляет: — Но прежде… Хизер, Лиза — хотите что‑нибудь добавить о пропавшей одежде? Следует короткое молчание. Слышно, как кто‑то в публике откашливается. Камера ловит тонкое напряжение: Хизер склонила взгляд к своим рукам, ногти ритмично царапают ткань юбки, Лиза — будто оцепенела, губы поджаты в тонкую линию. — Ладно, — первой нарушает тишину Хизер. — Я… не всё сказала. Винсент медленно поворачивает к ней микрофон. — Ты что‑то скрываешь, Хизер? — с оттенком мягкой провокации спрашивает он, и режиссёр мгновенно даёт крупный план — лоб ведущего чуть блестит от света, глаза замирают на ней. — Я потеряла не только трусы отца, — говорит она, тяжело выдыхая, — я потеряла и платье Лизы. В ту же ночь. Зал ахает: кто‑то вскрикивает «Что?!», кто‑то смеётся нервно, словно пытаясь снять напряжение. Камера направляется на Лизу — её глаза блестят, губы прикушены. — Точно! — выдыхает она. — И когда я об этом узнала, я думала, что она врёт. Что специально что‑то прячет… Я была так в ярости… — До какой степени? — почти шепотом спрашивает Винсент, наклоняясь ближе. В голосе появляется лёгкая дрожь восхищения чужой драмой. — До той, когда слова уже не помогают? Руки Лизы начинают дрожать; она быстро смотрит на студийную камеру перед собой, потом опускает глаза. — Я… не хотела этого говорить, — тихо произносит она и вдруг взрывается: — Я их разрезала! Её мужские трусы! Один маленький разрез ножницами! Думала, это урок — чтобы больше не лгала мне про платье! Аудитория почти одновременно взрывается смешанными возгласами: кто‑то смеётся, кто‑то ахает, кто‑то кричит «Ты что творишь!». Режиссёр показывает в мониторе крупный план Хизер — её лицо белеет. — Подожди, — говорит она сдавленно, — ты хочешь сказать, ты разрезала семейные трусы моего отца, которые я носила дома? Это была ты?! — Семейные трусы? — повторяет Винсент с комически округлёнными глазами, поднимая брови так высоко, будто они сейчас убегут со лба. — Хизер, ты хочешь сказать, что носишь трусы своего отца? Толпа рвётся в неудержимый смех. Несколько человек подхватывают: — Семейные трусы! Семейные трусы! — Это не просто трусы! — выкрикивает Хизер, гнев и стыд смешиваются в одном тоне. Её голос дрожит, но она старается говорить ровно. — Они… были его, когда он ещё жил со мной. Это память! Это всё, что осталось, когда он исчез! В зале возникает аккуратная тишина. Несколько зрителей неловко хлопают. Лиза оседает на диване, закрыв рот ладонью. — Я… прости, — говорит она сдавленно. — Мне не следовало. Я сделала едва заметный надрез, и сразу поняла, что была неправа. Но… — она поднимает глаза, расширенные зрачки блестят. — Там кто‑то был... кто‑то видел. И кто‑то закончил то, что я начала... Публика шумит, недоверчивый ропот ползёт волной. Камеры хаотично перебегают по рядам. Операторы переглядываются. Винсент медленно потирает подборок, словно наблюдая за рыбками в аквариуме, и он испытывает почти физическое наслаждение от этой минуты. — Значит, — произносит Винсент, растягивая слова, — вор может быть не просто шутником. Он может быть… одним из нас. Пауза. — Кто‑то здесь, — продолжает он и делает лёгкий жест рукой в сторону зрительного зала, — наблюдает за всем. И наслаждается тем, как друзья сдают друг друга ради покаяния. Как это… возбуждающе, — он осекается, быстро добавляя, уже весело: — Я имею в виду, для него! Конечно же, для него. Несколько человек смеются, но теперь ощущение другое — смех как способ точно не остаться на месте. Хизер медленно поднимает руку, смахивает слёзы тыльной стороной ладони. — Лиза, — говорит она тихо, её голос дрожит. — Я прощаю тебя. Я, наверное, не должна была так цепляться за прошлое. Это платье... скорее моя вина. Ты просто… взорвалась. — И прости меня, — шепчет Лиза, бросаясь к ней и обнимая. — За всё. Мне не стоило трогать эти трусы. Они ведь принадлежат совершенно не моему мужчине! Зрители реагируют неровно: половина хлопает, несколько всё ещё смеются на слове «трусы». Камера фокусируется на лице Винсента. Его губы слегка дрожат, улыбка почти профессиональная, но глаза холодны, как у человека, который наслаждается хаосом. Он встаёт, поправляя галстук. — Примирение — это всегда прекрасно, — говорит он звучно, обращаясь к залу. — Но преступление всё ещё бродит где‑то здесь, между нами. Кто довёл начатое до конца? Кто унёс кольцо? Кто стоял на берегу и смотрел, как всё тонет в пене и мыле? Он переводит дыхание и немного наклоняется к публике, как заговорщик. — Может, ответы уже среди вас, — добавляет он мягко. — Потому что наш следующий гость утверждает, что видел стиральную машину ещё до того, как она ушла под воду. Поприветствуем Мёрфи! Мёрфи выходит из‑за кулис уверенной походкой, широкоплечий, с чуть обветренным лицом — типичный рабочий парень в идеально выглаженной рубашке, явно не своей. Он закатывает рукава на ходу, небрежно машет рукой, будто пришёл на вечеринку, а не в расследование. Зрители встречают его восторженно: хлопки, возгласы, свист. Несколько женщин, кажется, всерьёз подают ему знаки — кто‑то делает сердечко руками. Он садится на диван, развалившись так, будто это его собственная студия. — Мёрфи, — цедит Винсент с улыбкой, уже чувствуя, как сценарий ускользает из‑под контроля, — дамы в зале, похоже, к вам благосклонны. Вас всегда так принимают? Мёрфи чуть щурится, в голосе ленивое довольство: — Ну, я стараюсь, чтобы трубы работали, вода текла, а клиенты оставались довольны. Не жалуюсь. Зал снова взрывается смехом, кто‑то выкрикивает: «Настоящий мастер!». Хизер невольно улыбается, пряча лицо за локоном, Лиза кивает — то ли с одобрением, то ли с подозрением. Винсент сцепляет пальцы, дожидается, пока публика притихнет. — Хорошо. Перейдём к тому, что интересует всех. В ночь, когда пропала стиральная машина, ты слышал кое‑что необычное. Это так? — Так, — пожимает плечами Мёрфи. — За окном стояла машина, двигатель работал. Поздно ночью. — И ты, разумеется, не посмотрел, кто в ней сидел? — Винсент делает драматическую паузу, зал послушно наклоняется вперёд, как единое тело. — Скажем так… у меня были дела поважнее, — отвечает Мёрфи, уголок рта подрагивает. — Поважнее? — ведущий делает вид, что не понимает. Мёрфи лениво смотрит в камеру: — Я составлял компанию одной прекрасной леди. Мы обсуждали этическую сторону сантехнических ремонтов. С чувством, понимаете? Зал хохочет, свист усиливается, кто‑то из технических крикнул со смехом: «Вот это мастер!» — Мёрфи, Мёрфи, — шепчет Винсент, чуть наклоняясь ближе. — Вечно отвлекаешься на дополнительное предоставление услуг. Но если не можешь сказать, кто был за рулём, или хоть как выглядел автомобиль, насколько ценны твои показания? Мёрфи поворачивает голову и отвечает спокойно, но в тоне появляются стальные нотки: — Я сказал правду. Я слышал звук. Хочешь, чтобы я остановился посреди поцелуя и записал номера? Публика снова смеётся, но теперь звуки смешаны: свист, лёгкий ропот, какое‑то раздражение в задних рядах. — Он притворяется, будто ничего не знает, но весь город знает — у Мёрфи были проблемы с законом! Мы все теперь сделаем вид, что мы ничего не знаем об этом? Зал вновь стенает «о‑о‑о», как возвращающаяся на берег волна. Винсент мгновенно ловит этот момент. Его глаза вспыхивают интересом. Камера перебрасывается крупным планом. — Любопытно, — мягко говорит Винсент. — Так ли это, Мёрфи? Хизер вскакивает, всерьёз встревоженно: — Нет! Он не такой! Он помогал мне, когда все отказывались. Он добрый! Он не вор! — Верно! — перекрикивает её Лиза, встрепенувшись. — Я доверяю ему. У Мёрфи доброе сердце! Но публика уже кипит: половина зала аплодирует, другая вызывает его «вором» и освистывает. Несколько телефонов вспыхивают — зрители снимают трансляцию для соцсетей. Винсент встаёт, подходя ближе к краю сцены, как дирижёр, который только что получил оркестр из человеческих эмоций. — Ах, суд общественного мнения! — провозглашает он, расправив руки. — Наполовину готовы короновать героя, наполовину жаждут увидеть его в наручниках! Мёрфи, вы разделили студию надвое, — продолжает Винсент уже тише. — Одни видят в вас спасителем чужих труб, другие — мастером по помощи исчезновения чужих вещей. Что скажете им вы? Мёрфи спокойно смотрит прямо в линзу центральной камеры. — Пусть думают, что хотят. Я знаю, где я был и что сделал. На секунду воцаряется плотный шум — аплодисменты вперемешку с насмешками и свисты. Голос режиссёра звучит в ухе Винсента: «Дай повисеть. Дай эффект». Ведущий ждет полсекунды — и делает чёткий жест ладонью вниз. Зал притихает. — Итак… — голос снова мягкий, почти ласковый, — Мёрфи. Любимый мастер города… или человек, скрывающий больше, чем всеми любимый разводной ключ? Винсент подходит ближе, подпирает подбородок рукой, наклоняясь к нему с выражением вежливого интереса. — Мы ещё покопаемся глубже, не сомневайся. Тем более что наш следующий гость… пока не готов показаться миру, — он слегка улыбнулся в камеру, — а может просто не хочет. Камеры медленно отъезжают. Свет на мгновение гаснет, публика шепчется. — И всё же, — бросает Винсент вполголоса, играя с тишиной, — может, кто‑нибудь вспомнил что‑нибудь ещё? Пока ещё не стало поздно?.. Мёрфи тихо наклоняется вперёд. Его голос становится низким, ровным, без обычной ухмылки: — Хватит. Я не пришёл сюда спорить или оправдываться. Я пришёл по одной причине. Шум гаснет полностью, будто кто-то подкрутил громкость. Даже свет перестаёт мерцать. Хизер моргает, Лиза неуверенно оглядывается на Мёрфи. Винсент тоже подаётся вперёд — глаза прищурены, голос мягкий, будто кусок сладкого яда. — О? И какая же причина, Мёрфи? — Я нашёл кое-что. В стиральной машине, — он вынимает из внутреннего кармана маленький пакетик, разворачивает, и под студийными огнями блеск золота пронзает воздух. — Кольцо. Кольцо Лизы. Кто‑то из зрителей вскрикивает. — Я мог бы оставить его себе или продать… но вместо этого… Мёрфи поворачивается к Лизе. Камера ловит отражение света в его зрачках. Он держит кольцо двумя пальцами, как драгоценную улику. — Лиза, — его голос звучит неожиданно мягко, — ты хочешь, чтобы я вернул его туда, где ему место? Зал одновременно ахает и взрывается бурей аплодисментов. Кто‑то восклицает: «Да!», другие свистят, хлопают, некоторые встают. Лиза вскидывает руки к лицу, глаза блестят. — Да… да, пожалуйста, — у неё почти перехватывает дыхание. Мёрфи поднимается, двигаясь медленно, так, чтобы каждая камера могла поймать угол. Он опускается на одно колено перед ней — слегка небрежно, но с удивляющей искренностью. Берёт её дрожащую руку, надевает кольцо на палец. Свет софитов окружает их ореолом. Зрители ахают так, будто им показали финальную сцену фильма. Хлопки, крики, кто‑то шепчет: «Вот это да». Операторы ловят каждый взгляд, каждая эмоция — слёзы Хизер, довольная улыбка Винсента, сдавленные всхлипы из зала. — Тогда береги его, — тихо говорит Мёрфи, почти не глядя в камеру. — Это не безделушка, Лиза. Это память. За неё стоит бороться. Лиза плачет и вдруг бросается ему на шею. Зал ревёт в восторге: «Мёр‑фи! Мёр‑фи!» Люди встают, хлопают над головой. Даже персонал студии вытирает глаза рукавом. Винсент наблюдает, мягко ухмыляясь, словно режиссёр, довольный удачной импровизацией. — Прекрасно. По‑настоящему прекрасно, — произносит он в паузе между аплодисментами. — Но прежде чем мы все захлебнёмся романтикой, давайте вспомним, с чего всё началось. Он садится чуть поодаль от всех, сцепляет пальцы — уже другой тембр, бархатный и угрожающе‑деловой. — Та самая стиральная машина. Идеально чистая. С идеально упакованной одеждой внутри. И всё же никто, — он делает паузу, — никто не знает, кому она принадлежала. Толпа глухо загудела. — Именно! Кто-то же должен был её туда привезти! Мы всё здесь плачем и умиляемся, а про главное забыли! — Правильно! Последний, кто видел машину, — это Мёрфи! Гул. Аплодисменты и недоверчивое «вот-вот!» Разрозненные голоса: «Говори!», «Расскажи!». Мёрфи поднимает руку, жестом просит тишины. — Я не знаю, чья она была. Её просто оставили у меня на ремонт, — говорит спокойно. — Всё, что знаю — она была сломана. А потом исчезла. — В ремонт, значит? — ехидно бросает Винсент. — Или, может, вместе с платьем Лизы? Ведь так удобно объяснить, почему кольцо оказалось у тебя в руках. Зал взрывается новым смехом и криками: «Ай-ай-ай!», «Попался!». Камера берет крупный план — лицо Лизы мгновенно бледнеет. — Нет! — выкрикивает она. — Это неправда! Я никогда… Мёрфи резко поворачивается к Винсенту: — Не выворачивай всё наизнанку. — Но факт остаётся фактом, — не сдаётся ведущий. — Если кольцо было в платье, как ты нашёл его отдельно, без одежды? Толпа гудит, аплодирует, кто‑то крикнул: «А вот это вопрос!». — Может, платье принадлежало той самой его даме? Вот почему он молчит! Смех накатывает новой волной. Лиза опускает голову; Хизер бросает на Мёрфи быстрый тревожный взгляд. Мёрфи тяжело выдыхает: — Женщина, с которой я был, попросила не упоминать её имени. И я держу обещание. Это всё, что я скажу. — Удобно. Очень удобно! Гул усиливается, публика раскачивается — смесь шуток, возбуждения, сплетен. Винсент поднимает руки, как дирижёр, который собирается закончить симфонию. Тон снова резко меняется: — Итак! У нас есть стиральная машина. Возвращённое кольцо. И загадочная женщина, которую Мёрфи не смеет назвать, — он делает шаг ближе к зрителям в студии, луч прожектора следует за ним. — Кто она? Друг? Свидетельница? Или участница преступления, о котором мы узнаем слишком поздно? Смех и шепот мгновенно стихли. Винсент опускает голос почти до шепота: — Ответ… связан с нашим следующим гостем, — он выдерживает паузу, такая долгая, что слышно, как кто-то нервно чешет руку. — Но чтобы его услышать, придётся немного подождать. Толпа заливается разочарованными возгласами: кто‑то вслух гадает — кольцо шерифа, отца Хизер, любовницы Мёрфи. Полу-смех, полу-паника. Хизер стискивает ладони — костяшки белые. Лиза держится за кольцо, как за спасательный круг. Мёрфи откидывается на спинку дивана и смотрит на Винсента пристально, абсолютно спокойно. Аудитория всё ещё кипит — смех, выкрики, короткие «бу!», вспышки телефонных камер. Несколько человек тянут руки вверх, пытаясь перекричать соседей. Винсент поднимает руку, ладонь ловит свет прожектора. В мгновение зал действительно стихает. Он держит паузу, улыбаясь уголком рта, как фокусник, который почти достал кролика, но ещё чуть‑чуть томит публику. — Но кто сказал, что у меня нет собственного сюрприза? — звучит его голос, спокойный и загадочный. — Я ведь очень люблю неожиданности. Кто‑то из зрителей охает, другой смеётся; несколько аплодисментов прокатываются от первого ряда к последнему. Винсент неторопливо смотрит в зал — каждый его поворот головы следует за прожектором, будто они репетировали это вместе. — Сегодня здесь присутствует человек, который точно знает, кто была таинственная спутница Мёрфи, — он вытягивает в сторону руку, будто вызывает дух. — Элли? Ряды оживляются. — Да, — произносит она громко, — я здесь. Шепот пронзает зал, как лёгкий ток: «Элли?», «Кто это?», «Это она?». Винсент делает ей приглашающий жест. — Ну что ж, Элли, не томи нас. Кто она? Кто была рядом с Мёрфи в ту ночь? Элли сглатывает, но голос звучит уже громче, увереннее: — Это была Мария. Все её знают. Весь совет жён Сайлент Хилла произносит её имя как проклятье! Публика мгновенно взрывается — смешок, аплодисменты, кто‑то свистит. Мёрфи откидывается в кресле, скрещивает руки, челюсть напряжена. Лиза поворачивается к нему, глаза округлены. Хизер также удивлённо смотрит на него. — Она была и с моим муженьком! Меня это ничуть не удивляет. Винсент растягивает губы в идеально вежливой улыбке. Его взгляд скользит по залу; он чувствует, как начинает дрожать воздух. Элли снова берёт слово, уже с огнём в голосе: — Именно! Она была с половиной мужчин города! Ни стыда, ни уважения! А теперь прячется за Мёрфи, как за щитом. — Так может, это она и сбросила стиралку в озеро, замела следы! — А может Мёрфи ей помог! Теперь изображает рыцаря в сияющих доспехах, да ради Марии же! Смех, аплодисменты, крики «Вот это поворот!». Камеры движутся по диагонали — операторы уже ловят лица зрителей, их блестящие глаза, наклонившиеся к соседям головы. Винсент прохаживается вдоль сцены, ухмыляясь почти лениво: — Ну, Мёрфи? Что скажете? Элли права? Это была Мария? Камера наезжает крупным планом. Мёрфи сидит неподвижно, дыхание едва заметно. Потом опускает взгляд и произносит спокойно, без эмоций: — Без комментариев. Взрыв — свист, смех, выкрики «Ага!» и «Поймали!». Элли перекрикивает шум: — Видите? Он не отрицает, потому что это правда! Это всегда она — Мария! Она вечно влипает в неприятности! А теперь ещё прячется за проклятой стиралкой! Зал гудит как улей. Кто‑то хохочет, кто‑то кричит: «Сжечь ведьму!». Другие аплодируют стоя. Свет чуть меркнет, чтобы прожектора могли выделить ведущего. Хизер наклоняется к Лизе, что‑то шепчет, та отвечает лишь кивком. Камера ловит этот жест. Винсент снова поднимает руки, теперь — как проповедник под церковным куполом. Голос возвращается к размеренному дикторскому тону: — Итак! Из тени выходит новая фигура. Мария — королева скандалов, соблазнительница или всего лишь козёл отпущения в длинной цепочке чужих страхов. Виновный вдохновитель... или просто удобная цель? Он делает шаг к краю сцены, мягкий прожектор выделяет его силуэт. — Одно можно сказать наверняка, друзья мои — Марии здесь нет. Она выбрала молчание. Как и Мёрфи. А молчание, — он делает паузу, глядя в центральную камеру, — это одна из возможных форм признания. Толпа взрывается снова: споры, крики, смех. Винсент позволяет хаосу несколько секунд расти, пока микрофоны глохнут от громкости, а потом опускает голос до низкого шёпота, и его вдруг снова становится ясно слышно: — Но вечер ещё не окончен, друзья. И кое‑кто всё ещё не сказал своего слова. Он улыбается, как человек, только что поставивший ловушку, и резко оборачивается к техническому входу. Свет прожекторов чуть приглушается, гул стихает, словно кто‑то убавил громкость самой реальности. — И наконец, — провозглашает Винсент с театральным взмахом руки, — человек, которого мы все ждали. Закон. Тайна. Тот, кто знает ответы на вопросы, что пульсируют под нашим городом. Он выдерживает паузу, почти шепчет: — Шериф Алекс! Зрители перешёптываются; кто‑то сжимает подлокотники кресел, кто‑то хлопает. Хизер, увидев Алекса, прикрывает рот рукой, в глазах смешаны облегчение и тревога. Шериф приподнимает шляпу — чуть‑чуть, в знак формальной вежливости, а его взгляд скользит по Винсенту, потом по Мёрфи, наконец останавливается на кольце на руке Лизы. Винсент произносит с бархатной торжественностью: — Игра продолжается. Добро пожаловать, шериф. Свет усиливается, публика замирает — у каждого участника шоу застывшая улыбка. Камеры тихо гудят. Всё будто выстроено в идеальный кадр, но воздух в студии тревожно дрожит, как экран старого телевизора перед помехой. Винсент поднимает ладонь, слегка отстраняясь от микрофона, — один лёгкий жест, и зал начинает стихать, хотя электрический гул возбуждения остаётся. Улыбка ведущего становится хищно‑вежливой: — Шериф… расскажите нам. Чья это была стиральная машина? Алекс, всё ещё стоя рядом с креслом, принимает микрофон; голос у него негромкий, уставший, глуховатый: — Мы так и не установили владельца. Тишина длится мгновение, потом публика разражается ахами и шепотом. Люди переглядываются, будто им показали фокус, кончившийся пустыми руками. Винсент неторопливо расхаживает по сцене, явно наслаждаясь этим лёгким разочарованием зала. — Понятно, — произносит он ласково. — И что насчёт автомобиля, того самого, о котором говорил Мёрфи? Что с ним? Алекс поднимает взгляд, чуть щурится от света. — Его угнали в ту же ночь. Я нашёл его у озера утром. И да, — он делает короткую паузу, — это была моя машина. Над толпой проносится волна возгласов. Кто‑то вскрикивает: «Да ладно!», кто‑то смеётся. Камеры ловят открытые рты, качающие головы. — Ужасная полоса совпадений, — протягивает Винсент, поворачиваясь боком к залу. — Но, шериф, расскажите: где вы были той ночью? Толпа синхронно наклоняется вперёд. Хизер ёрзает, опуская глаза, а Алекс разворачивается к ней. — Я был у Хизер, — спокойно говорит он. — Мы смотрели кино. Ужастик. Возрождение арбузов‑каннибалов. Хизер резко поднимает голову, щёки пылают. — Да! Он был со мной! Всю ночь! — выпаливает она. Разражается буря: свист, смех, сочувственные выкрики. Винсент отводит микрофон, наклоняет голову и с притворным изумлением произносит: — Ну-ну‑ну… Шериф и школьница. Вот это дубль. Народ, такое кино не снилось даже нашим сценаристам! Публика хохочет; режиссёр сжимает наушник — камера даёт крупный план смущённой Хизер. Винсент снова обращается к Алексу: — А скажите-ка, шериф, как вы объясните то, что кольцо Лизы оказалось в стиральной машине? Есть версия? Лиза бледнеет, хватаясь за руку. Зал утихает, даже камеры будто замирают. Алекс медленно садится, голос снова становится ровным: — Официальная версия следствия — это не была стиральная машина. На данный момент он классифицирован как неопознанный летающий объект. Мы рассматриваем вероятность… причастности НЛО. Внезапная пауза. Несколько человек нервно смеются, думая, что это шутка. Но Алекс не улыбается. Винсент резко поворачивается к Мёрфи. — Мёрфи, — прищур, почти вызов. — Что скажете? Мёрфи лениво поднимает руку, отмахиваясь, и слегка ухмыляется: — Пусть инопланетяне сами чинят её. У меня заказов и без того хватает. Толпа взрывается неуверенным смехом, кто‑то крикнул: «Да здравствует космо‑прачечная!» Винсент разводит руки, будто укрощает цирковую арену. — Итак! — громко говорит он, — Шериф утверждает, что виновато НЛО. Мёрфи — спаситель. Лиза получила кольцо, Хизер клянётся, что шериф был с ней. Всё чисто. Во всём виновато НЛО… Он делает паузу, хищный блеск в глазах. — Но всё ли так просто? Почему кто‑то вообще портил любимые отцовские трусы Хизер? Зачем красть чужие вещи и возвращать их отстиранными? Кто и зачем положил кольцо Лизы в этот — кхм — летающий аппарат? Он обходит гостей, как следователь. Гул толпы гаснет. — И главное… можно ли верить хоть одному из вас? Перед тем как Алекс открывает рот, из зала прорывается крик: — Это всё Мария! — орёт Элли, вскакивая с места. — Никаких сомнений! Машина Марии, секреты Марии, стыд Марии! Она прячется, потому что виновата! Толпа взрывается восторгом и хохотом, хлопает, свистит. Винсент поднимает бровь, звонко смеётся: — Ах, Элли, бесстыдница! Но действительно ли Мария во всём виновата? Или мы все слишком боимся посмотреть в зеркало? Зал бурлит, люди перебивают друг друга. — Настоящий скандал — шериф с подростком! — А Мёрфи с Лизой! Тоже ведь не без греха! — Да перестаньте, по крайней мере, теперь их одежда чище, чем в городской прачечной! Хохот, аплодисменты, свист. Камеры лихорадочно переключаются — словно никто уже не главный. Абсурд, веселье и злость смешались в едином карнавале. — Столько вопросов — и все без ответов, — говорит Винсент низким голосом. — Зачем стиральная машина? Зачем чистая одежда вместо грязных тайн?.. И самое важное… Он смотрит прямо в камеру, улыбка исчезает. — Кто этот вор, что мечтает сделать наш город безупречным? Зал мгновенно стихает. Алекс опускает глаза, Хизер отворачивается, Лиза прижимает ладонь к губам; Мёрфи стискивает кулаки. Свет гаснет до полумрака, прожектор выделяет только фигуру Винсента. Толпа снова зашевелилась: выкрики, споры, визг. Ведущий садится, скрестив ноги и руки, наслаждаясь суматохой, словно режиссёр собственных бурь. — Ну и что,  шериф был с Хизер? Машину ведь можно угнать и вернуться к фильму за попкорном. Зал ревёт смехом. — Забудьте про угон! Настоящее преступление — фильмы ужасов с семнадцатилетней! Смех усиливается, свист. Хизер прячет лицо, произносит едва слышно: — Всё было не так… Алекс глядит на Винсента с каменным лицом. Ведущий хмыкает: — А что скажете о нашем рыцаре‑сантехнике? Может, он и Лизе пару труб починил, прежде чем кольцо случайно упало в барабан? Зал в восторге, аплодисменты, смех. Лиза вскакивает, покраснев: — Перестаньте! Это отвратительно! — Тогда объясни, почему твоё кольцо оказалось в стиральном барабане Мёрфи? — Потому что она оставила его там после стирки! Хохот, топот ног. Лиза закрывает лицо руками. Мёрфи, не моргнув, говорит тихо: — Я уже всё объяснил. — Мне вот всё интересно другое. Зачем вор стирает одежду? Если он ещё и гладит — пусть заходит ко мне! Моя жена утюгом только паука однажды придавила! Громкий смех, аплодисменты, свисты. — Точно! Пусть приходит! Если он хочет не только заняться со мной стиркой, я открою дверь настежь! — Нет‑нет, это попытка контроля за нашей личной жизнью! Сначала носки, потом вся мэрия, потом — страна! Толпа хохочет, свистит, аплодирует теории заговора. — Я скажу, чья это машина! Конечно Марии! Она, небось, стирала рубашки любовников, прежде чем вернуть их женам! — Верно! — поддерживает Элли. — Мария во всём! Она в каждой постели и теперь в каждой стиральной машине! Публика скандирует: — Мария! Мария! Мария! Винсент, освещённый всполохами софитов, склоняется вперёд. Его глаза сверкают. — Итак… что мы имеем, друзья: шериф с тайной ночёвкой, сантехник с талантом к чужим обручальным кольцам, женщина с пропавшим платьем, девушка с порезанными мужскими трусами и Мария — призрак в стиральной машине! Толпа ревёт, половина смеётся, половина всерьёз обсуждает, кто за кем прячется. Кто‑то выкрикивает, что Мария возглавляла подпольную мафию прачек; другой уверяет, что всему виной отец Хизер. Смех, аплодисменты, громкие выкрики сливаются в хаотический концерт. Винсент поднимает руку. Свет постепенно приглушается. В студию входит техник, тихо шепчет что‑то ему на ухо. Глаза Винсента чуть расширяются — совсем немного, как реакция человека, узнавшего что‑то неожиданное. Он выпрямляется, взгляд становится холодным и живым одновременно, а на губах появляется новая улыбка. — Дамы и господа, — говорит он негромко, и звуковик автоматически убавляет шум зала, — кажется, у нас возникло… обновление. Прожекторы гаснут ещё сильнее, по залу ползёт шепот. Винсент улыбается шире, чувствуя, как воздух в студии становится плотным, почти влажным, — как перед грозой или до того, как включится очередная камера. В студии нарастает шорох. Люди вытягивают шеи, кто‑то захихикал, другие обмениваются встревоженными взглядами. Гости за столом переглядываются, уже поняв, что сценарий ушёл не туда. Винсент берёт со стола старомодный жёлтый телефон, отполированный до блеска, и подносит трубку к уху. — Вы в прямом эфире из «Жёлтой комнаты». Кто вы? Ответ звучит хрипло, с лёгким металлическим ревербератором — голос будто бы пропущен через десятилетия старой телефонной линии. — Я — Полоскун. Тот, кто отмоет то, что вы не можете. Тот, кто очищает. По залу прокатывается шёпот, нервные смешки, кто‑то делает знак крестом. Лиза сильнее стискивает пальцы на кольце, Хизер пододвигается ближе к ней. Винсент делает усилие, чтобы не сбиться с роли — кончики губ медленно тянет вверх, создавая слабую, но уверенную улыбку. — Значит, стиральная машина — ваша? — спрашивает он почти буднично. — Вы прилетели сюда на ней? Почему чистые вещи вместо грязных? Объясните нам, зачем всё это. Голос отвечает чуть громче. — Вы смеётесь. Сплетничаете. Предаёте друг друга своими пятнами и ложью. Но одежду можно возродить. Стирать. Ополаскивать. Возвращать в изначальный облик. Людей — нельзя. Люди носят не носят белизну. Лишь ткань бессмертна; она рождается заново в воде. Толпа беспокойно шевелится: кто‑то усмехается, кто‑то качает головой. Алекс хмурится, пальцы впиваются в подлокотник. Мёрфи застывает, будто выключили звук. Голос становится громче, зычнее, ударными фразами акцентируя каждое слово: — Первая стирка была знаком. Барабан — круг, что возвращается. И вы все принесёте жертвы: рубашки, брюки, платья, носки. Когда машина воскреснет, начнётся вечное полоскание. Вы будете стирать снова и снова, пока не останется только ткань. Звук будто заполняет студию изнутри. Люди смеются, но теперь в смехе слышен нерв. Лиза шепчет: «Это безумие». Хизер закрывает лицо ладонями. Винсент пробует перевести в шутку, натянуто смеясь: — И всё‑таки, — спрашивает он, едва не дрожащим голосом, — что ты хочешь от нас? — Ничего, — шепчет голос. — Я лишь подготавливаю бельё. Цикл уже начался. Пятна возвращаются. Стирка повторяется. И только ткань вечна. Резкий щелчок. Линия обрывается. Винсент продолжает держать трубку, будто боясь пошевелиться. На мгновение не слышно ничего, кроме слабого гудка. Он медленно кладёт телефон на место и смотрит на него так, словно держал в руках чью‑то голову. Полная тишина. Несколько секунд никто не двигается. Затем вспыхивает ропот: растерянные смешки, короткие крики «Это розыгрыш!?» Камера скользит по лицам: Лиза — белая, как простыня; Хизер шепчет себе под нос; Мёрфи неподвижен; Алекс мрачен. Винсент моргает, возвращая себе уверенность. — Ну что ж, — говорит он, снова выпрямляясь, — кажется, мы только что услышали первого пророка Великой Стирки. Полоскун — очиститель, судья, возможно — инопланетный консультант по гигиене. Но теперь главный вопрос… Он обращается прямо в камеру, прищуриваясь: — А если он говорил серьёзно? Свет тускнеет, зал гудит тревожно. Люди встают с мест, кто‑то аплодирует из‑за неловкости. — Вы слышали! Дело уже не в платьях и трусах! Дело в космосе! Полоскун вещает об НЛО, и мне кажется, это объясняет все огни над озером Толука! Инопланетяне не похищают людей — они крадут нашу одежду! Толпа реагирует; одни хохочут, другие шепчутся. — Нет! Это древнее проклятие! Моя мать говорила, индейцы жертвовали утопленными вещами, чтобы озеро оставалось спокойным! Наверное, теперь жертвы другие — ткань вместо крови! — Или культ! Настоящий! Этот тип говорил как проповедник! Может, половина города уже там, в секте! Кто знает, может, это всё было ритуалом очистки! — А мне всё равно, культ это или НЛО. Великая Стирка — что‑то, чего этот город давно заслужил! Представьте себе: ни пятен, ни грехов, одни белоснежные рубашки. Разве не прекрасно? Толпа смеётся, нервно аплодируя. Звук превращается в нечто между праздником и паникой. Винсент постукивает ручкой по столу и снова берёт микрофон. — Вот и всё, что у нас есть сегодня. Может, Полоскун просто безумец… а может, он единственный, кто наконец сказал правду. НЛО, проклятия, тайные ордена — выберите ту версию, которая лучше подходит для вашего типа одежды. Он наклоняется ближе к камере и говорит почти шёпотом, вкрадчиво и зловеще: — И если Великая Стирка действительно наступит… готовы ли вы отдать свою одежду добровольно? Или кто‑то придёт за ней ночью? Чёрное мгновение тишины — и резкий переход на рекламный джингл. Винсент в одно движение выпрямляется, сияет улыбкой и произносит уже фирменным рекламным баритоном: — А теперь напоминаем: в эфире «Жёлтой комнаты» наш партнёр — стиральный порошок "Тайд". Он отстирывает даже древнее проклятие Толуки! Он подмигивает прямо в камеру, за сценой начинается весёлый, но слишком громкий смех. — "Тайд" — отстирай свои вещи прямо сейчас или... кто-то это сделает за тебя. Аплодисменты и нервные свисты сливаются в один звук. Свет тускнеет, оставляя студию в зыбком жёлтом сиянии. Гром за кадром, экран темнеет. *** Исполнительный продюсер: шериф Алекс Консультант по стирке: Полоскун Ассистент по отбеливанию:  бесплатная коробка стирального порошка "Тайд" Редактор сценария: Винсент Смит Помощник по подбору гостей: Элли Консультант по моде: шкаф Лизы Юрист: «Без комментариев» Главный по спецэффектам: озеро Толука (при поддержке тумана) Особые благодарности: зрителям, которые делают рейтинги (Экран гаснет. В темноте еле слышен шелест воды, будто кто‑то запускает новый цикл стирки.)