кольцо соломона

      Он приходит к ней после заката.       Как только лучи солнца перестают попадать внутрь отполированных окон и облизывать золотые фигурки, посуду и кучу другого барахла, оставляя измарывающие стены и потолок масляные брызги света, она закутывается в широкий плед и наблюдает в окно. Замирание сердца служит лучшими часами — она учится определять его присутствие спиной и кончиками немеющих пальцев.       «Это всего лишь последствия чрезмерно высвобожденной энергии», говорит он, вываливаясь из внешнего мира в пропахшую просторным одиночеством комнату дворца. Мягко поглаживает её по волосам такими же прохладными руками, утешая, словно ребенка — «всё пройдёт».       Всё проходит, когда руки согреваются в мягком объятии — ритуалом становится обыкновенный вздох, едва слышный всхлип в ещё пустой комнате и торопливые шаги навстречу. Ирония одних и тех же слов: «как я бы хотела кого-нибудь обнять» и «я был бы совершенно не против» превращается из однажды вслух высказанного желания в заведённый обычай — мягкая темнота услужливо скрывает от чужих глаз всё, что им не стоит видеть. Клеймо наречённой невесты принца стирается, словно бы его и не существовало — какой скандал, однажды думает Аринда. Быть может, стоит даже закричать, чтобы в ставшей ей западнёй дворце стая сбежавшихся служанок зафиксировала намёк на адюльтер и мгновенно низвергла её ценность в качестве будущей императрицы для общества. «Быть может», мечтает Аринда, бессознательно цепляясь кончиками пальцев за воротник рубашки напротив и дальше вниз по спине, вырисовывая маршруты бегства словно на воображаемой карте.       Он всегда умел читать в выражении лица мысли — бесполезная способность, когда это самое лицо утыкается в плечо и становится нечитаемым, но бойтесь всегда полиглотов:       — Что же ты там интересное такое нашла?       — Всё, что угодно, — и несказанное «кроме этого всего» сверкает в её поднятых глазах.       — Осталось немного потерпеть, ты же знаешь, — и на синхронном выдохе получается, что остаётся всего лишь:       — Четыре недели...       — ...три дня...       — ...и семнадцать часов.       Это тоже часть ритуала — «всё пройдёт», напоминают они друг другу, не смея и двинуться с места, ведь всё волшебство лелеемой встречи может исчезнуть, словно очередной лихорадочный сон в поисках новой пакости, которыми она себя развлекает в неволе. Она ставит себе целью уничтожить все самые редкие вазы дворца, поиграв ими как кеглями в боулинг, она сжигает дорогущие гобелены и едва ли не рисует целое граффити на портрете императорской четы. Отчаяние выражается лишь в детских каракулях, лицах уставших от выходок служанок и стискиваемой рубашки прокравшегося к ней поздно ночью вора. Кто, как не вор способен похитить императорскую невесту из заточения её во дворце, вскружить ей голову и сделать всё, чтобы помолвка расстроилась так же, как не ведавший поражения наследный принц.       Аринда тыкает пальцем в грудь Люка лишь на всякий случай, снова проверяя, не сон ли это — он лишь смотрит на неё снизу вверх и не пытается даже как обычно ущипнуть за щёку или взъерошить волосы. Едкая мысль — «не хочется причинять вред невесте», ведь всё здесь указывает на её ярлык — исчезает вместе с тем, как едва заметно собираются морщинки между его бровей. «Сон для слабаков» — то, что она говорит ему каждую ночь на просьбу отдохнуть, но даже развитая уроками выносливость моментально сдаётся перед тем, сколько сил занимает у неё стремление вырваться из клетки. Аринда тихо смеётся — встревоженный Люк никак не вяжется с образом птицы-матери, прилетающей к птенцу с червём в клюве.       Её обещание, данное под фейерверками, перестаёт что-либо значить, потому что она о нём попросту не помнит. Даже луна отказывается повторять за солнцем и прячется в пушистых облаках — нежная благодарность расцветает в ней надеждой, сбрасывает с себя всю налипшую за день грязь и встречается с таким же заключённым в горячем дыхании ожиданием — каждый раз как первым.       «Какой скандал», думает Аринда.       Как жаль, что всё пройдёт.