Упыриный блюз

      Аскеладд — позывной в честь исландского Аскелада. Того, кто с троллем наперегонки ел. Не брать же ему позывной «Степлер», а «Золушка» по срачу в жилище не подходила. Или Люций-Лука — поповской семье спасибо. Могли бы постараться. Взять что-то из финского фольклора, или хотя бы угорского. Семья хоть и крестилась, но осталась одной из — скольких там? Ста? — человек вадьялайн. Водь, по-русски. Чудь белобрысая.       Точно не «Ахиллес». С самыми крутым именем обычно связан самый большой позор. Одному Ахиллесу так-то пятку воротами отгрызло. Слава богу гордый «Аскеладд» за годы криков по рации не скатился в «Асю» или, хуже, в Люсю по паспорту.       Прозвище осталось с ролевых. Он бегал по лесам Ленобласти с кастрюлей на башке и щитом «дездечадо» из фанеры. У Айвенго тоже отец свалил за хлебом.       Аскеладдов — на зону. За рэкеты, стрельбу в неположенном месте, сбыт наркотиков, махинации, за пятно на лбу у Горбачёва и пиджак не того оттенка малины. В общем, за всё хорошее. Причём, доказали у него процентов двадцать от дел.       Хвала тёмным богам — Аскеладда раскрестили при луне — маманя его не вписала товарища в отцы в графе рождения. Постеснялась, наверно. Другое, что знал Аскеладд — таких, как он, у батьки штук десять. Первые общак делили и в думе кнопки тыкали, остальные по всей стране хмурились. И вышло, что в передачке от старшего лежал яд из Бангкока. Так началась дележка питерского порта. Опять. Аскеладд пил чай с коллегами из ФСБ, смотря в окошко на Литейный мост. (Ночью там нарисовали хуй.)       Один повар захотел себе частную армию. Готовил он плохо, зато выходил и кланялся на каждую гадость: так и разбогател. Набирали по знакомствам, конечно. Аскеладда, тогда под другим позывным, дёрнули с Литейного. В здание у набережной, квадратное, как макаровский магазин среди пирожных, он потом не вернулся. Судьба мотала его. Но начался путь самурая не в сосновой роще, хотя в сосновую рощу он выезжал подышать особым воздухом. Начался путь командира в уазике на трассе в Краснодар. Уазик заглох. Потом, в учебной части долго не вдупляли, кто есть кто, без закадрового смеха.       На плацу Аскеладда встретило будущее мясо. Без обид, так они к себе и относились.       И среди всех этих добрейших войнов, ветеранов жарких маковых стран, с повадками пьяных гусей и невидящим взглядом, затесался Бьорн. Молоденький, светящийся. С двумя годами общего призыва и так, по мелочи, контракта. Значит, отличился не лучшим образом. Аскеладд сам тогда шрамами из горячих точек не блистал. Разве что первая ролевая с «эльфами тёмного леса» под Кавголово, синяк на почке и прочий шлак. Терпели его над собой только за погоны. Уважение пришло потом, когда случилось братство боем на алмазных копях.       Из смешного, Бьорн — новгородский неоязычник.       Из грустного — его побрили, и бриться приходилось часто. Он показывал фото со школы. На фоне зелёной стены спортзала с группой лысиков в абибасе со штрих-кодом на лбу Бьорн выглядел витязем. Коса крепкая. Такую если в конвейер затянет, то встанет весь цех. Или зачем была мода на лысую голову в советском прошлом.       Волосы он отращивал во время отпуска. Учебка и бои отбирали аскеладдову роскошь цапнуть за бороду или заплести косу. Приходилось стричься, чтобы вши не заели. Насколько слово «милый» применимо к берсерку, настолько Бьорн им оставался даже с миллиметром на башке. И всё же бритым он смотрелся жутко. Неестественно, как лысый ёжик.       А что вера, так это дело семейное и нифига не древнее. Дед — ворошиловский стрелок — убеждённый партиец, а вот отец уже пошёл развлекаться с русским духом. Сына в варягов срикошетило.       Порыскав среди Мочезар и прочих родноверских кликух, Бьорн решил не становиться Ведакродом. Хотя мог. Но сделал себе приятно: перевёл Михаила Михайловича Михалкова на шведский. Так Бьорн и стал Бьорном.       Флиртовал он своеобразно, как и полагается чуваку из спортшколы. На спарринге и строёвках предлагал пробить двойку. Потом показывал приёмы из греко-римской, поднимал над головой. А когда Аскеладд привык, подошёл вечером, стрельнул «Петра» и такой:       — А хочешь, покажу горловой?       Аскеладд тогда пожал плечами: почему нет. Только взяли его на горловой не на мате, а в том же углу. И не его, а его член. И пошло. Сначала тренировочный лагерь, потом командировки — рейды на месяца два. Но каждый раз Бьорн подходил, уводил в сторону и ласкал под градом огня. И ведь удачно. Их не то что не убили, не спалили ни разу.       Полковничьей подстилкой быть нормально. Даже почётно, в каком-то смысле. Аскеладд не проверял, но был бы у него красавец-генерал в своё время, может и не торчал бы он сейчас в южных республиках с по уставу одетыми и несмешными.       Скучнее современной войны только футбол. Личный огнестрел всё испортил. Уж Аскеладд знал. В дездечадные годы у него был меч: настоящий! Кто-то из колхоза бывшего в десятых или сороковых набегал на врага с конницей. Выскочили из леса, порубили, ускакали. Дед умер, а меч остался. Уж набегался он с этой шашкой, и понял — видя врага в упор, ты понимаешь цену жизни. Драка на ножах не считается: правила другие.       Скучнее современной войны только гражданка. Из знакомого только шум колёс у самосвала. Ни стрельбы, ни арабской речи, ни плохого кальяна. Вот вроде оттуда все традиции курения длинных трубок и буль-буль, а всё же в чайхане на заправке любой пацан зарядит тебе калик лучше, чем восточный мастер.       Бьорн за ним увязался. Ходил шариком на голову выше, шуршал сумкой. Вернулись они весной, прямо в град. По земле поползли травяные пятна, а черёмуху побило. Аскеладд обжал руки, похлопал по плечам камрадов, махнул и пошёл менять валюту. Доллары в метро не принимают.       — У тебя семья-то есть?       «А то что ты тут молодой такой, красивый, как тюльпан среди капусты, делаешь». Аскеладд тогда в руках счета держал, на похоронки. Один звонок, пара фраз и пачка пятитысячных к груз 200 у жены. Что ты тут, молодой такой, делаешь, а?       — Есть, командир.       Бьорн проглотил яблоко.       — Большая.       Теперь понятно.       Аскеладд ещё тогда подумал, что Бьорн — кормилец. Герой. Бабушки-дедушки-братья-сёстры сопливые. Многодетных в провинции много.       Такие долго не тянут. А потом Бьорн разбил башку пленному об асфальт — и не моргнул. Даже медбрат скорчился, а он у них жоп зашил на целый горсовет.       Теперь понятно.       Вроде тогда, в метро могли попрощаться. Но вышли вместе, вздрочнули друг другу на будущее в подворотне. Слово за слово, а Бьорн говорил мягко.       Они уже все подъезды центрального района обтрахали. Любую книжку с витражами парадных открой, ткни: тут ебались, тут пили, тут жевали бутерброд. Всё под лепниной и цветным стеклом. Вот такой культурный отдых.       За лето и на залив скатались с палаткой, и маяк посмотрели на Ладоге. Но с дождями и рыжими листьями на лавочках друг друга ублажать как-то грустно. К своим съемным Аскеладд на пушечный выстрел бы не пустил. И плевать, что слежка с времен красного рассвета эволюционировала. На них всех лежали папки с подписью «дело номер прочерк». У кого учились штазисты, а?       А Бьорн жил в общежитии. Там не то что ушки на макушке, там ушки на подушке и за стеной из картона.       Так и появились друзья друзей. У нормального человека должна быть при себе книжка с номерами друзей-диссидентов, которые про погоны не знают. Гордый Аскеладд (и его тысяча имён и паспортов) просил комнату на час за тортик.       В этот раз — пенаты с обшарпанным паркетом и обоями на «Правде». С лифтом, который по легенде убил двух бабок. Пока одну в гробу спускали, другая на первом этаже ждала. Двери открылись — сюрпри-и-из! За окном история — «Юбилейный», трамвайное кольцо и церковь с инвалидами Афгана. С другого боку котельная, где вроде как работал Цой. Коммуналка — в это время нет соседей. Одни на море, вторые на работе. Аскеладд приехал раньше, осмотрел все углы на предмет жучков. Вдруг план-капкан своим сношением нарушат.       Бьорн и раньше в домофон не звонил. Вдохнул, выдохнул, рванул на себя, чтобы магнит отцепился. От хлопка вздрогнул даже сервант с фарфором. Потом резкий топот. Военного узна́ю по походке, да-да. Бьорн три этажа в миг преодолел. Даже не остановился рассмотреть пол в шашечку в переходах. Аскеладд ждал у квартиры. В этом районе даже наркопритоны приличные, никто шприцы не разбрасывает, резаком в печень не тыкает. Вот оно, влияние лепнины на людей.       На приветственно поднятую ладонь Аскеладд кивнул. Видели бы их коллеги по снайпингу безоружных, как Бьорн прыгает через ступеньки. Козел, а не медведь, ей-богу.       К сексу пришли с порога. Обитая кожей дверь хлопнула за спиной, а с Бьорна уже слетел кожак, потом и шапка, и коса упала на плечи. Под боком оказалась вешалка. Аскеладда зажали в чьей-то шубе. Он ещё спиной нашел крюк для курточек поменьше. Их комната была посередине — вторая из трёх, как не считай. Был бы Аскеладд удочкой, его бы понесли подмышкой. Но он брыкался и шел сам.       При царе отец семейства чирикал тут мемуары или стоял у окна, думая о боге. Сейчас диссидент-арендовзятель в пять вечера надевал наушники, ведь церковь через дорогу не снесли. Звонили знатно. С красной смуты, по-сорокински, тут остался бюст вождя, шкаф и пара рамок на стене.       Аскеладд пока держал футболку на груди. Пробка внутри устоялась. Исчезло то первое ощущение «а оно выпадет?», второе — отвращение с красными ушами и щеками — пока боролось за жизнь. Он вроде вымылся как мог и знал. Не ел особо.       Бьорн тёрся щекой о его живот, целуя затем ниже, в лобок. Он и убивал тот стыд, по крайней мере, старался. От стыда за себя не сбежишь.       Как бы в учебке их не гоняли, какие точки бы не прошёл, хоть в джунгли залезай, хоть на Эльбрус. Тощие бёдра и впалое, но крепкое, брюхо — не чета моделям Кляйн. Аскеладд дышал носом. Камуфляжки с бельём висели у него на коленях. До этого он клячил зад у стола с советской лампой. Зелёной, как у Сталина в кино. Его растягивали пальцами со смазкой. А может и вазелином. Бьорн, спасибо, молчал. Даже не куснул за жопу. Но усмехнулся, услышав резкий вздох. Аскеладд скривил лицо. Такая вот реакция на кайф.       Теперь Бьорн поцеловал его в яички. Член Аскеладда стоял не полностью, но дрогнул, когда по нижней части провели языком. Как-то Бьорн нежничал. Умел. То ли ему вкололи телячьи гены, то ли любил так. Будто и не рос в селе. В селах пацанскую честь ценили и рвали жопу негейски. Это в городах, миллионниках, столицах наплевать.       А потом Бьорн натянул на него трусы обратно и хлопнул по заду: твоя идея была, давай.       Сам опёрся о стол задом, расставил ноги, руки скрестил. И наблюдал.       Аскеладд помедлил. Вроде и согласился, и сам всё подал, а колени не подгибались, чтобы на них встать. Бьорн поднял бровь: командир? Аскеладд сморщился и выдал улыбку инсультника. Колени не подгибались, но встать на них в пару заходов легко. Как репетиция сдачи в плен.       Сначала скрючиться — выправка даже здесь не уходила, нужно её убрать. Так уже легче. Дальше, обмякнуть. Там уже тело само на колени встанет, чтобы носом не нырнуть. Перед пленом он бы ещё нож выкинул и руки за голову. Тут можно и с ножом. Руки на колени, пока что свои. Прополз вперёд пару шагов, если можно так сказать. Пару колен, скорее. Паркет издал адский скрип. В старом центре на домушников жаловались раз в квартал, из-за таких паркетов. Ещё один повод не делать евроремонт — сигнализация. Бьорн приглашающе выставил берц вперед.       Пробка внутри надавила на стенки, Аскеладд про неё вспомнил. Бьорн хмыкнул где-то сверху, глядя на командира в рабской позе. Командир же представил, как Бьорн стукнулся башкой, входя в секс-шоп. Такие магазины, как и военторги, тогда жили в подвалах. А за прилавками сидели тёмные фрики — пирса, партаки и прочее. Пол не понять. Таких обычно по дворам гоняли, за глаза красивые и мобилу, если есть. Чуть позже по шопам этим пошли проверки, где-то лица человеческие появились. Блондиночки или чуваки в очках. Но в центре как в лихие, только гонору больше: не прижмут за септум в тёмном переулке. Хоть что-то вечно. А потом на выходе Бьорн шваркнул лбом о козырёк или споткнулся.       — Че ржёшь? — спросил тот.       — Анекдот вспомнил, — Аскеладд убрал улыбку.       Стареет, не заметил, что лицо не каменное. Берц всё ещё приглашал. Аскеладд прополз, поместил свой пах на нос ботинка. Пока не сел всем весом, но примерился.       Нос берца не шевельнулся. Пока полёт нормальный. Аскеладд схватил руками ляжки Бьорна, потёрся щекой о ширинку штурмиков. Бровь холодила пряжка ремня. Бьорн ткнул его носом в пах.       Интересно, а как он с фриками из подвала-то объяснялся? Морда кирпичом, сказал мол: «тёлке моей пробка в зад нужна». А может покраснел сквозь бороду и патлы, как когда они на стрельбище друг другу в закутке дрочили. Даже если перенёс разговор с зелёными эльфами и вынес-таки эту недогильзу, эта недогильза с брулиянтом наружу теперь давила Аскеладду на все нужные места. Да так, что он бы и дальше сидел на полу, только потереться членом дайте.       А потереться было обо что. Берцы в такую погоду идеальный вариант. Жаль, Бьорн не заставил его слизать весеннюю грязь. Из Аскеладда вырвался рык. Нос его тёрся не о штаны только из машинки. Если нюхнуть хлорки, либидо поворачивается на минус двадцать по транспортиру. В штанах уже прошлись, и Аскеладд чуял запах обычного мужчины. Бери и всё. Тяжёлый, даже не пот, а просто кожа, волосы и мускус.       И заскулил, когда его оттащили от паха.       — У меня и так волос мало, — Аскеладд улыбался, но скальп жгла хватка.       Что правда, то правда. Но Бьорн сжал пальцы, и Аскеладд зашипел. Не на допросе же, что стесняться.       Второй оттянул щёку. Вот и получилось — прикус прямой, но зубов не хватает. Хватка скальпа ослабла, и Аскеладд снова вдарил лыбу. Бьорн смотрел на него своими тёмными глазами. Может, в них завязалась нежность. Аскеладд ослабил лыбу. В глазах напротив плясал огонь.       Большой палец надавил на нижние моляры.       — Как птенец, — они договорились без сравнений.       Аскеладд в ответ промычал, сглотнув слюну. Он расслабил горло — смотри какое крепкое, всё тебе. Правда, зубы жёлтые, шестерки справа нет и кариес. Но язык розовый. Им Аскеладд прошёлся по пальцу: провёл по подушечке, которой взводили курок, похлопал по ногтю.       Так арабы себе чёрных работников выбирали. Нападали на какой-то кишлак, мужчин в расход или рабство, женщин тем более. Потом на рынке таких красивых ртов открыто было штук десять. Все на зубы смотрели. И Аскеладд думал: давай.       Бьорн его гладил по щеке, пока щупал рот большим пальцем. Аскеладд думал: купи меня. Он с его квинтой двухсотых каждый рейд, с рабами на рынке и с глупой звездой полковника.       «Давай, забей меня», — Аскеладд всосал несчастный палец и ткнулся бёдрами в нос берца. — «Давай, я больше не могу».       Пинок пришёлся по кости. В глазах у Бьорна… да чёрт с ними, с глазами. Пинок по яйцам — реально больно. Бьорн выдернул руку. Аскеладд скрючился. Играли без наручников, но руки он держал по бокам. Сквозь внешнюю тоску вырвалось: «Ай, блять…» Аскеладд захныкал, как малец, улетевший в яму с самоката. Хныкал недолго. Только первый пульс прошёл, Аскеладд снова ставит пах на нос берца. Бьорн знает: всё в порядке. По крайней мере, Аскеладд не откусил ему ладонь и не разжаловал в сантехники.       — Живой? — спросил Бьорн.       Спросил для приличия. А то как-то тихо, мычание от боли не в счёт. Бьорн крепче опёрся задом, чтобы не напрягать ноги. Картина маслом: сосёт как-то полковник товарищу, а товарищ на него падает из-за судороги. Бьорн ещё хмыкнул с вопросительной бровью.       — Живее многих, — шепнул Аскеладд.       Никому в их казематах не давали роскоши вопроса.       Теперь пульс отдавался где-то в бёдрах. Аскеладд чуть свёл ляжки, чтобы Бьорн не пнул с размаха. Нежная деревенская душа может бы и прекратила. Но Аскеладд постарался, еле руки разжал и лапал, чтобы Бьорн не успел ей внять.       Ремень на бьорновых камуфляжках потёртый, коричневый. И камуфляжки, скорее, пародия на форму. В таких за мигрантами бегала лысая братия, но марш-бросок в плюс тридцать в них скорее ад. Бегал ли за мигрантами Бьорн? Вряд ли. Уж точно лысая братия бегала от него. Такие мысли отвлекли от второго пинка. Он прошел без боли — старая еще не кончилась.       Член выпал из ширинки. Жаль, нет белья. Аскеладд бы уже кончил, видя, что у Бьорна опять кружева под армейками. Кто ж знал, что такому детине пойдёт стоять раком в капроновых чулках. Аскеладд его тогда знатно выдрал. Бьорн не подмахивал. Зад отклячил, лицо спрятал. И вроде всё ещё мужчина. Член, правда, бедный, сначала между ног без ласки болтался. Потом, когда позу сменили, Бьорн на спину лёг. И что за вид!       Ноги у Бьорна крепкие. Царь-жопа. Аскеладд своими пианистскими пальцами еле сжимал. Такими ногами Бьорн делал захват на мате, и всё, противник стучал: «помогите». То ли от боли, то ли от кайфа. Ноги расставил, как может, живот шерстистый. Пояс чулковый болтается — в него тушили сигареты. Губы сжаты, ноздри дышат. И только тихое ворчанье. А ещё член: красная головка и предсемя на брюшке отдельными каплями. В глаза не смотрит, знает своё сучье место. И дрожит: «командир!».       Сейчас командир дрожал. Волосы стояли дыбом во всех местах. Рост Бьорна не три метра, тело — не мистер Олимпия. Мышцы покрыты слоем жирка. Если выйдет на пенсию или придёт в штаб, заплывёт совсем и облысеет. Это судьба каждой тыловой крысы.       Но от Бьорна веяло чем-то вечным. Его бы на ядерный выстрел не пустили к министерствам. Там своя атмосфера бумаг и безнадеги. Бьорн: на передовую. Тело, чтобы пахать и ходить на медведя с рогатиной, руки, чтобы колоть и ковать. Пальцами он перебирал волосы на затылке Аскеладда, а тот только и мог, что смотреть наверх, вцепясь ему в бёдра. Даже член, лежащий на щеке, не смущал — крепкий, сволочь.       В ушах стоял грохот, а щёки горели. Аскеладд прикрыл глаза. Он дёрнул армейки ниже, на бёдра, отвлекаясь.       У Бьорна чувствительная головка. Подуй, и он вздрогнет. Хотел бы Аскеладд его проучить, водил бы иглой у крайней плоти. Бьорн бы, как партизан, рыпался. Аскеладд водил по головке языком кругами. Иногда мычал, затем втягивал губами и хлюпал, будто пытался собрать убежавшее пиво с горлышка. Бьорн вцепился руками в край стола за собой. Пока держался.       Аскеладд загнал член глубже. В глотку, будто его можно трахнуть в связки. Он курил и сосал, чтобы однажды не положить в рот ружьё. Словно в подтверждение, головка упёрлась ему в небо. Аскеладд кашлянул, но тут же расслабил горло. Рвотный рефлекс ещё зудел. Мужчина уткнулся носом в тёплый лобок. Скорее, он его нагрел сам, надышал носом. Тело пахло телом, лобковый волос щекотал кончик.       — Ты руками и головой работать не забывай, ладно? — раздалось сверху.       Бьорн надавил на кость носком берца и гыкнул, когда его погладили по бёдрами. Он обхватил голову ладонью. Аскеладд простонал: ладонь накрывала всё. Потом пальцы снова схватили его волосы и оттянули голову. Член чуть изо рта не выпал. Раздался влажный чмок: член был у Аскеладда во рту где-то до середины.       Этот пинок уже не болел. Так, жжёгся. А вот член в глотке — да. Горло саднило, тянуло скальп. А Бьорн улыбался сверху и закусил губу. На его бёдрах точно останутся полукруги ногтей.       — Молодец, удержался от зубов!       С таким тоном он заключённых хлестал. Видеокамеры сбоили, казённые ведь. К делу приписать нечего.       Аскеладд кашлянул, подаваясь назад. Хоть бы рот сомкнуть, он может лучше!       — Тихо-тихо, — хватка на затылке ослабла.       А то чуть-чуть, и за пересадку волос двести тысяч отдавать. Аскеладд поднял глаза. А на скулах замерла влага. Ужас, он ещё и плачет. Аскеладд подался снова. Пробка в заднице пошевелилась так, что ноги сжались сами — только не бейте. Стояк — каменный.       Ладонью на голове его вернули на место. И снова носом у лобка. Аскеладд дышал, как загнанный. Глаза, наверное, уже смотрели в мозг, так он их закатил. Слюна уже изо рта текла. Пара капель ему на штаны упала.       Вот почему его держали. Влагалища у командира нет — пусть рот послужит. Бьорн постанывал, ёрзая бёдрами, но ёрзал он мелко. Может, пара сантиметров, не больше. Значит, по женщине скучает. Или просто член греет, смачивает, чтобы приятнее было. У Аскеладда по позвоночнику будто ток пустили. Или он задыхался. Но Аскеладд уже бёдра не сдержал —- толкнулся пару раз о берец.       — Теперь головой, молодец, — Аскеладд простонал, как только похвала дошла ему в мозг.       Собаки подушки трахали. И ноги. И вообще всё, что можно осадить. И он не лучше. Только гавкать не надо. Аскеладд всосал слюну с предсеменем, толкаясь в чужой ботинок. На вкус соленое, обычное. Под руками бёдра, на ощупь, как печь — не обхватить полностью.       Сверху простонали нежность, когда Аскеладд-таки подался назад, затем вперед. Ещё пару раз — взад-вперед, втянуть щёки, перекинуть одну из рук на яички, не оторвать их в порыве. А бёдра ерзают. И пробка чёртова внутри… Все они шутили про гейский паровозик, не раз. Кто ж знал, что им только завидовать.       Оскорбления приятнее, конечно. Хоть в казематах камеры сбоили, стены там тонкие. Слышно, как Бьорн не любит врагов режима. Битломанки себя под «Эленор Ригби» трогали. Аскеладд чуть лучше: сидел, затаив дыхание, внимал — рано или поздно ему туда дорога.       Стонал Бьорн чуть громче. До этого он кусал губу, теперь и дышал так, будто отпинал кого. Правда.       Задохнуться с членом во рту: сенсация. У Аскеладда от слюны и слёз на лице сухого места не осталось. Он вывел ритм. Впустил член в глотку, подержал, провел языком, вытащил до губ, почти отпустил — повторить. И ерзать бёдрами на раз-два. Почти как марш на плацу.       Пробка давила сзади, трусы, как лицо, мокрые от предсемени. Бьорн еще пару раз его пнул. Удар пришелся на ширинку — болезненный, другой — пинок под зад. Смешно. Аскеладд ритм не сбил. Его бы от члена и сирена не оттащила.       Кровь в ушах прилила ещё. Раздался стон, но так далеко, что Аскеладд не думал. Наплевать. Конечно, Бьорну нравится. Может он с самого начала на это рассчитывал. Подлизывался и чесал всё, чтобы использовать. Жаль, его ладонь погладила макушку. Аскеладд бы кончил, мечтая о злых планах и скрытой камере в потолке.       Потому что любовь унизительнее. Ласка дернула Аскеладда за грудки и кинула в стену. Карета снова тыква.       Он ощутил. И жжение горла, и сухой нос, и боль в коленях. Аскеладдов член же не обмяк. Аскеладд ещё подергался, трахая ботинок. Он вскрикнул, сжавшись вокруг пробки последний раз. Теперь пах пульсировал не от боли. Ляжка стала мокрой. Аскеладд обмяк, не выпуская член изо рта.       Наверно, это самое близкое, что он получит к смерти.       Бьорн взял его за голову обеими руками и ускорил толчки. У него тоже магия пропала, он закусил губу и зажмурился, не входя глубже восьмёрок. Кончил он на язык. Аскеладд до этого сжал щеки и сдавил головку члена губами. Потом сидел с открытым ртом.       — Глотай, — шепнул Бьорн.       Аскеладд сморщился показать, как это мерзко. А его похлопали по щеке.       — В этом году задание тяжёлое. Приходи ко мне.       Сперма в трусах уже остыла, трусы липли к коже. Аскеладд вздрогнул, говоря это. С его лица не сходил румянец.       — Конечно, командир, — фыркнул Бьорн.       Он уже сидел на столе. Штаны пока не натянул, и Аскеладд косился на его член и бёдра.       Бьорн открыл рот, вздохнул и замолчал. Из него почти вырвалось: «Кто же с тобой трахаться будет».       Аскеладд кивнул.       Проехали.