Пельмешек с сюрпризом
1 мая 2025 г., 01:21
Зебра дрожала. Она тянулась к подушке, шмыгала носом и растирала слёзы по лицу ладошкой с облупившимся лаком. Слишком пышные щёки покраснели — не то от стыда, не то от истерики.
— Ты не понимаешь, я просто жирная уродина… — пронзительно всхлипнула она. — Я не достойна любви! Меня даже собака бы не выбрала!
Она говорила так, будто играла роль в плохо поставленном спектакле. И всё же в этих словах сквозила настоящая, глубокая рана.
Андрюша, всё ещё стоя на коленях перед ней, не отрывая взгляда от её разрезанных бёдер, медленно выпрямился. Его лицо не выражало сочувствия. Напротив — в глазах плескалось странное любопытство, почти научный интерес. Он будто записывал каждый её жест в какой-то внутренний журнал.
— А знаешь, — начал он с мягкой, почти отеческой интонацией, — ты, конечно, пельмешек… но пельмешек с сюрпризом.
Он медленно обвёл взглядом изрезанную плоть.
— Шрамы такие… симметричные. Почти красивые, если присмотреться.
Зебра подняла на него опухшие глаза.
— Ты не уйдёшь?..
— Уйду? — он усмехнулся и аккуратно провёл пальцем вдоль самой длинной порезанной линии. — Нет, Зеброчка. Я… понимаю тебя лучше, чем ты думаешь.
Он говорил это с тем же тоном, каким взрослый разговаривает с насекомым, ползущим по стеклу — небрежно, почти нежно, но с полной властью.
— Когда ты режешь себя… ты становишься настоящей. Не этой истеричкой с розовой резинкой на голове, а тем, что прячется глубоко. А мне это нравится.
Он провёл костяшками пальцев по её шее, и Зебра затихла. Будто почувствовала: что-то в нём — совсем не то.
— Мамочка твоя правильно сделала, что заперла тебя. Люди ведь боятся настоящих. Но мне-то не страшно. Мне… интересно.
Она отпрянула, но слишком слабо. Как котёнок, который шипит, но не убегает.
— Ты странный… — пробормотала Зебра.
— Зато ты сидишь на моих коленях, да? — голос стал ледяным на долю секунды. — Значит, тебе нравится.
Он ухмыльнулся, и в его улыбке не было ни грамма любви — только голод и завуалированная угроза.
Прошло около двух недель. Зебра стала реже хвастаться в школе тем, что переспала со взрослым мужчиной, стала меньше вести себя безобразно, даже улыбаться стала меньше.
Тем же вечером:
Андрей сидел в кресле, расстёгивая ворот рубашки. Комната была тихой. Только часы тикали, и иногда — всхлип Зебры с дивана. Она лежала, свернувшись, прижимая к своему животику подушку, будто могла спрятать в ней всё, что ненавидела в себе.
— Я жирная… — снова выдавила она сквозь сопли и слёзы. — Мне противно смотреть на себя… У меня складки… живот как тесто… а ещё растяжки… и прыщи… Я… отвратительная… моему половому партнеру.. будет так противно..
— Да… — задумчиво произнёс Андрей, подходя ближе. — Ты именно такая. Отвратительная. Без фильтра. Натуральная.
Он опустился на корточки, вплотную к её лицу. Его глаза сверкнули странным светом.
— Но мне ведь нравятся такие. Знаешь, Зеброчка… когда ты лежишь вот так, плачешь, дёргаешься — ты настоящая. Жир течёт, а внутри — сокровище. Порезанное, дрожащее… ммм…
Он провёл языком по губам и чуть слышно засмеялся.
— Мне хочется тебя разрезать. Не чтобы убить… чтобы добраться до настоящей тебя. Понять, где ты заканчиваешься и начинается вся эта слизь, которой тебя залили с детства.
Зебра задохнулась от ужаса, но всё равно не отодвинулась. Потому что в глубине — верила, что никто её не полюбит, кроме него. Даже такого.
— Я… заслуживаю это, да? — прошептала она. — Я такая мерзкая. Мне никто не писал. Даже на сайтах для толстых я была последней…
Андрей потянулся и облизал ей щёку.
— А теперь ты первая у меня, Зеброчка. И последняя. Я никого больше не хочу. Только тебя.
Он резко прижал её к себе, как будто в следующий момент мог переломить позвоночник.
— И ты тоже должна хотеть только меня. Потому что другие не увидят в тебе красоты. А я — вижу. Вот здесь… — он ткнул пальцем в область надрезов. — Вот она, твоя истинная форма.
Зебра снова заплакала. Но теперь в её рыданиях было что-то новое. Не только боль — но страх. Наконец-то. Она вдруг поняла: это не любовь. Это — западня. Но он «любил» её.
