Размытое будущее

Накахара прячет телефон в кармане, не дожидаясь ответа. Он, последний раз бросая на хозяина квартиры жалостливый взгляд, выходит из комнаты, направляясь в ванную. Там, не обращая внимания на все еще пропитанные влагой вещи, снимает с себя бордовые штаны, надевает свои, мокрые, но уже менее неприятные к телу. То же самое он повторяет с майкой и рубашкой. Нахождение здесь больше не имеет никакого смысла. Вряд ли в такой обстановке он сможет уснуть снова, а занять себя чем-то, кроме сна, в чужих стенах у него не выйдет. Поэтому, не утруждаясь снова зайти в комнату и сложить сухие вещи там, он оставляет их, сложенные аккуратной стопкой, в раковине, перед этим проверив, насколько керамика сухая и чистая ли вообще. После проходит к выходу, натягивает кеды на уже онемевшие от холода ноги, проверяет карманы брюк на наличие личных вещей, успешно находя там телефон, и уже собирается выйти в подъезд, но останавливается. Уходить без каких-либо объяснений некультурно, но и будить человека для того, чтобы сказать: «Это, ну… Я пошел домой. Сейчас, кстати, четыре утра, ты все еще отсыпайся, ну а я себе занятие найду. Пока», — еще более странно. Поэтому Чуя, не находя идеи получше, проходит в зал в поисках какой-либо бумажки, но, к его сожалению, находит там лишь кусок обоев, висящий на стене, покрывшийся толстым слоем пыли и чудом поддерживаемый остатками засохшего обойного клея и нитями паутины, витыми гордым пауком, восседающим на той же цветастой бумажке. Не сказать, что Накахара особо боялся пауков, но все же оторвать будущую импровизированную записку от стены не решился. Да и не пришлось, на самом деле. В нагрудном кармане рубашки отыскался небольшой мятый чек из магазина. Нет, это не оказалось огромнейшим счастьем и улыбку не вызвало, но бумажка, всегда именуемая мусором, хотя бы не расстроила, как это могло произойти в любой другой момент. Не удосужившись распрямить чек хотя бы до человеческого состояния, Накахара, проходя на кухню, кладет его на стол, проводит пальцами по мятым краям. Если с основой записки он разобрался, то с тем, чем бы удалось вывести хотя бы одну букву, дела обстояли в разы хуже. Быстро обыскивая все шкафчики и поверхности кухни, Чуя убеждается, что кроме засаленного пакета для запекания здесь ничего не найти. Разочарованный выдох получается слишком резким. Мелочь в виде отсутствия ручки или хотя бы простого карандаша раздражает. Видимо, это знак, что ничего писать не стоит. Либо же Накахара просто-напросто слепой крот, который в огромной квартире не может отыскать хотя бы одно приспособление, способное вывести на бумаге нужные слова. Чуя, не давая себе лишнего времени на размышления, оставляет смятый чек на столе, проходит к выходу, открывает дверь и выходит за порог, оказываясь в подъезде. Не осматриваясь, он сразу устремляется к перилам, засовывает руку в карман, но с досадой замечает, что сигарет там нет. Видимо, те остались на поверхности комода в чужой комнате. Собирается ли Накахара за ними возвращаться? Хотелось бы, но позволить себе такую роскошь в виде беготни туда-сюда он не может, как и не может нарушать чужой покой и сон, которые и так не раз потревожил за сегодняшний день. Поэтому, недовольно закусывая щеку изнутри, он проходит к ступенькам, уже собирается наступить на одну из них, но задерживается, устремляя свой взгляд на мешок, все еще стоящий у двери квартиры и начинающий понемногу распространять едва ощутимый, но все же неприятный запах по подъезду. Представляя, какие конфликты из-за оставленного на лестничной клетке мусора могут появиться у Осаму, Чуя хватает пакет, после чего все же начинает спускаться вниз. У подъездной двери Накахара стоит уже с отдышкой и неприятным тянущим чувством в районе плеча. За время ходьбы по лестнице юноша успел обматерить новообретенного знакомого около пятидесяти раз, но ни одно его слово не оказывается и не планирует быть озвученным. Несчастный мешок с мусором — мелочь по сравнению со всем, что могло произойти. Тем более Осаму, по доброте душевной, приютил Чую у себя… Накахара выбрасывает эту мысль из головы вместе с мешком, оказывающимся в мусорном баке. Ему только размышлений о том, что он кому-то должен, не хватало. Тем более такому человеку, как Осаму. Не сказать, что к юноше Накахара относился настолько плохо, но мелкое недоверие, скорее являющееся страхом, преследовавшим его последний год, не давало относиться к человеку, недавно появившемуся в его жизни, с пониманием и ярко выраженной симпатией. Поэтому Чуя, стараясь выбросить из головы мысли о таких глупостях, отходит от мусорного бака, засовывает руки в карманы и идет по давно изученному и почти всегда — но не сегодня — сопровождаемому бутылкой дешевого, но приятного коньяка, пути. Туман. Трава сырая, ветер пробирает до костей, заставляя кутаться в рубашку сильнее. Дождь, еще пятнадцать минут назад льющий, как из ведра, превращается в легкую морось, почти не беспокоя. Чуя, недовольно насупившись и опустив голову, подставляет затылок под мелкие капли. С каждым пройденным метром курить хотелось все сильнее, и желание вернуться в чужую квартиру за вещью, так безрассудно оставленной на деревянной поверхности, все чаще наступало на пятки, снимая мокрую обувь. Накахара был готов броситься в первую попавшую табачку, разбить небольшое окошко, после чего просунуть в него руку, пытаясь отыскать то, что можно поджечь и зажать зубами, но все-таки остатки благоразумия не давали опуститься до подобного, продолжая управлять чужими ногами и направлять в здание, являющееся в какой-то степени чем-то родным, но и одновременно отталкивающим своими стенами, собственноручно пропитанными неприятными воспоминаниями. Всплывающие в голове картинки, заново рассказывающие о том, что вобрало в себя двухэтажное здание, резко рассеиваются, когда Чуя замечает идущего ему навстречу мужчину. Мужчину, держащего во рту зажженную, дурманящую своим дымом, исходящим от пылающего кончика, сигарету. Накахара, видя его будто в золотом свечении за спиной, не думает о том, что это может быть каким-то унижением, странным действием или подобным. Не думает, что этот мужчина — совершенно незнакомый для него человек. Единственное, что его правда волнует — возможная сигарета, вот-вот готовая оказаться в его рту. — Эй, мужик! Накахара, сгоняя с лица недовольное выражение и подавляя легкую сонливость, начинающую тыкать пальцем в покрывшийся мурашками бок, подбегает к, на самом деле, не такому молодому человеку с недельной щетиной на щеках и странным каштановым вихрем вместо нормальной прически на голове, останавливается возле него и дает себе пару секунд на передышку, после чего начинает говорить: — Слушай, у тебя покурить не найдется? Я… — он осекается, замолкая. Чуть не начал оправдываться прямо как Осаму. Плохо. Ни к чему хорошему такая быстро перенятая привычка не приведет. — Есть, конечно. Мужчина, на удивление, без лишних слов протягивает ему пачку сигарет. Накахара, с легким недоверием смотря на прохожего, изгибает кисть руки как можно сильнее, дабы случайно не прикоснуться запястьем к чужой коже или одежде, осторожно берет коробочку пальцами, открывает и вытаскивает из нее одну сигарету, после чего зажимает ту зубами, чувствуя странный хруст в фильтре. Капсула… А он ее даже не заметил. — Прикурить дашь? Мужчина, не говоря ни слова, вытаскивает из кармана короткого кофейного пальто зажигалку, давит на маленькое колесико пальцем, создавая искру, вскоре превращающуюся в яркое пламя, заботливо огороженное от ветра ладонью и осторожно поднесенное ближе к чужому лицу. Чуя же, наблюдая за этим, ежится. Прикуривать из рук? Серьезно? Хуже этого только случайное касание чужих пальцев к его собственным, которое все еще рискованно норовило произойти и испортить и так не самое хорошее настроение. — Извини, можно у тебя зажигалку взять? Ну… — Понятия какие-то? Не планируя говорить слишком много, а уж тем более оправдываться, Чуя коротко соглашается: — Да, понятия. Мужчина, снова не издав даже звука, отдает зажигалку в чужие руки. Накахара, роняя короткое «спасибо», берет огниво в ладонь, давит подушечкой пальца на колесико, не с первого раза создавая искру, а после и огонь, прикуривает. Такой желанный прямо сейчас сигаретный дым разливается по горлу терпким привкусом, и Чуя чувствует по истине невероятное наслаждение. — Спасибо, выручил. Накахара протягивает мужчине пачку вместе с зажигалкой, придерживаемые им самим за самый край. Видя, как тот успешно берет их за противоположную сторону коробки, не соприкасаясь с его пальцами, он облегченно выдыхает, делает шаг в сторону и медленно продолжает идти по тому же маршруту, что и раньше, но резко останавливается и оборачивается, слыша, как его окликают из-за спины: — Слушай, у тебя есть, с чего позвонить или SMS написать? Раздражение медленно разливается по телу жгучей жидкостью, разбавленной табачным дымом. Желания давать кому-то в руки свой телефон не было, но совесть, пульсирующая на дне сознания и медленно шепчущая: «Он же выручил тебя, дал сигарету. В чем твоя проблема услужить в ответ?» — заставляет Чую снова подойти к мужчине, параллельно с этим вытаскивая из кармана телефон, экран которого мгновенно покрывается мелкими каплями дождя, не давая возможности написать что-то без мерзкого скользящего ощущения, оседающего на пальцах. — Звонить будешь? — видя, как прохожий кивает, Чуя делает то же самое в ответ, но, видимо, его жест расценивают не так, как нужно. Мужчина начинает говорить какие-то цифры, в которые Накахара особо не вслушивается из-за чужой спешки, пытаясь включить мобильный, наотрез отказывающийся выполнить такое простое действие. Хочется провалиться под землю. Экран намокает все сильнее, раздражение перерастает в натуральную злость. Желание швырнуть телефон на асфальт начинает клокотать в глубине души, но Накахара как можно усерднее пытается подавить его. В конце концов делать это становится сложнее почти в два раза, из-за чего он, сжимая телефон и зажимая кнопку, перестает пытаться достучаться до отключившегося мобильника и начинает говорить: — Мужик, прости. Помочь не могу, телефон, видимо, отключился на холоде или разрядился. Так что не сегодня. — Ладно, спасибо. Удачи. Чуя, тихо мыча что-то в ответ, разворачивается и снова направляется по тому же пути, недовольно замечая, что сигарета, во время его попыток включить телефон, размокла и потухла. Из-за этого приходится отбросить ее в ближайшие кусты, особо не волнуясь за чистоту территории. Разочарование, пусть и слишком волнующее первые минуты, быстро затухает точно так же, как и недавно покоящаяся в пальцах никотиновая палочка, и позволяет даже не заметить, как уставшие ноги успевают привести его в назначенную точку. В стенах старой заброшенной мастерской ветер не так пробирает до костей, а вещи кажутся не такими уж мокрыми и противными. Накахара усаживается на первую попавшуюся каменную плиту, опирается спиной на пошарпанную серую стену, охотно окрашивающую его спину сыплющейся бетонной крошкой. Чистота тела Чую совсем не беспокоит, поэтому, не задумываясь, он опускает на стену еще и затылок. Сонливость, недавно беспокоящая не так сильно, накатывает на него новой волной. Свежий, влажный воздух забивает легкие, успокаивая и заставляя прикрыть глаза, казалось, всего на пять секунд. Мысли, беря недобрый пример с сонливости, загребают его в свои холодные, склизкие объятия, но, не пытаясь властвовать слишком долго, отпускают, позволяя погрузиться в тревожный, чуткий сон, который, в итоге, длится не больше двух часов. И эти самые два часа не облегчают его состояние. Наоборот, голова начинает болеть чуть сильнее, тело неприятно немеет, в глазах появляется мерзкое ощущение груды песка, а Чуя, чувствуя на себе все тонкости недосыпа, в какой-то степени жалеет, что не остался в чужой квартире на подольше. Хотя была ли возможность? Вряд ли. Да и зачем он думает об этом сейчас? Встать получается с трудом. Недолго отряхиваясь, он движется к первому проему, который видит, не утруждаясь понять, где правда должен быть проход, а где — сквозная дыра для окна. Туман на улице порядком рассеялся, дождь больше не накрапывал. Стало теплее. Повышение температуры мало радовало, ведь из-за тепла, приобнимающего за плечи, спать хотелось сильнее. Но, в какой-то степени, в сонливости есть свои плюсы: он намного меньше думает. Если бы его состояние было куда более стабильным, непонятно, что происходило бы в голове — вероятно, полный кавардак, состоящий из часто мелькающих лиц собственной сестры, скованной агонией, и Осаму, жалостливо смотрящего и краснеющего, оттого и кажущегося забавным. Вместе с поворотом к первому круглосуточному магазину возвращается желание покурить. Как бы унизительно не было, но вместе с ним появляется и другое, напрямую связанное с первым — желание собрать хотя бы пару окурков, либо же чудом найти наполовину или полностью целую сигарету, пусть и втоптанную в грязь. Но, соображая остатками мозга, пропитанного никотином, Чуя берет всю волю в кулак и не опускается до такого уровня, наконец доходя до магазина и первым делом бросаясь к холодильнику с жестяными банками. Особо не выбирая, он берет первый попавшийся энергетик в ладонь, почти бежит на кассу. Продавщица, уставшая почти так же, как и он, нерасторопно пробивает товар, интересуется, нужен ли пакет, на что Накахара просит дать ему пачку сигарет, а от целлофанового мешка отказывается. — Шестнадцатилетним не продаем. — Мне девятнадцать. Продавщица, недовольно рассматривающая его до этого, теперь просто прожигала Накахару взглядом. Было видно, что она церемониться с ним явно не намерена, но отчего-то это не особо и пугало. Возможно, желание курить было сильнее, чем страх получить по шее от уставшей женщины? — Паспорт спрашивать не буду. Вы их не носите никогда, — тяжело вздыхая, продавщица сгребает в руку мелочь вместе с парой купюр, лежащие в кассовой тарелке, — Хотя бы фотография паспорта у тебя есть? — Да, конечно. Чуя, недолго думая, вытаскивает телефон из кармана. Нажимая на кнопку включения, он с досадой замечает, что устройство все еще не подает каких-либо признаков жизни и не показывает на экране хотя бы что-то — даже простое отсутствие заряда. По непонятным причинам мобильный провоцирует в нем воспоминания о достаточно невзрачном, но все равно отталкивающем мужчине. Накахара, называя его про себя идиотом и настоящим иродом, несмотря на пару часов назад данную ему сигарету, готов взорваться прямо в магазине, испачкав стены. Он не понимает, почему мысли о мужчине вызывают в нем такие спорные чувства, поэтому начинает злиться сильнее. Да, разумеется, розжигом его раздражения стала никотиновая ломка, но прохожий, по чистой случайности встреченный Накахарой, вполне послужил топливом. Возможно, это из-за потухшей по вине мужчины сигареты. Возможно — из-за неприятной натуры, которую можно прочувствовать даже толком не общаясь. Чуя не знает. Не знает ничего о прохожем, которого больше никогда не увидит, не знает о своих эмоциях столько, сколько нужно для полного их понимания. Но, к превеликому сожалению или безмерному счастью, куда более его волнует затруднение при покупке сигарет без паспорта, чем то, что кажется вполне откладываемым, если не отбрасываемым насовсем. — Простите, у меня телефон разрядился. Женщина, тяжело вздыхая, по непонятным для Накахары причинам отодвигает стул чуть в сторону, наполовину загораживая его от камеры, и начинает говорить: — Сделаем вид, что ты показал мне фотографию своего паспорта. Тебе какие сигареты? — Любые с капсулой. Подешевле, желательно, — проговаривает Накахара, просияв. Ловкое извлечение пачки из блока длится не больше пяти секунд. Продавщица, протягивая юноше сигареты, натягивает на лицо легкую улыбку. Чуя, толком не интересуясь видом женщины-героини, хватается за маленькую коробочку как за спасательную веревку, кладет ту в карман и спешит выйти из магазина, но его останавливает чужой крик, самую малость пропитанный чем-то солнечным: — А энергетик вам не нужен, молодой человек? Про мелочь я вообще молчу. Чуя, на ходу извиняясь, снова подходит к кассе, хватает одной рукой энергетик, а второй собирается забрать мелочь, называемую сдачей, из монетницы, но с досадой и легким уколом страха замечает, что женщина, которую он мысленно записал в список самых лучших людей, встречающихся ему, держала монеты в ладони, готовясь опустить их на чужую, вроде и освобождая от лишних действий, а вроде и обременяя, норовя коснуться его руки хотя бы своими наращенными длинными ногтями. Это заставляет Накахару сглотнуть, уставившись, словно болванчик, на деньги, поблескивающие на чужой коже. Но, в конце концов, дабы не затягивать и так неловкую ситуацию, Чуя протягивает руку, чуть ли не кладя ее на слегка испачканный конвейер. Монеты, вызвавшие в нем такой приступ паники, просто опускаются в его ладонь, холодя кожу металлом. На удивление, никакого касания не происходит, и женщина прощается с ним, пока Накахара в некоторой прострации направляется к выходу, и только у двери успевает поблагодарить женщину, сперва казавшуюся грозной и принципиальной, но оказавшейся милейшим созданием, за оказанную услугу. На улице Чуя, не утруждаясь отыскать отведенное место, закуривает на входе в магазин, долго пытаясь снять с пачки надоедливую пленку. С первой затяжкой его моментально одолевает легкая слабость в ногах, не сравнимая с мыслями, которые также ударяют в голову, не давая оправится от недавнего выброса адреналина. Он немного подустал. Нет, дело не в его бедственном положении. Дело в недуге, который сопровождает его с малого возраста, не давая прочувствовать на себе все яркие краски жизни. Эта гадость, поселившаяся где-то глубоко и ударяющая по нервам, когда чужая рука приближается к его коже, медленно съедает изнутри и усложняет даже простые походы в магазин, не то что коммуникации со знакомыми и даже членами семьи. Хотя была ли у него семья? Не та, которая держится лишь за счет упреков, странных действий и молчания каждого, кто находится в одном большом доме с пугающе дорогим ремонтом и выбеленными до блеска стенами, а настоящая: с любовью, здоровой порцией внимания и с пониманием, а не его донельзя искаженной заменой? Наверно не было. Если посмотреть, кем он стал, то можно понять, что от воспитания отца в нем одно название, а от нравоучений мамы — проблемы в виде неспособности переносить прикосновения. Разве это то, что нужно для хорошей жизни? Безусловно. Так думала его мать, когда лезла… Фильтр резко начинает отдавать тошнотворной горечью. С излишней брезгливостью, Чуя отбрасывает окурок подальше от себя, не удосуживаясь потушить подошвой ботинка. Ноги сами несут его в сторону чужой квартиры. Он почти бежит, не обращая внимания на жестяную банку в его руках, уже готовящуюся при открытии устроить липкий фонтан с химозным ароматом. Думать о том, от чего по-настоящему он пытается уйти, не хочется, но мысли все равно навязчиво лезут в голову, из-за чего приходится перейти на бег, игнорируя начинающуюся одышку. Страшно. Страшно и мерзко вспоминать о том переломном моменте, по вине которого он и осознал, насколько же в его жизни все пошло не в то русло. Все не должно было произойти именно так… Оно вообще не должно было произойти. И Чуя в этом не виноват. Да, если раньше он и пытался обвинить во всем себя, то сейчас, когда с возрастом отвращение, нарастающее словно восковой сталагмит, в конце концов победило, открывая ему глаза на абсурдность всей ситуации, эту затею с самобичеванием отбросил быстро, перебрасывая вину, незаслуженно взваленую на собственные плечи, на мать, чувствовавшую себя после произошедшего вполне нормально, в то время как сын лез на стены, не понимая, почему тело теперь усиленно реагировало на касания так необыкновенно. И это не что-то нормальное. Ведь если бы то действие можно было отнести к чему-то обыденному и часто происходящему, Чуе не хотелось бы забыть об этом, как о самом страшном сне. Первое, что Накахара делает, оказываясь возле дома Тачихары — усаживается на спинку скамьи, ставя ноги на ту часть, где часто сидят бабки, обсуждая всех, кто проходит рядом. Он не спешит открывать энергетик, не спешит вытаскивать так недавно желанную пачку сигарет из кармана. Он просто пытается отдышаться. Горло саднит и сдавливает, но думать об этом не приходится. Голова все еще забита теми вещами, о которых Чуя пытается забыть не одну пару лет. Но, благо, ему не приходится рассеивать их самостоятельно, ведь это делает другой человек, чей голос разрезает слух: — О-о-о, вот это зрелище: Чуя Накахара сидит не с водкой в руках, а с безобидным энергетиком. Давно ты за ЗОЖ? — Ой блять, сам по воде наверно ходишь. Достоевский разражается смехом, останавливаясь возле приятеля, если Чую можно было назвать таковым. Фраза, которую он слышит чересчур часто от одного и того же человека, забавляет и заставляет улыбку задержаться на лице. — Ты же на парах должен быть. Что здесь делаешь? — в голосе прослеживается претензия, но Чуя, на самом деле, не был недоволен появлением знакомого. Наоборот — очень даже рад. В присутствии кого-то, вроде Федора, хотя бы проблемы в голову не лезли. По крайней мере, не делали это так усердно. — Ебнулся? — Достоевский заносит руку, чтобы постучать приятеля пальцем по лбу, но быстро одумывается и заводит ее за спину, вспоминая чужое отношение к прикосновениям. Да, Федор прекрасно понимает, что не получит по лицу за любое касание, но у него есть хотя бы какие-то моральные ценности, чтобы не делать то, что может принести человеку дискомфорт. Ну и чужие истеричные крики ему не хочется слушать, конечно. — Во-первых, сейчас только семь часов. Во-вторых, мне ко второй паре. Так что до этого времени я могу полноправно делать все, что хочу. А конкретно сейчас мне хочется навестить своего друга. Кстати, тебе советую к Тачихаре тоже зайти. Все-таки ты давно его не видел. Так что давай, — Федор подходит чуть ближе к Накахаре, собираясь постучать по спине, таким жестом показывая просьбу встать. К слову, его рука не сдвинулась даже на миллиметр, ведь осознание того, что он собирается сделать, снова быстро ударяет в голову. Как же тяжело с этими «не тактильными». — Короче, сам встанешь, сам дойдешь. Удачи. Федор, помахав рукой уже возле тяжелой двери, скрывается в подъезде, оставляя Чую наедине с собой. На удивление, мысли про мать не беспокоят. Вместо них мозг начинают щекотать другие, про Тачихару. Федор ведь прав. Накахара достаточно давно не появлялся в чужой квартире. Это как-то… Некрасиво, что ли? Чуя, поломавшись еще пару минут, все-таки встает с лавки и идет в подъезд, так и не открыв энергетик. В здании куда холоднее, но Накахара, не акцентируя на этом внимания, быстро вбегает по лестнице на второй этаж, останавливается у чужой квартиры и с толикой удивления замечает, что Тачихара уже стоит в дверном проеме: сонный, помятый, в одних только трусах и футболке, с мешком в руках. Он, увидев Чую, на долю секунды удивляется, но быстро отгоняет неуместную эмоцию от себя, вручая в чужие руки свое сокровище — пакет с мусором. — Пока не вынесешь — за порог не зайдешь. — Да вы тут охуели, я смотрю, — Чуя не говорит это с какой-либо злостью в голосе. Наоборот в его тоне пробегает легкая веселость. Почему бы ему не побаловаться с человеком, с которым безопасность гарантирована? — Прямо-таки не зайду? Лукаво улыбаясь, Накахара пытается переступить за порог хотя бы половиной стопы, понимая, что друг не позволит себе прикоснуться к нему, но Тачихара оказывается умнее. Он, быстро хватая металлическую лопатку для обуви, висевшую на батарее, преграждает чужим ногам путь. В итоге, не дожидаясь, когда Чуя надурачится, Мичизу тычет этой самой лопаткой в грудь Накахары, чуть-чуть отталкивая от дверного проема, прекрасно понимая, что такое касание вряд ли причинит боль другу. Все-таки это не рука, а всего лишь металлический предмет, неспособный вызвать тот страх, который будоражит Чую всегда после контакта с чьей-то кожей. — Так, мой ты хороший, мешок в руки и вниз. Давай-давай, не стой на пороге. — А патлатый тебе на что? Достоевский, слыша не самую приятную свою характеристику, кричит в ответ: — Чья бы корова мычала, да твоя бы помолчала. Легкая перепалка, которую таковой и назвать тяжело, вызывает в нем непонятный трепет. Улыбка сама собой появляется на лице, в голове почему-то появляется образ сестры. Так всегда. Когда происходит что-то, что заставляет его улыбнуться, он вспоминает Мидори. Это вошло в привычку… Привычку, которая может неплохо так ударить по нему в будущем. Хотя есть ли у него это самое будущее? Не думая, он быстро спускается вниз, выбрасывает мешок с мусором в бак, ловя некоторое чувство дежавю на пару минут, и возвращается обратно в квартиру. Первая комната, куда он проходит, это кухня. Там Накахара оставляет энергетик, по каким-то причинам все еще находящийся в руках, отвечает на пару вопросов и направляется в уборную. Еще не успевая открыть дверь, он слышит достаточно громкое шипение, доносящееся не так далеко. После — красноречивую фразу, брошенную в его адрес: — Пидорас! Ты как его нес?! Сдержать смех не удается. Поэтому Накахара, громко смеясь и пытаясь пробормотать что-то в ответ, закрывает за собой дверь уборной, через пару минут успокаиваясь, но продолжая улыбаться. Все-таки прийти к Тачихаре было хорошей идеей. Так он хотя бы сможет скоротать время до вечера…

* * *

Заходить в свой дом через дверь, как всегда, очень тревожно, но ему все же удается преодолеть невидимый барьер и ступить за порог. В нос сразу ударяет неприятный сладковатый запах материных духов. От зловония хочется скрыться, но весь коридор пропах этой гадостью, так что ему ничего не остается, кроме как помчаться почти бегом до чужой комнаты. Там, в помещении, Чуя, как и ожидалось, застает Мидори, лежащую в кровати и лениво листающую ленту в какой-то социальной сети. Такая картина невольно вызывает улыбку на лице, которая не остается незамеченной. — Привет, — Накахара, не снимая обуви, подходит к кровати, садится на самый ее краешек. Улыбка все еще не сходит с его лица, из-за чего Мидори тоже начинает глупо тянуть уголки губ вверх. — Привет. Ты как-то поздно, мог прийти раньше. Мама ушла примерно час назад, так что… — Давай не будем об этом говорить? — брови сводятся к переносице. Недовольство явно показывается на чужом лице, отчего сестра и правда замолкает, не пытаясь продолжить колкую и неприятную тему. — Да, конечно, без проблем. Мидори сбрасывает с себя одеяло, поудобнее усаживается на кровати. Чуя, уже открывающий рот для того, чтобы поинтересоваться, как ее поясница, так же быстро его закрывает, опуская взгляд. Излишние вопросы вряд ли обрадуют сестру. Да и лишний раз побеспокоят и так нестабильную нервную систему. Мидори же явно часто подвергается стрессу. Мало того, что мать ее не понимает и не пытается помочь, так еще и болезнь медленно высасывает из нее последние силы. Как тут будешь всегда спокоен? Накахаре ее искренне жаль. И ему очень стыдно за свою жалость. Она — не то, что хотела бы получить Мидори. Чуя уверен. Уверен в этом на столько же, на сколько и в том, что дважды два ровно четыре. — Кстати, по поводу твоего телефона, — девушка, вставая с кровати, медленно опускается на пол, отмахиваясь от чужих протянутых ладоней, норовящих ухватить ее хотя бы за пальцы. Недолго оглядываясь, она берет с полки небольшой побитый сенсорный телефон, протягивает брату. — Я его зарядила, вроде работает. А для чего он тебе вообще, если не секрет? — Да там есть проблемка небольшая. Данные нужны перенести. — А, ну понятно. Мидори, переступая через порванный, испачканный красками холст, подходит к окну, открывает форточку, высовываясь почти наполовину. Легкий ветер ласкает ее лицо, отчего губы складываются в легкую улыбку и держат свою форму до одной неприятной внезапной мысли: ей нужно меньше общаться с братом. Чем больше она беседует с ним, чем больше улыбается при виде него, тем сильнее привязывает его к себе, не давая нормально принять ее совсем скорую и наступающую на пятки смерть. От этой мысли у нее начинает кружиться голова, в пояснице неприятно тянет. Говорят, чтобы отпустить дорогого тебе человека, нужно проектировать его кончину у себя в голове, медленно готовя себя к этому ужасу. И Мидори очень сомневается, что Чуя делал так хотя бы раз. Но и одновременно с этим он вряд ли верил в чудо. Да и вряд ли верит в него сейчас… Что с ним будет? Переживет ли он вообще? А если нет? Если существует место, где все умирающие собираются в своем персональном раю, что будет, когда там окажется Чуя? Окажется слишком рано, почти в один день с ней… В этот момент Мидори умрет второй раз. И вряд ли место в раю снова окажется свободным. — Слушай, у тебя сигареты есть? — Конечно. — Можешь дать пару штук? — Ты еще и спрашиваешь, — Чуя, усмехаясь, подходит к сестре, отдает ей в руки пачку сигарет, после чего открывает вторую створку окна, чтобы высунуться точно так же, как и Мидори. Прохладный ветер забирается под одежду, но мурашек не вызывает. Честно, сейчас ему безумно хорошо. Настолько, что он даже и забывает о вероятном возвращении кого-то из членов семьи, прикуривая из чужих рук и выдыхая дым в окошко. Курят молча, даже не переглядываются. Чуя улыбается, а Мидори пытается подавить гримасу боли, навязчиво лезущую на лицо. Нет, у нее не болит поясница, да и голова кружится не так сильно. Болит что-то внутри, гадко стеная и скребя по стенкам горла. Может, это совесть. Может, отчаяние и желание спасти утопающего, который когда-то пытался сделать то же самое для нее, но в итоге неудачно повернулся и запутался где-то в ногах. Она не знает и вряд ли хочет знать. Иногда лучше не смотреть правде в глаза. Да, это избегание. Да, это откат неизбежного, но в ее-то положении? Когда умираешь, отрицание правды не кажется таким уж неизбежным и медленно пытающимся догнать тебя, чтобы все же ударить по голове огромным подводным камнем, валяющимся где-то на дне твоей дряхлой душонки. Это кажется лишь чем-то временным в сравнении с тем, что уже крепко держит тебя за руки и прижимает к себе, поглощая и обволакивая дурно пахнущей слизью, которая, только чувствуя легкое сокрушение воздуха от твоего дыхания, забивает ноздри без какого-либо отвращения. Так что она не пытается понять, что ноет внутри нее. Она лишь спешит утешить этот стонущий комок грязи и спешит решить другие проблемы. Окурок падает куда-то в траву. Мидори, не закрывая окна, садится на край кровати, осматривая все еще курящего Чую со спины. Больно. Больно смотреть на такие прекрасные рыжие пряди без возможности прикоснуться хотя бы подушечками пальцев. Больно понимать, что этого человека она совсем скоро не увидит. Но ей, наверно, куда проще. Она уже давно смирилась с тем, что следующим летом не побегает по траве босыми ногами, не подставит лицо под лучи весеннего солнца, с большой вероятностью не посмотрит на опадающие осенние листья, а вот Чуя — нет. И от этого ей больнее всего. Он ведь, наверно, и не смириться с ее смертью. Мидори этого не хочет. Да, от этой мысли ей неприятно, но рациональность приводит в чувства, не давая поддаться слезливым попыткам пожалеть себя — она мечтает о том, чтобы Накахара просто забыл о ее существовании. Ему ни к чему плакаться и страдать. Жизнь и так достаточно поиграла с ним до этого, так что… Может, все-таки не стоит класть себя в гроб хотя бы тогда, когда рядом с ней находится ее брат, с которым она и так урезала все контакты до минимума? — Кстати, Чуя, у кого ты сегодня ночевал? Ты говорил, что у какого-то знакомого, но я так и не поняла, у какого именно. Пока окурок тухнет в траве, Накахара поворачивается к Мидори, недовольно оглядывает ее и тяжело вздыхает. Хочет ли он об этом говорить? Вряд ли. Желания обсуждать Осаму у него никогда не было, и сейчас ничего не изменилось. Он по-прежнему не хочет даже вспоминать этого странного юношу. Хотя странного ли? И правда ли не хочет? Чуя ведь ограничивает сам себя. Дело не в Осаму, не в сестре. Дело в нем самом, но это не имеет значения. Подумает об этом, когда будет нечем заняться. — У Тачихары, да? — Не совсем. Девушка, удивленно выпучив глаза и приоткрыв рот, смотрит на Чую с странным выражением лица около пяти секунд, но вскоре сменяет его на гримасу недовольства. То, что приходит ей в голову, кажется удивительным и невозможным. — У Федора?.. — Конечно нет, — на его лице появляется легкая улыбка, но почти мгновенно сходит. Рассказать в любом случае стоит. Хотя как на это отреагирует Мидори? — А у кого тогда? Девушка немного приободряется, ерзает на месте, пытаясь найти удобную позу. Мысль о том, что у Чуи могли появиться какие-то новые знакомые, безумно ее радует. Это в разы все упрощает. — У Осаму. Друг Тачихары, не более. — Охуеть. Рассказывай, что там да как. — Мидори. Напускное недовольство сразу проявляется на лице. Накахара пытается отойти от кровати, и Мидори не пытается его остановить, а уж тем более схватить за руки и пригвоздить к месту. Она лишь хитро поглядывает на него, дожидаясь хоть какой-то характеристики нового знакомого брата. Мысли о смерти и о том, что будет с Чуей, когда ее не станет, отходят на второй план, если не ретируются совсем. — Что ты на меня так смотришь? Там просто странный, с проблемами в семье человек. Не нравится мне так же, как тебе Достоевский. Все. Не нравится? Да, Чуя мог сказать, что Осаму ему не нравится. Тот слишком надоедливый и гиперактивный, что ли? Задуматься об этом не дает одна глупая фраза, оброненная сестрой: — Буду ждать, когда познакомишь. — Боюсь, не смогу. Мне пора. Телефон, ранее лежащий на кровати, оказывается у него в руке, дверь громко хлопает. Накахара оказывается на улице почти мгновенно. Кровь приливает к щекам, стыд растекается по венам. Он не должен общаться с кем-то, кроме сестры. Это же буквально плевок в лицо! Но разве не сильно он себя накручивает? Мидори, если ему не показалось, отреагировала спокойно, даже улыбнулась. Да и Осаму совсем ему не нравится… Разве Чуя стал бы нести свой телефон человеку, который не вызывает в нем хоть чуточку симпатии? Стал бы. Это же простая благодарность. Самая, что ни на есть, простая благодарность… И вранье.