Апатия

Апатия… странное, всепоглощающее чувство, которое будто сжирает тебя изнутри, не оставляя ни капли света… а после перерастает в затяжную депрессию с ненавистью к себе. Дазай устал с этим справляться и просто сдался, пуская жизнь на самотёк и продолжая жить с преследующим его везде желанием умереть. Осаму не знает, когда и почему это началось. Просто жить не хотелось. Да и умирать, впрочем, тоже. Он пробовал. Не получилось. Кроме привлечения к себе ненужного внимания, он больше ничего не получил от этого. Он разочаровался даже в смерти. Дазай ненавидел чувство никчёмности, но каждый день просыпался и чувствовал себя именно так. Он чувствовал себя пустым местом. Маленькой частичкой в этом огромном мире. И снова ощущал себя бесполезным. Чтобы хоть как-то заглушить это, Осаму придумал маску клоуна. Когда развлекаешь других людей, кажется, что может так ты кому-то нужен. Но это очередное заблуждение. Если ты чувствуешь себя паршиво, вряд ли сможешь обратиться за помощью к этим людям, которых принято называть «друзьями». Значит и это не имеет значения в жизни. Ты считаешься нулем, пока не обретёшь смысл жизни. Так считал Дазай, пока не встретил такого человека, для которого этот ноль стал важен. И тогда Дазай сломался. Что то в системе дало сбой. Он не заслуживал любви, но не мог не любить в ответ. *** Они познакомились в старших классах. В библиотеке. Дазай избегал момент, когда нужно возвращаться домой, в пустую квартиру, где мысли не дают спокойно существовать. В библиотеке есть люди, их присутствие облегчает невнятный поток мыслей и зацикленность на себе. А еще здесь и не громко, что не мешает заниматься делами, и не слишком тихо, что исключает возможность уйти в себя окончательно. Поэтому он часто оставался делать уроки именно в этом месте. Осаму пыхтел над литературой, ему никак не давался анализ произведения. Он считал это занятие бесполезным, но сделать его всё равно было нужно. Сам того не замечая, в тот день он привлёк этим внимание парня, который выбирал книгу в библиотеке. Парня — в выглаженной белой рубашке, красивыми длинными волосами и до безумия приятным парфюмом, который сводит с ума шатена и по сей день. У них завязался разговор, а потом этот парень помог ему с анализом произведения. Дельные вещи говорил, чем жутко заинтересовал Дазая. Такие встречи в библиотеке стали постоянными, и вскоре Осаму узнал, что этот парень — Федя Достоевский — учится в параллельном классе. С каждой такой встречей они раскрывались друг другу всё больше и больше. Потом это переросло в общение вне стен школы и библиотеки... Разговоры плыли и начались первые прогулки только вдвоём, частые встречи, а после и ночёвки, которые стали обыденностью. *** — Осаму? — послышался голос из телефона. — Ох, прости, я тут, Федь, — голос Дазая предательски дрогнул. — Дазай? О чём задумался, родной? — Просто вспомнил, как мы познакомились... и всё ещё бесконечно благодарен, что встретил тебя тогда. Без тебя я бы уже... ну... неважно, прости, о чём ты говорил? — Мысли путались в одну большую кучу, думать было тяжело, не говоря уже о том, как разговаривать в таком состоянии. — Осаму... Я знаю, что ты не в порядке. Ты сможешь прийти сегодня ко мне? — Прости, — всё, что смог выдавить из себя шатен. Хотелось извиниться за своё существование и за то, что Достоевскому снова приходится вытаскивать его со дна. — Ох… дорогой, я бы пришёл сам, но я же знаю, что у тебя закончились бинты и обрабатывающие средства. Я могу встретить тебя, только позволь мне помочь. — Я... — Дазай не знал, что ответить, слова не собирались в предложения. — Тебе не обязательно отвечать, хорошо? Я зайду за тобой, угукни в трубку, если ты не против. — Угу… — Скоро буду. Береги себя. Сброс звонка. И снова тишина. Ти-ши-на… Забавно, но именно в моменты полного отсутствия звуков начинаешь вспоминать о самых больных моментах. Дазай бросает взгляд на свои руки, и не понимает, как до этого дошло. И почему он снова такой жалкий, что нуждается в помощи. — Жалкий… — эхом проносится в его голове. Идеальное слово, описывающее его внутреннее, по мнению самого парня, я. Осаму понимает, что нужно хотя бы собраться, потому что Фёдор живёт недалеко и скоро придёт. Но сил на это не было. Не хотелось даже вставать с холодного пола, что уж там собираться. Он посмотрел по сторонам. В комнате царил полный хаос. Так бывает, когда отключаешь голову и уходишь в паническую атаку полностью. Рядом с парнем валяются бинты, снятые с рук в порыве паники, и лезвия. Этот непорядок нужно было убрать. С большим усилием шатен смог заставить себя встать на ноги. Голова ужасно болела. Его всё ещё немного трясло. Подобрав с пола бинты, он неуклюже намотал их обратно, чтобы хотя бы прикрыть весь тот кошмар, в который превратились его руки. И чтобы не пугать раньше времени Достоевского, он натянул на себя толстовку. *** В дверь квартиры постучали. Достоевский пришёл. Увидев, в каком состоянии находится Дазай, вести его по холодной улице Фёдору резко перехотелось. Но и оставлять в этой квартире нельзя было. — Федь... я в порядке, я дойду, пойдём, — словно прочитав мысли Фёдора, ответил Дазай. Спорить Достоевский не стал, вместо этого он помог шатену надеть куртку и замотал его в свой шарф, чтобы бы тот точно не замёрз по дороге. По дороге до дома Фёдора они шли молча. Достоевский понимал, что сейчас Осаму нужно немного прийти в себя и проветриться. Поговорить они ещё успеют. Когда парни зашли в квартиру, Фёдор помог Дазаю снять верхнюю одежду, и они прошли в комнату. Достоевский направился к шкафу, чтобы найти пижаму Осаму, которая была у Феди дома, так как Дазай был частым гостем в этой квартире. Найдя её, он протянул найденную вещь шатену и отправил его переодеваться в ванную комнату. Оставлять Дазая наедине с собой, даже на короткое время, было немного тревожно. Фёдор успокаивал себя тем, что всё будет в порядке, и, быстро переодевшись, прошёл на кухню, чтобы приготовить горячий какао, которым собирался напоить шатена после прогулки по холодной улице. *** Дазай прошёл в ванную комнату и начал неспеша переодеваться. Его пижама пропахла парфюмом Достоевского, видимо, лежала где-то рядом с его вещами. Дазай обожал этот запах и сейчас просто хотел утонуть в этой пижаме и никогда её больше не снимать. Но ноющая боль в руках из-за резких движений заставила его вернуться к реальности. Ну, тогда пора выходить обратно к Феде. Достоевский уже тоже успел переодеться и, видимо, сделать какао. Осаму сел рядом с Фёдором и положил свою голову ему на плечо, дотянулся до руки парня и переплёл пальцы их рук. Дазай заметил, что Фёдор отвёл взгляд и куда-то повернулся. Что случилось? Он приподнялся, чтобы проследить за взглядом Феди, но Достоевский уже успел повернуться обратно и теперь смотрел на Осаму каким-то обеспокоенным взглядом. Дазай краем глаза заприметил открытую аптечку на тумбочке рядом с диваном. — Надо обработать порезы, да? — Осаму сделал глубоко вздохнул и посмотрел на парня. Дазай в одиночку такими вещами не занимался. Он не считал это чем-то особо важным, прививку от столбняка ставил же, этого достаточно. Но Достоевскому он всегда был готов доверится, потому что знал, что тот не причинит боли, что хочет только помочь. — Только обещай, что не будешь ругаться, когда это увидишь... — Осаму... — аккуратно произнёс Фёдор, — конечно, я не буду ругаться, что за глупости? Достоевский оставил лёгкий поцелуй на щеке шатена и поправил прядь шоколадного цвета волос, а после принёс бинты и перекись. Федор всё делал аккуратно, иногда даже чересчур. Если перекись начинала сильно шипеть, и Дазай немного жмурился, Достоевский дул на эти места, чтобы хоть как-то облегчить и снять эту боль. После поменял бинты на новые, потому что те, что были у Осаму, оставляли желать лучшего. Когда всё было обработано, а бинты поменяны, Достоевский оставил ещё один лёгкий поцелуй на щеке Осаму, отнес аптечку обратно и вернулся к шатену на диван. Дазай, подождав, пока тот сядет, осторожно лёг, положив голову Фёдору на колени. Достоевский начал перебирать пряди волос шатена и иногда поглаживать по голове. Дазаю этого было достаточно, чтобы погрузиться в царство Морфея. Да, провести побольше времени с Федором вдвоем хотелось безумно сильно, но трое суток без сна давали о себе знать. Поэтому Дазай уже тихо сопел на коленках у Достоевского. Фёдор слабо улыбнулся, глядя на эту картину. Сопение, которым Дазай вскоре его одарил, говорило о том, что он, наконец, уснул, и теперь Достоевскому принадлежит возможность охранять его сон. Фёдор сбился со счёта минут и не знал, сколько прошло времени с того момента, как Дазай уснул. Может быть, час, а может и два. В любом случае, он не собирался его будить, нет. Он безоговорочно точно готов пробыть с Осаму вот так вечность, просто быть рядом с ним. Вместе.