Последний

— Ты еще кто такой? Чудовище лениво жмёт плечами, возвращая взгляд на горный хребет. Холодная кожа под коленями даже сквозь ткань отпечатывает каждый впившийся камешек, что был принесен ветром на гранитную скалу. Порыв воздуха лижет рваные волосы. Пустота наполняла голову. Внизу, вдалеке, шуршал редкий поток машин по асфальтированной дороге. Чуткая перепонка в ушах наконец успокоилась, не дрожала внутри черепа на каждый звук, а лишь мягко откликалась на далекий шум. Даже птицы не пели. Чувство, сродни вспыхнувшему удовольствию после легкой пробежки. Стойкая и продолжительная нега от повисшей над горами тишины. Больше ничего. Только серое влажное небо. — Эй, это мое место. — повторяет голос, и под глазами дергаются раздраженные мышцы, щуря взгляд, но тут же расслабляются. Шаги шуршат по сухой траве мягко и неспешно — это неважно. А вот голос… Парень произносит что то еще, и тело напрягается, звенит изнутри, откликаясь на собеседника. Мясо гнется, управляемое связками-нитями, и начинает что то транслировать. Зажимается. Холодный воздух ровно входит в грудь, губы раскрываются перед ответом, но не успевают. — Ладно, сиди. Мне тоже нравится это место. Ты местный? Выглядишь странно, я не видел тебя здесь раньше. — человеческий мальчишка быстро садится, достает из сумки пачку сигарет, и с той с шуршанием выходит одна. Бумага липнет к губам. — Куришь? Да бери, не стесняйся. Смирившись, что его покой разрушен, чудовище моргает и вытягивает из пачки сигарету. Тонкий бумажный корпус мнется под пальцами. Что то сыпется изнутри. Синие глаза внимательно рассматривают собеседника. Взгляд соскальзывает на чужие неумелые руки, и Гай усмехается. — Кроет, да? — чудовище не отвечает, и парень продолжает, — Что у тебя случилось? Выглядишь ужасно. Вот же пристал. Рука тянется, тычет в плечо, и Шен все таки встает. Он выше, чем показался по началу, но похож на вешалку для обветшалого черного тряпья. Гай замолкает учтиво лишь на несколько секунд, что то переосмысляя, и чудовище едва разборчиво просит: — Уходи. Так тихо, что приходится вслушиваться, что он там хрипит. — Да ладно, я же не имею ничего против того, что ты тут сидишь… Просто интересуюсь. Настроение то хорошее. — парень выдыхает вонючий дым и пытается навязаться на дружескую беседу, — Что ты зажатый такой? Ничего я тебе не сделаю. Просто тут обычно не появляется никто. Задумавшись, Шен все же встает ровно, а после вновь садится на колени на холодный камень скал. Беспокойная птица пролетает сверху, отвлекая. — Не ссы. Я прихожу иногда, так, наедине с собой побыть. Ну, в себя прийти. Хороший видок, людей нет. Красота. Грудь не удерживает дрожащего вздоха. Навязчивый… мальчишка… — У тебя дома все хорошо? — Шен косит безразличным взглядом и молчит, надеясь, что от него отстанут, — Хорошо? А по тебе и не скажешь. О себе заботиться надо. И о близких. Тяжело это, но надо. Парень заговаривается, рассказывает о себе, заполняя вязкую свободную тишину то одним, то другим, вообще не требуя ответа. Немного расслабившись, его голос звучит иначе, тише, и это уже можно слушать. Шен слушает, не вникая, приняв всё за один фоновый шум, вновь зависнув в отвергающей гулкой тишине. Он чувствовал ее сквозь бормотание парня рядом, сквозь стук его обуви о камни и живое, влажное дыхание. Теплое. Черный зрачок скользнул в угол глаза, рассматривая собеседника. Тот говорил, говорил, пока в его груди не закончился воздух, а потом замолчал, переводя дух. Темнело. — Я просто… не знаю я, как без нее жить, понимаешь? Столько времени прошло, а у меня как вынули что то. Пусто так. И… тоска эта… не отпускает. Шен кивает медленно, задумчиво. Голос собеседника сбивается на тон, становится ниже, совсем тихим, и монолог наконец обрывается. Он как задыхается. Внизу загораются фонари. — Тебе все равно, да? — как то странно спрашивает паренек, и Шен оборачивается к нему вновь, непонимающе поднимая брови. — Ты не слушаешь… — Я всё слушаю. — шепчет он, глядя в глаза, и Гай поджимает губы, отводит взгляд, пытаясь сдержать чувства. Изменчивый порыв ветра приносит кислый душок алкоголя. — И тебя тоже. Повисает тишина. Что то шевелится в груди от сгущающегося мрака. Мысли зависают на тяжелом хриплом от влаги дыхании собеседника, что с трудом сдерживал слезы. Напряженный дерганый вдох — медленный выдох. Поступательное рваное дыхание, внутрь… наружу. Кадык двигается на глотке под тонкой пахучей кожей. Живой… — Ладно, извини, что напряг с этим. Я пойду. — Гай встает, но Шен поворачивается, тянет руку вслед. Парень в непонимании останавливается. — Больно, да? Холодно. — как то торопливо проговаривает чудовище, и человек быстро кивает, шмыгает носом. — Холодно… подожди… Парень мнется на месте, а после все же возвращается. Тонкие руки с мутной белой кожей касаются края куртки. Уши твари напрягаются, жадно прислушиваясь к хрипоте дыхания. Живой… Сам в руки пришел, как его можно отпустить? Что то вертелось и тянулось в груди, длинное и тонкое, будто ком червей. Собственные ткани зажались, как в готовности перед прыжком. Сложно удержаться и не попробовать схватить, когда зверье так… близко. Бабочка ли, доверчивая птица, подбитая лань или… он. Сытый хищник тоже хищник. Черные глаза смотрят выучено печально, изгибаются жалостливо темные брови. Собственный слабый голос шепчет что то, манит, тянет на себя — мальчишка поддается и садится рядом, совсем близко, позволяя обнять. Руки резво утыкают чужое лицо себе в сгиб шеи, держат за затылок, почесывают успокаивающе под тихий шепот — Шен даже не разбирал особо, что несет. — Все хорошо будет. Хорошо, не переживай так… Волна переходит за край дамбы, и все трещит по швам, выливаясь в скулеж и несдержанные рыдания. Чужое мокрое дыхание скребет совсем близко, опаляет теплом мокрый ворот одежд. Замолчав, Шен просто зависает на этом ощущении, медленно поглаживая чужую спину, наслаждаясь звуком и расползающимся теплом. Вязкий, теплый, мокрый. Живой. Пачка сигарет случайно выскальзывает из кармана, теряясь в траве. — Извини… за это всё… — давится Гай, и чудовище тихо шикает, затыкая. Нос вбирает запах с чужой одежды, чувствуя табак, пот и алкоголь. Под самой шеей запах другой, удается различить почти полностью выветрившийся одеколон. Душок не мерзкий и не приятный, ведь толчкообразное сбитое дыхание цепляет куда сильнее. — От тебя пахнет. — просто сообщает Шен, и парень отстраняется, принюхивается, а после просто скидывает с плеч куртку, хотя к ночи ощутимо похолодало. — Черт… я не знаю, так лучше или… — Не обращай внимания. Шен разминает чужие подмерзшие руки, смотрит в глаза понимающе настолько, что в конце концов, чувствуя неловкость, Гай едва отстраняется, с запинками объясняясь: — Тебе вообще нормально, что мы..? Неудобно, я вроде не хотел жалости, просто… напрягаю тебя… наверное… Мы знакомы то… — Это неважно. Лучше ведь? — заботливо спрашивает чудовище, и получив неловкий кивок, тянется дальше. Сопротивление мягко отторгается, когда, не находя слов, человек зажимается и ставит перед собой руки, пытаясь отстраниться, — Больно, холодно… — Подожди, что ты… стой! Шен опрокидывает собеседника на спину и садится сверху. Лопатки ложатся на сброшенную куртку и редкую сухую траву, пока ноги скребут по обломистому граниту. Чужой вес придавливает к земле, мешая дышать. — Успокойся. — ладонь тянется к седым волосам, злым шлепком откидывает чужую руку, что пыталась остановить, и парень замирает в одном положении, как испуганный сурок. Темно-синие распахнутые глаза пялятся в полутьме на пятёрку крючкообразных когтей, когда те приближаются к голове и поддевают резинку хвоста. Их не было. Не было, не было… Резинка лопается, и волосы распадаются свободно, неровными гнутыми прядями ложась поверх травы. Чужая ладонь расправляет их беспечно, а после отстраняется. Гай находит в себе силы вдохнуть. Тварь над ним все что то насвистывает, цыкает звонко, вновь зависая в своих мыслях. Черные рваные волосы отрастают, будто высыпаются из какого то пучка, хотя до этого не были собраны. Капают, как вязкие чернила, длинными взлохмоченными прядями, а после замирают. Шен заправляет их за уши, глядя в глаза, и Гай все же подаёт голос, стараясь не выдать, что он вообще что то видел: — Слушай, мне домой надо… Темно уже… — Больно? — Что? Тварь улыбается разнежено, вновь ласково растрепывая волосы, а после тихо шепчет: — Хочешь, я заберу? — ужасно острые когти проводят гладкой стороной по коже головы, массируют, будто действительно пытаясь успокоить, — Боль… страх. Вину. — Не трогай. Не надо, мне… я должен идти домой. — торопливо упрашивает Гай, попутно пробуя встать, — Скоро спать уже надо ложиться, видел же, как темно. У тебя есть кто дома? Спят они? Тебя же тоже ждут, давай пойдем… пойдем… Шен задумывается, вязнет в мыслях, а после мощным тычком роняет обратно едва поднявшегося на локтях парня. Не больно, но эта внезапная сила… пугает. Гай просто замолкает, прикрывая глаза и пытаясь сдержать истерику. Его трясло. Казалось, чудовище молчало целую вечность, прежде чем спокойно отозваться, слишком человечно для его предыдущей бессвязной речи. — Все мои уже давно спят. Только мне не спится. Надо, да не могу. — Волнуются же наверное о тебе. Пойдем отсюда… я тебя провожу и сам тоже пойду… — А тебя никто не ждет. — возражает Шен, упирается рукой в землю возле чужой головы и склоняется, скрывая их по одну сторону каскадом темных волос. — И меня никто не ждет. Мои спят… слишком долго. Голос твари вдруг принимает слишком чистое звучание. Низкое, но такое ровное на этом шатком выдохе, будто запись с новенького диктофона. Он втекает в уши со всех сторон, занимая собой все мысли. Тембр… красивый, как у культурного образованного человека. И навязчивый, как гипноз. — Некуда спешить. — просто проговаривает тварь и вслушивается в зажатое, ужасно медленное дыхание в чужой груди. Не такое красочное, как хлюпкое рыдание, но сытый азарт и расползающееся по костям сворованное тепло скрашивали ощущения. — Больно еще? Гай прикрыл глаза и нервно сглотнул, отрицая. — Все в порядке… отпусти меня. Все правда в порядке, не надо ничего делать. Тварь смешливо выдохнула на слишком неприкрытую ложь. Столько болело, а тут прошло, да так резко… Разместившись поудобнее, Шен просто подул в чужое жмурящееся лицо, пытаясь расслабить попавшего в капкан придурка. Ладонь вновь зарылась в серебристые волосы, легко массируя, стекая к виску. Коготь легонько стер слезу с уголка глаза. Гай с трудом не дернулся, когда свой-чужой голос с лёгкой претензией произнес: — Что ты зажатый такой? Ничего я тебе не сделаю. Он вцепился в чужие руки, силясь отстранить, но те простым движением вывернулись, и парень принялся в панике беспорядочно их отталкивать, пока его самого не поймали за запястье, ловко вытягивая то над головой. Кожа коснулась травы. Вторую руку мягко и упрямо прижали к груди. Это было больше похоже на уговоры, чем на принуждение. Терпеливые, но настойчивые уговоры, пока жертва не замрёт в оцепенении, не успокоится, понимая, что ее не съедят прямо сейчас. Губы шепчут что то тихо и успокаивающе, пока вместо беспокойных мыслей не останется только неразборчивый гипнотический шепот. Навывающий, переходящий в тягучую и ровную простую мелодию, он казался таким же естественным, как отдаленный гул машин внизу на ночной трассе. Просто часть общей экспозиции, будто он слышал эти навывания так часто, что прекратил обращать внимание. Так… чисто в голове. Гай никогда такого не чувствовал. Шен отстранился, когда спустя несколько минут прижатое к земле тело окончательно расслабилось. Его дыхание выровнялось, синие глаза воодушевленно рассматривали точки-звезды в просветах толщи облаков. Не было ни тоски, ни этой нескончаемой тревоги и вины, ничего. Только небо. Чужие руки задрали и стащили футболку, положили обе ладони на медленно раскрывающуюся на каждом вдохе грудную клетку, поглощая тепло, чувствуя удовольствие просто от того, как естественно это происходит. Чужие кости наивно льнули к рукам, не боясь уколоться о когти. Шен не торопился. Его вообще ни о чем не спросили, когда он полез ниже. Губы приоткрылись, судорожно вбирая воздух. Гай зажмурился, откинулся на траву, едва выгибаясь в спине от медленных и изводящих касаний рук. Дыхание сбивалось раз за разом, с трудом повторяя простые движения. Вдох — воздух следует по теплым каналам вовнутрь, выдох. Живой… Черные глаза сверкали огнем, вслушиваясь в простую, но с трудом выполняемую комбинацию. Пальцы сжали плоть, и Гай взвыл нестесненно, болезненно, хватаясь руками за что попадется. — Больно... — выдыхает тихо Шен, и получает честный торопливый кивок, но лишь кривит губы, — Только одно за раз. Ладонь проминает мягкую согретую кожу, с нажимом скользит по животу наверх и останавливается на шее, долго впитывая подрагивания пульса. Тело льнет к рукам, дышит развязно, подрагивает от копящихся ощущений, и тварь с удовольствием царапает доверчиво подставленную шею. Кровавые бусины копятся на поверхности, но Гай того не замечает вовсе, весь отданный приближающейся волне. Тихий скулеж рвется из глотки. Белесые капли мажут пальцы, и Шен с упоением облизывает каждый, а после пробует на вкус свежую кровь с шеи безвольного и задыхающегося от удовольствия тела. Язык мажет широкой мокрой полосой, чувствует соль и яркий привкус крови. Запах кожи меняется — тварь тычет носом, все вбирает с поверхности густой шлейф, но точных отличий проследить не может. Шен отстраняется. В ночной полутьме белое тело изгибается, сминая траву вокруг и сверкает выпирающими дугами ребер. Уловив, что на него больше не обращают внимания, Гай тянется, хватается за край чужой одежды и едва не мурчит, когда когтистая ладонь легко поглаживает по голове. Веет холодом. Шен садится, подбирая под себя ноги, занимает привычную позицию и вновь бесцельно залипает в темный горизонт, лениво допевая засевший мотив, все поглаживая серебристые седые волосы на чужой макушке. Паренёк все липнет к коленям, жмется в поисках тепла, как сонная гусеница. Остается лишь прикрыть его забытой курткой и частью своего подола, пока он не успокоится и не замрет, наконец задремав. Шен не глядя лениво перебирает седые пряди, пока на горизонте медленно зарождается очередной рассвет. Некому было его осудить — все свои спят в сырой земле уже тысячу лет подряд, больше не волнуя чужие души своим присутствием, а глупая больная зверюшка доверчиво дремлет, пригревшись на его коленях. Ее боль отступила. И лишь ему не спится.