sleepwalker

      Ему снится странный сон.       Сон, в котором, наверное, он — лучшая версия себя, ведь ничем иначе нельзя объяснить горечь, что, кажется, ему теперь и не принадлежит. Воспоминания расплываются; испытующий взгляд из зеркала, задающий каждый день одни и те же терзающие его вопросы, исчезает. Тает в чашке горячего чая куском плюхающегося туда сахара. Небольшие ладони обхватывают с трудом добытый фарфор, тонкие губы обнимают позолоченную кромку и с наслаждением сёрбают, словно никого рядом больше нет, словно он — самый родной человек, удостоенный чести видеть всё тщательно скрываемое от других.       Иногда ему кажется, что её он знает больше, чем себя.       Перепады настроения маятником раскачиваются в уже известном ему ритме — устрашающие последствия он сглаживает, перенимая на себя заботы, уже даже не пугается внезапного раздражения и выплескивающейся как если бы в укор усталости. Шутки ради он распахивает для неё объятия, в столь неожиданный момент кося под дурака, но, наверное, именно дуракам везёт, потому что маленький непокорный зверёк, которым он мог лишь восхищаться издали, не отказывается от протянутых рук.       В этом сне он — лучшая версия себя, поэтому берёт от своих возможностей всё до самого конца, надеясь из одной тонкой нити выткать целое огромное полотно. Он не научил её ничему, потому что она сама знала всё с самого начала, лишь появившись на пороге в их первую встречу — остаётся лишь следовать и учиться. Краткие жалобы на его «слишком широкие» шаги ударяют по ней рикошетом, когда ещё чуть-чуть — и их скорость выравняется, и плечо будет рядом с плечом.       Труды окупаются, когда в ответ на его деловое — как же ещё, пока что, — предложение в глазах зажигаются огоньки, а рука тянется за бумагой и карандашом, обрисовывая все перспективы, о которых он только подумал, а она — уже всё решила. «Думать, как Юри» — модус операнди не даёт сбоев лишь до тех пор, пока «как» не меняется на «о».       Иногда ему кажется, что она знает его лучше, чем он себя сам.       Тонкие материи, которые лежат кучами шёлка и сатина на раскроечном столе ничем не сравнятся с теми, что витают в воздухе и струнами дребезжат при каждом повороте головы в её сторону. Она замечает каждую выбивающуюся нить, каждое несоответствие — легко выбросить или перешить неудавшуюся вещь, попирающую все устои утончённого вкуса, но она лишь наблюдает за ним: порой взгляд в зеркале становится так похож на тот, что он ловит украдкой, будто при игре в кошки-мышки. Его это изумляет, но привыкать оказывается так легко — как уважающий себя «догоняющий» он замедляется, останавливается и делает шаг назад, смотря в спину той, что с таким напором устремляется лишь в сторону одного «вперёд». Это похоже на подбрасывание монеты, встряхивание компаса, но разница в исходах лишь в том, вспомнит ли он давно забытое вновь, проснётся ли в одиночестве всё с той же горечью, застрявшей у самого горла — когда он ставит вопрос ребром, монетка звонко отскакивает и укатывается прочь.       — Я знаю, — только лишь она и говорит, — интересно, давно ли догадался ты, — и когда небольшие ладони обхватывают его потеплевшие щёки, а тонкие губы обнимают другие, словно никого рядом нет, он чувствует лишь сахар и нечто, что вот ещё немного — и доведёт до комы.       Или пробудит от самого сладкого сна.