Самое главное, что ты меня понимаешь.

Ксюша об Архиповой не говорит. Не любит рассказывать о ней, потому что Маша - это её. Для неё. И держится в себе все то, что, возможно, хотелось бы рассказать - то, как они проводят дни, то, какой Архипова с ней становится, мягкой и спокойной, не собранной и выдержанной - настоящей, позволяющей себе отпустить строгость. Эти мелочи, эти небольшие детали их жизни - то, как Архипова всегда шикает, когда лопаточка для сковородки оказывается не на месте и смешно при этом поджимает губы и морщит нос; то, как Маша сворачивается вечерами клубочком на коленях Ксюши, тычится носом в них живота, пытается устроиться удобнее - это каждый раз та ещё задача; то, как Нечаева, обожает обнимать её по утрам, не выпускать из рук, сонную и ещё не готовую выйти в свет, в люди, только ее, - кажутся слишком личными, слишком откровенным в этой нежности между строк, между каждым действием для того, чтобы быть кем-то услышанными. Ксюша видит в том действительно интимное - больше чем обнажённое, - которое только ее и для неё, потому что это про Машу, потому что показывает Архипова это лишь ей одной. И потому не говорит. Почти. Просто слов для того, чтобы обозначить, как ей Архипова дорога, особенно не требуется, Машу и так легко углядеть во многих Ксюшиных действиях: в том, как она убирается на рабочем столе, потому что Мария любит во всем порядок - это ее привычка, которая где-то перешла и к Нечаевой; в том, как Ксюша одергивает лацканы пальто, поправляя его - обычно Мария так делает, и в том нет большого смысла, это просто есть; в том, что на безымянном красуется колечко - тоненькое, простое и неприглядное, но ценнее - нет, и даже кольцо с огромным драгоценным камнем не встанет рядом, потому что эта тоненькая полоска серебра вокруг пальца является символом их большого и крепкого - их любви; в том, как Нечаева всегда проверяет пуговицы - она далеко не каждый раз носит пиджак, иногда хватает футболки или рубашки, но таким жестом ее Архипова всегда проверяет, застегнут ли её китель. И все это - о ней, о Маше. Иногда, правда, и рассказать хочется. Хочется без умолку говорить о чувствах, о них, о том, как иногда бывает тяжело и при этом сразу же вставлять тихое "но мы любим", как бы говоря о том, что все непопадания, различия друг друга - преодолимы. Хочется взять её за руку на очередном мероприятии, и вот так, совсем без слов показать: "она - моя. не собственность, не вещь - совсем нет. просто вы можете хорошо с ней общаться, быть с ней близко, рядом, но она настолько моя, что ближе, чем мы с ней - не выйдет.". Иногда хочется, посещая ее Министерство или приезжая к ней в участок, на КПП объявить, мол, а мне на ваши законы неистово все равно, я пришла к своей жене - к самому родному мне человеку, - и это говорит гораздо больше, чем какой-то штамп в паспорте. Но Ксюша, несмотря на свое желание поделиться - не хвастаться, а рассказать, как о самом сокровенном и дорогом шепотом, все ещё не говорит ни слова. Этого снова не нужно, это и так все видят: замечают её, отирающуюся у работы Архиповой, и знают прекрасно - Ксения Борисовна приехали забирать; видят, как она заботится о ней - осторожно, тонко - так, чтобы не каждый увидел, и видит правда не каждый, но иной раз проскальзает то, как Ксюша, например закидывает Марии в сумку блистер с таблетками, когда та слегка простужается и отказывается адекватно лечиться дома, приезжает к ней на работу, юркает по коридору, оказывается рядом и почти отчитывает: "Маш, ну я же говорила, дома останься.. Вот тебе чай, пей, а я твои акты перечитаю сама, не волнуйся..."; замечают, как она смотрит - не вызывающе и не откровенно - так тоже, только не при всех, - а с тихим восхищением, нежностью, которую так легко выцепить в её взгляде. Ксюша не говорит о Маше. Не распинается о любви к ней, не рассказывает, мол, купила ей букет, позвала на свидание - нет. Ксюша показывает это - не специально, она просто так чувствует, просто живёт этими чувствами и отчасти самой Архиповой - так уж вышло, что стала она близкой. Слишком. И настолько, что и говорить даже нечего - все и так понятно.