Глаза

Я сидел в сени одного из столетних вязов, что в таком изобилии растут на этой древней земле. Было жаркое лето, и едва ли даже те вековые ветви, что укрывали меня от солнца, могли помочь спастись от жары, безраздельно царствующей в те дни. Хотелось порою сорваться с места и бежать прямо к крутым берегам Элетена, что протекал в самой вблизи от летнего дома. Хотелось вскричать, чтобы на далёкие мили мой голос отразился, усилившись многократно и полетев далеко за горизонт. Но я сидел под густой кроной гиганта, который должно быть видел такую древность, что даже страшно подумать. Могучие армии идущие по волнам Элетена - вперёд, к славе и подвигу. Советы беловласых старцев и мудрецов, чьи глаза уже затянуло время, но разум их остался жив. Ристалища жестоких племён, свершающих свои кровавые радения под тяжёлой листвой, скрывающей от мира всё, что ни происходило под ней. Я грезил, в мечтах своих всё дальше и дальше удаляясь от мира, и лёгкость обнимала всего меня, и казалось, вот-вот свершится что-то, что будет непременно важно и нужно. Грезы мои казались чем-то действительным - непреклонно незыблемым. Сложно сказать, что грезилось мне - словом не передать всё то, что вцепилось в мои чувства и разум. Разве что тончайшие тоны, что человек даже не может услышать - только они, быть может, и могут описать хоть толику всего того, что невыразимо и чему нет названия ни в одном языке человеческого мира. И тут, подобно неотвратимому року, меня бросило в жар, очи мои неистово раскрылись, жадно что-то ища. Пальцы судорогой вцепились в измятые страницы книги, что я панически прижал к груди. Жадно я хватал ртом воздух, силясь вдохнуть столько, сколько мне не под силу. Жаркий мир вернулся передо мной, но я искал не его и не какую-то бренную его часть. Глаза. Светлые глаза. Пришедшие перед моим взором и тотчас отринутые прочь. Глаза - такие, что хочется бросить мироздание в их цвет. Не яркие, подобно небесной вышине, не глубокие, подобно водной пучине. Бледные и непроницаемые. Устремлённые прямо в душу. Непреклонный взгляд вечной, глубокой тоски, пронизывающий до самой сути. Я поднялся на ноги, испуганно озираясь вокруг. Среди этих античных лесов я был один. Сердце моё безмерно колотилось, пока я обходил вокруг могучего ствола вяза и вглядывался в сумрачные кроны и крючковатые ветви, державшие их подобно крепким рукам исполинов. Не было никого. Я был один - совсем один. Медленно остановившись, я попытался вслушаться в звуки, наполнявшие рощу, но услышал лишь шелест листвы и осторожные шорохи малых зверей. Глаза. Где были они? Чей это был взгляд? Совсем ещё юношей, в тот миг, впервые в собственной жизни я почувствовал полное отчаяние. Мне хотелось ещё хоть раз взглянуть - вновь, хоть бы мельком, увидеть то, что так глупо было отринуто мимолётным испугом. Бросив книгу, я кинулся меж деревьев, стараясь, тщетно, найти хотя бы малейший след - хотя бы мимолётное дыхание. Но, изодрав лицо ветвями и растрепав одежду, я лишь упал на колени и в отчаянии зарыдал. Лето тянулось долго, настолько, что казалось, неделя проходит, как месяц. Каждый день, неотлучно, я шёл в то самое место - в тенистую рощу, где вековые вязы подпирают собой небо дремучей древности и скрывают в своих грёзах то, что неописуемо словами. Какой бы ни был день - я сидел под вязом, среди его вьющихся корней, в той же истрёпанной одежде, сжимая в руках всё одну и ту же книгу, что была при мне в тот самый день. Никогда я не шёл, куда бы меня ни звали - игры и веселье, звонкие голоса, бывшие приятельскими, мне стали далёки. Хотелось лишь одного - хоть раз, хоть бы мельком, увидеть те прекрасные глаза. Я сидел в сени дерев и не мог помыслить ни о чём ином. Терзал собственные душу и разум, лишь бы вспомнить, как то было - вновь обрести то сладкое наваждение. Я терзался, но каждые очи, приходившие в мой разум после, были иными - до исступления похожими, но совсем не такими как те. В неиссякаемой тоске я обходил рощу, убеждаясь, что тот величественный вяз был тем самым, в сени которого мне явился тот взгляд. Я бродил неустанно, пока не мог не свалиться с ног и падал на тёплую землю, глядя затуманенными глазами на глубокое небо, застланное вековой листвой. Всё мне казалось бессмысленным, и душу рвало от бессилия. В один день, когда жара летнего времени сходила на нет, начался жестокий дождь, и с самой ночи бушевала буря. Я всё бросался вырваться из летнего дома, хоть мне это строго-настрого воспретили. Но никакие замки мне не стали преградой, и я вырвался, подобно дичайшему зверю. Я бежал пока мог бежать, и шёл, пока мог ещё идти. Потому что иначе мне было невозможно. В громовых раскатах я слышал зов и в молниях я видел путеводный луч. Лишь в глубокой ночи меня нашли поисковые псы и люди на взмыленных, загнанных лошадях. Они блуждали меж деревьев, и лишь найдя ту рощу, что звала меня, они уняли дрожь и беспокойство. Недолгим было их ликование - я был в бреду и лихорадке, судорожно хватался за себя и за корни вяза, возле которого повалился без сил. Я метался в жаре, но разум мой был наконец-то счастлив. Я всё-же видел её лицо - такое светлое, такое мягкое и доброе, подёрнутое, будто бы вечной, тоской. Я увидел этот милый лик и я был счастлив. Не помню сколько я лежал в бреду, да и какая была разница, как долго это было! Я смог увидеть её лицо - этого милейшего создания. Я был окрылён, и даже в ночь самой жестокой лихорадки я был счастлив, как не был никогда прежде. Я метался в постели от жара и леденящего холода, но самое горячное страдание меркло перед той радостью, что я испытал. Юное лицо, светлое как утренние лучи, томимое вечной тоской. Хотелось взять это лицо своими ладонями и никогда не отпускать. Прильнуть к нему и осторожно прикоснуться к этому чуду. Мне хотелось забыть целый свет - отринуть всё что держало в нём мою юную жизнь - вернуться и остаться навсегда - там, в сени деревьев, что сотни лет стоят на страже незыблемого покоя. Хотя что деревья… что корни и ветви… не ради них, а лишь ради взора, от которого невозможно было не трепетать, а более… и не нужно мне было ничего. Хотелось рваться… но я не мог. Меня сковала болезнь и я не мог ни раскрыть глаз, ни поднять руки. Я чувствовал себя отступником и изменником. Я чувствовал что предаю своим бессилием и безволием. Всё было тщетно и день за днём, я медленно отчаялся. Солнце сменялось луной и с каждой их сменой я будто бы чувствовал, что отдаляюсь. Что даже если приду, то теперь уже меня не будет ждать ничего. Я оставался совершенно один, в этом недобром мире. Я слабел, и когда ждать более не могли, меня отправили в Столицу. По мне исплакали неисчислимо слёз, но всё-же меня смогли спасти и я выжил. На долгие годы, меня отлучили от летнего дома и берегов Элетена. Меня ждали лишь учёбы - долгие, тяжёлые. Как подобает молодому человеку, я обучался наукам точным и душевным, сердечным и общественным. Я старался жить жизнь так, как жили её вокруг меня, но всегда это мне претило. Та суетность, та поверхностность и мелочность, которая владела всеми уничтожала меня изнутри. Из раза в раз, я пытался принять всё это на себя, но так и не смог. Шли годы, и непокорные лицейские и университетские стены, за которыми я нескончаемо долго внимал знаниям, наконец пали. А незадолго после того, по воле неумолимого рока, жизнь за жизнью, я остался одним из всей своей родни. Я остался в безмолвной тишине, что томила меня своей мертвенной хваткой. Шли дожди, Столица была паршива - казалось вся радость жизни, которая порою была в ней, ушла совершенно и безвозвратно. Учёбы мои кончились и некому было более хоть в чём-то ставить мне преграды. Хотелось вновь вернуться в детство - в пылающую юность, пышущую цветом и жаром. Хоть на день, бросить всю ту бесконечную, бескровную тяготу, что ожидала меня впереди. А потому в один ветреный, мокрый день, я тихо собрался и отправился в старый летний домик. Сколько невольной тоски почувствовал я, глядя на луга, поля, холмы и леса моего далёкого детства. Вновь ощутил я бурные пороги Элетена, стоя на каменных глыбах, что возвышались на крутых его берегах. Меня охватывал буйный ветер, что трепал мне волосы, сбивая их на моё усталое лицо. Уходящее перед холодными днями солнце, в последние разы оглядывало листву, что окрасилась в цвета старой латуни и охры. Рвал я последние, увядающие цветы и бросал их опадающие лепестки по холодному ветру, вслед улетающим птицам. Всё будто бы застывало, то ли в тихом покое, то ли в безмолвном упокоении. Я шёл, едва ли разбирая дорогу и роща будто бы расступалась передо мной. Опавшая листва своим шелестом вторила моим несобранным мыслям. Здесь было мирно. Здесь, вдали, было спокойно - бесконечно далеко от всей мелочной суеты каждодневных недоразумений. Сам того не заметив, я дошёл до той самой рощи, в которой так много лет назад, я стал счастливейшим из людей во всём мире. Теперь многое было не так - время было другое, заботы, помыслы… я сам был другим. Помнил ли я о тех далёких, летних днях… не знаю. Сложно сказать забыл ли я спустя столько лет, сам ли гнал от себя все милые сердцу мысли, или быть может никогда не забывал вовсе, и думал о той поре неустанно. Столько лет прошло… Я замер в сени падающей листвы и оглянувшись назад, не смог вспомнить ничего из тех долгих лет, что остались позади и которые будто бы затянуло дымкой от их незначимости. Будто не было в них ничего столь важного и стоящего, чтобы помнить об этом. Горы листьев шелестели под моими ногами, подобно мягчайшим из шелков. Я дотронулся до них руками и они, будто тёплые воды, податливо оволокли мои руки. Я осторожно опустился на мягкую подушку из этой душистой листвы. И лишь подняв глаза к небу, увидев могучие ветви, я понял что это было то самое дерево, среди корней которого я сидел много лет назад и предавался далёким грёзам. Зарывшись руками в мягкие листья я почувствовал такую негу, что не смог противиться и лёг прямо как был на листву. Меня нисплонила лёгкость и тревоги мои стали казаться чем-то далёким и невесомым, отступая всё дальше и дальше… Казалось что я проваливаюсь в далёкий, глубокий сон. Мне грезилось нечто туманное и необъятное. когда я пробовал тщетно разглядеть всё то что виделось мне, я будто сбивался и тонкая завеса ускользала от меня. Что-то казалось подобно тому, что было мне знакомо, чего-то, ни одним из известных мне слов, я описать не мог. В своих исканиях я проваливался всё глубже и глубже, пока не почувствовал как сон тонко и мягко обволакивает меня. Я лежал на своей мягкой перине из листьев и чувствовал мерные объятья неги, так, словно бы меня касался тончайший эфир, если бы он был осязаем. Я нежился от этого блаженства, свернувшись в комочек, и мне было хорошо… Впервые за очень долгое время я чувствовал себя хоть чуточку счастливым. Нега тонко расползалась по моему телу. Вновь я чувствовал такую лёгкость, что будто бы сон и грёзы не сходили с меня. И среди всей неги и глубоких грёз, я почувствовал невесомое прикосновение к своим губам. Я тотчас очнулся и широко распахнул глаза. Я был нем. Я был глух. Я был счастлив. Передо мной были те самые - добрые и милые сердцу глаза, юное, такое же как и многие годы назад, лицо и взор, полный невесомой тоски. Я чувствовал, как лицо моё сомкнуто в нежных объятьях, как тепло и мягко прикасаются к нему тонкие ладони - такие родные и добрые, будто не было всей той нестерпимой, бесконечной разлуки. Моё сердце замерло, и всё моё сознание хотело лишь того, чтобы это ласковое забытье не заканчивалось. После долгих лет, проведённых будто бы в тусклой дрёме, я вновь наполнился жизнью - мне хотелось бежать, творить, хохотать. Хотелось сорваться с места и броситься вперёд, не останавливаясь, лишь бы ощутить холодное дыхание ветра в волосах. Обагрить руки работой, пускай самой тяжёлой и неблагодарной. В разуме, одна за одной рождались новые, живые мысли. Я готов был кричать во всю глотку от радости - чтобы весь мир знал о моей радости. Душа трепетала и разум откликался ей в ответ. Меня сжимали нежные объятья - я чувствовал их - я готов поклясться всем живым что во мне есть, что я их чувствовал. Также как осязал трепетное касание своих губ. Также как глядел в заветные глаза и внимал безграничной тоске этого милейшего сердцу взора. Столько лет я держал всё это глубоко в себе... Порою мне самому начинало казаться, что всё что сталось со мной в юности, не было реальностью - что то были лишь робкие грёзы юношеских лет, которым место лишь в том же далёком прошлом. Много раз я врал сам себе, что всё это было выдумкой. Я отрицал собственную память, боясь что может случиться что-то непоправимое. За все эти годы я не доверил никому своей сокровенной тайны. Было страшно что меня сочтут безнадёжно больным, или вовсе не примут всерьёз… Но более всего была страшна мысль о том, что никогда более я не увижу ни глаз. ни лица - не почувствую близость и единение, не смогу никогда более разделить той бесконечной тоски… Я смотрел на это невесомое лицо и боялся моргнуть, лишь бы не потерять его. Лишь бы не упустить - лишь бы не по собственной глупости. Я не мог наполниться им, как не может странник у родника свежей воды. Мир был бесконечно мал и во всём нём, я чувствовал лишь себя самого и то трепетное присутствие, что окружало и касалось меня. Время потеряло всякий счёт, а звуки будто бы обходили ту ласковую тишину, что царила надо всем. Всякая грань между грёзами и действительностью пала. Невозможно было понять, наяву я или нет, но что бы то ни было, я твёрдо знал, что это незыблемо была действительность. И глядя в эти прекрасные, подёрнутые бледностью глаза, я был готов бросить к их взору больше чем мир - больше чем бытие и небытие, больше чем может вместить моя маленькая душа… Когда я очнулся от грёз была глубокая ночь. Поднявшись на ноги, я обвёл мир вокруг себя взором, и с замиранием сердца прикрыл глаза. Спустя столько лет… я наконец запомнил её образ - образ совершенства и чистоты. Я был вне себя от собственного счастья и по лицу моему текли слёзы радости. Я видел краски, которые думал растворились в юности, и слышал звуки, затихшие в горести жизни. Я вновь был собой. На рассвете каждого нового дня я беспрестанно приходил в неизменную, древнюю рощу, чтобы быть наедине с собой и Ней как можно ближе и дольше, пока у меня ещё есть время. С утра до ночи я радостно гулял среди вековых деревьев и звонко говорил с ней - рассказывал всё что только шло на мой ум - про себя и свою незатейливую жизнь, свои соображения о людях, о мире, о сути вещей - малых и великих. Всё то - что я хранил где-то далеко в своей голове, и поведав о чём, меня бы непременно приняли за человека безрассудного и нещадного. Я чувствовал что наконец могу быть откровенен и ко мне не были бы глухи. Я припадал к земле и наслаждался смехом, звенящим среди деревьев. Я видел её живое, юное лицо и светлую головку, что бесплотной дымкой, будто бы ускользала среди плотной листвы. Когда же я выбивался из сил, я приваливался к дереву и тонкие пальцы незримо гладили мои руки, лицо и волосы. В этих нежных объятьях хотелось лишь одного - раствориться навечно. Грёзы мои, ведомые ей, уносили мой разум в незабвенные дали. Сложно сравнить с чем-то из нашего мира то, что в нём по естеству своему существовать не может. Тона несуществующих цветов. Звуки иных миров. Жизнь неизречённых мирозданий. Я был свидетелем тому, чего не мог осязать от человеческого несовершенства. Как-же я был мал среди бесконечности открывающейся передо мной… и всё благодаря Ей. Благодаря этому благословенному созданию, что стало мне самой жизнью. Среди всех мириадов вечности, лишь её взор оставался неизменен, лишь о её вечной тоске были мои мысли. Всё просто меркло в сравнении с ней. Ничего более мне было не нужно. До чего же не хотелось разлуки… но время шло, и по долгу службы мне пришло время покинуть места своего счастья… на время. Когда впервые меня посетила мысль о расставании, меня сковала боязнь. Я вспомнил те ужасающие дни юности, когда лежал в лихорадке и бредил, от того что был отлучён от возлюбленных мною очей. Как чувствовал я собственное предательство от невозможности быть рядом. Я боялся что вновь на долгие годы могу потерять всякую радость жизни… но с каждым днём исполненным самозабвенного восторга, я чувствовал как робость моя отступает и к часу отъезда сердце и душа мои были легки. Я уезжал с единственной мыслью, о том, что я обязательно вернусь, и образ моего счастья будет со мной, даже когда она так далеко. Стоя над бурными водами Элетена я простился с этими местами, и когда в долгой тишине, протяжный звон далёкого течения наконец одёрнул меня, я отправился в путь. Впервые в своей жизни с самого далёкого детства, город не казался мне противен. Я более не тяготился его узкими улицами и монструозными, пустыми площадями. Жизнь била во мне и краски её были теперь сопряжены со всем что было вокруг меня. Вернувшись, я был готов к всякому делу и сил моих хватило бы чтобы перевернуть свет. Днями я трудился на собственной службе, к которой меня готовили все долгие годы моих учёб. Мне прочили высочайшие кабинеты и всю мою юность, шаг за шагом подталкивали к тому чтобы я шагнул в этот мир, где как мне говорили я добьюсь великих высот… но всё это теперь казалось столь мелко, что просто медленно стало терять с моих глазах всякую значимость. Ночью же, во мне будто бы просыпались новые силы - от заката до рассвета, все те грёзы, что видел я своим разумом и чувствами, я перекладывал на бумагу. Дистихи, катрены, терцины, оды и элегии, в которых я воспевал всё то что незримо, но действительно. Я напитывал нескончаемые бумажные листы чернилами, но грёзы в памяти моей всё не кончались. Я пытался сотворить то, что позволило бы наяву, хоть на толику прикоснуться к тому величию, что ведомо мне по воле того милейшего образа, с очами вечной печали… С каждой исписанной строкой я чувствовал всё большую и большую лёгкость. Мной будто бы что-то руководило, направляя мои руки, и я отдавался этому полностью, без остатка выплёскивая всё то, что сидело внутри меня. В хаотичных, на первый взгляд, штрихах чернил, угадывались формы ещё неподвластные человеку. Хотя большая часть всего сделанного мной было бы совершенно неясно почти никому, и уж точно никому из тех людей, кто был в моей жизни, я был спокоен и уверен, ведь всё это было ради неё одной. Я хотел увидеть её светлое лицо - избавить от той вечной тоски, что сковал её взор. Увидеть её радость от того, что я сотворил своей рукой. Была зима, когда я наконец смог выбраться в эти отдалённые от мирской суеты места. Я возвращался с улыбкой на устах и трепещущим сердцем. Поля и леса затянуло снегом, воды бурного Элетена подёрнул лёд, и пороги его, порою застывшие как были в движении, пенились, как морские волны. В эту холодную пору здесь не было никого, и кристальная тишина, будто сама просила нарушить её. Вековые деревья были голы и сама роща, которая была столь тепла моему сердцу и сейчас, была какой-то особенно пустой. Наконец я стал говорить. Голос мой трещал и срывался, пока я говорил слова, написанные собственной рукой. Я открывал тайны грёз - то как их увидел я. Я воспевал оды, звучанием которых я пытался уподобиться глубочайшим из благословенных тонов. Глаза мои дрожали от надрыва, руки и ноги сводило жестокими судорогами. Всё нутро будто бы отторгалось и перекручивалось. Хотелось всё бросить, но я знал что не мог - ради неё. Я должен воспеть грёзы иных миров, через которые она вела меня. Я потерял счёт времени и мысли мои горели лишь словами что ниспадали с моих уст. Я стоял на коленях, согбенно произнося слова, пришедшие ко мне от того, что я не мог уразуметь как должно. Я содрогался от того что говорил, не имея возможности объять хоть сколько то значимой части того, что являли собой те незабвенные грёзы. Когда же последние слова сорвались с моих губ, вновь я услышал тишину мира вокруг себя. Боясь совершить хоть малое движение, я лишь смотрел вперёд, и глубоко дышал, не в силах надышаться морозным воздухом. И в этой мировой тишине, медленно перед моими очами показалось её лицо, и взор её был… разочарован. Это был… кошмар. В глухом исступлении я стоял на коленях и не мог поверить самому себе. Но… как? Нет… Нет! Это не может быть правдой! Что это должно значить?! Почему? За что? Что я сделал… не так… Мои руки тряслись. Я смотрел на них и не мог понять мои ли это руки… Пошатываясь, я поднялся с колен и замер, едва не падая от каждого малейшего движения. Вокруг была тишина. Я взорвался истошным криком, разорвав эту тишину в клочья. Чем! Чем я заслужил это разочарование! Чего ради я отдал свою душу и разум ей на стяжание! Чтобы теперь увидеть такое позорное поношение! Я бросался на деревья, выкрикивая все известные мне проклятия. Снег под моими ногами взбивался и метался комьями по всей роще. Сколько истошной ненависти я исторг в тот час… Крик мой не стихал, и раз за разом, истошный вопль разлетался над вековыми деревьями. Я рвал на себе волосы и царапал лицо. Зачем она так поступила со мной? Какое несогласие я ей учредил? Я бы принял всё - я бы сделал иначе! Но по что это исчадие красоты… В изнеможении я рухнул на землю. Ослабевшими руками я взялся за голову и не мог пошевилиться. Всё чего я хотел - утешить ту вечную тоску, что омрачала столь прекрасный взор. Более ничего мне в этом мире не нужно - лишь бы увидеть счастье в этих благословенных очах… Она несомненно провела меня по грёзам… в надежде что я сумею сделать так, чтобы слова мои были созвучны тому что незримо, но явственно. Из великого лишения, её глаза прекрасные глаза, исполнились разочарованием… Всё эта неспособная голова! Всё это презренное тело, не знающее нетленного! Я разбивал сам себя - свои руки, грудь и голову, нанося яростные удары. Мне хотелось испарить эту бренную оболочку, лишь бы избавиться от этих негодных оков, чтобы оставить лишь само сияние души и чистого разума. Чтобы путы этого телесного разочарования ушли прочь. Чтобы я был свободен и счастлив. Я рыдал, лёжа на мокром снегу, проклиная себя самого - корясь за все те слова, брошенные бездумно о ней. За все те слова, коими оболгал и опорочил грёзы, которыми она меня вела, чтобы я запечатлел их во всём великолепии. А я был идиот - неспособный ни к чему, могущий вылепить лишь сор и позорную бессмыслицу. Я должен статься лучше. Это нельзя было оставить… я свято должен был исправить. Я бросил в пучину разума всё что мог. Я отдал всё что было. Собрал все силы что были во мне, и омыв лицо в ледяных водах Элетена решил что более в своей жизни я не оставлю этих мест. Я порвал со всем что было мелко и суетно - оно лишь мешало. Меня тщетно пытались убедить вернуться в Столицу - но ни на одно письмо я не ответил. Я прогонял всех, кто пытался вторгнуться ко мне со своими бессмысленными попытками вернуть меня к старой, никчёмной жизни. Мне более ничего не было нужно от своей старой юдоли. Ночи я не спал, оттачивая за словом слово - ходил под лунным светом и небесным громом, стараясь внять истинному отзвуку этого мира. Я несметно дней и ночей тратил на то, что потом сжигал самолично, поняв что это был полный мусор. У меня более не было иного дела, кроме того, что требовало моё сердце и разум. Я нарочно доводил себя до исступления, чтобы лишь на миг, вновь увидеть, хоть самым краем сознания ту мерцающую пелену незыблемых грёз. Я жадно, впивался умом во всё то что хоть на толику могло бы дать что-то новое, лишь бы найти те тонкие из неосязаемых граней, что я обязан узнать. Год за годом я пылал одной лишь целью - описать так, как будет верно и подобно истине. Я чувствовал что во мне не узнавали бы того, кого кто либо знал раньше. Я жил одной лишь верой, что смогу исправить то, что сам, своей рукой и словом непоправимо ожесточил. Я не знаю сколько прошло до того дня, когда я решился вновь ступить под сень древних дерев. Я предстал перед миром - я вознёс хвалу и явил всему мирозданию то, чего не явил бы никто. Из уст моих лилось звучание бытия, подобных которому не было и быть не могло. Я вознёс к своду небес и к тверди земли отблески того порядка, что неведом никому из когда-либо живущих. В плетении своих словес, я обрёк в формы то, что не могло иметь форму и развеял то, что было нетленным. И в тот мог, когда разум мой был на самом высоком из возможных пиков, когда я был в шаге от того чтобы опасть окончательно, сломившись под нестерпимым весом… ничего. Я… не увидел просто… ничего. Я был совсем один - без лика - без взора. Отринутый. Отброшенный. Тогда я отрезал всё что было во мне лишнего. Я остался в роще и жил так, чтобы быть неотлучным. И день и ночь мои радения сотрясали тяжёлый воздух под сенью вековых ветвей. Мне было всё равно сколько я был так - потому что это стало ничем. Я стал видеть сны наяву, заходясь в инстинктивных танцах, но это были лишь жалкие отблески подлинных грёз. Я слышал мировой гром из самой сути земли - но это не были являвшиеся мне глубочайшие тона. Я дошёл до самого естества. Я дошёл до конца из концов. У меня не было более ничего, кроме того что было навеки мило моему сердцу. И я нежил в душе своей нетленный свет очей и незабвенный их взгляд, ведь более них, не осталось у меня ничего. Я позабыл даже лик… И в самом отчаянном из всех усилий, я воспел свою любовь. Я не надеялся ни на что, содрогаясь в своей последней мольбе. То был последний, беззвучный зов, что я возопил среди своего отчаяния. И я увидел её лицо. И я увидел её глаза. И я увидел её взор… полный тоски… и полный презрения… И бурные воды Элетена унесут мой вечный позор, растворив мою печаль. И с крутых его берегов, я свой кинул последний взор, не поняв чего не свершил, не узнав чего не познал.