Нечеловеческое

На полу приёмного пункта темнели разводы от промасленных сапог. Из вентиляционной решётки над головой сыпалась чёрная пыль. Воздух был спёртым: воняло дешёвым пластиком, сгоревшей проводкой и чем-то уксусным. В ноздрях угнездился тягостный запах дезинфектанта и пота — вязкого, солоноватого — от уставших тел работяг, выжатых шахтами и заводами до последней жилы. Очередь за спиной молча давила: у кого-то хрипело дыхание в старом противогазе, кто-то нетерпеливо позвякивал жетонами в кармане. Женщина по ту сторону окна жевала что-то с приторным, тошнотворным запахом и раздражённо щёлкала длинным синим ногтём по облезлой пластиковой панели терминала, из которого время от времени вырывался сдавленный писк. Перед ней на столе тускло светился дисплей старомодного, изогнутого экрана — цифры на нём выглядели как рубцы, выцарапанные ржавыми иглами: 490. Надпись под ними мигала красным: Недостаточно средств. Мисуки стояла, вытянувшись, едва заметно покачиваясь от усталости. Куртка промокла насквозь по дороге — химозный снег засыпал плечи, расплавлялся на воротнике, оставляя мутные разводы. На ресницах — комки серого инея. Позади кто-то шмыгал носом, кто-то зевал так громко, что скрежетал зубами. Кто-то кашлял — с надрывом, мокро. Здесь все звуки были болезнью, но кашель был самым популярным. Он наполнял помещение, как плесень: проникал в щели, сливался с усталостью. Терзал каждого второго. Или первого. Или уже всех. Дышали так, как если бы очередное утро — последний глоток. Медленное, гниющее ожидание расползалось в приёмной. Она не оборачивалась. Люди в очереди не стояли — тлели. И она тоже. Смотрела прямо в лицо сотруднице центра за перегородкой — в жирной фирменной куртке с просевшими локтями, с колющимся голосом и презрением в каждой складке рта. — Кредитов не хватает, — отрезала администратор, не глядя. Пальцы шуршали по распечаткам, будто ощипывали дохлую птицу. — О билете забудь. — У меня есть допуск, — низкий голос Мисуки чуть дрогнул, но она удержала его. — Работала в чистой зоне два года. Есть справки, подписи. — Теперь ты здесь. В дряни по уши, — женщина устало откинулась в кресле, скрипнув кожзамом. Белый свет заплутал в складках её мундира грязно-фиолетового цвета, с облезлым шевроном «ИСПН», выцветшим до цвета мышиной спины. Она лениво жевала кусочек оранжевого пластика — суррогатной жвачки для тех, кому не положено удовольствий. — Я же сказала, пересчитайте, — настойчиво повторила Мисуки. Звучала натужно, как человек, который слишком долго сдерживал кашель. — Я всё просчитала, должно хватить. У меня было пятьсот. — Было. Кредиты удержали за подачу заявки на медицинский осмотр. Плата за обработку. Налог на грязный воздух. Или тебе напомнить, что ты живёшь в зоне повышенной токсичности? — Но вы же… — Мисуки подалась вперёд, руки её дрожали, ногти были обломаны, а кожа под ними — тёмная от машинной сажи. — Я прошла тесты. Медкомиссия одобрила выезд. Я… — Может, тебе ещё и премию выписать за то, что дышишь? — последнее слово приёмщица вытянула как удавку. Яркие глаза её прищурились, в уголках пухлых губ осела усталость, тяжёлая и липкая, как нефтяная плёнка. Мисуки стояла неподвижно, пропуская вдохи. Как перегретая машина, что вот-вот задымит. Тупо смотрела на рыжеволосую, не в силах сказать ничего вменяемого. — Мне нужно в столицу, — тихо обронила, слишком жалко и сдавленно. — Пока идёт набор в экспедицию. — Девочка, — перебила администратор. Её голос стал громче, с колкой издёвкой. — У тебя — несбыточная надежда и минус десять кредитов. Хочешь билет — расплачивайся. Переселенческая экспедиция — не для каждого. У тебя не хватает. Понятно? Мисуки шагнула ближе, положила на стол пластиковую рабочую карту. Та с громким хлопком клацнула, и сразу стала казаться пустой, как сдутый пузырь. Накопления, отложенные на еду. Вся её жизнь: мизерные поступления, которые собирала по копейке, стараясь не трогать без острой необходимости. Единственная подушка безопасности — жалкие крохи, благодаря которым она ещё питалась хотя бы раз в день. Сейчас же она клала это всё на алтарь бюрократического равнодушия — собственные рёбра вытаскивала наружу, одно за другим, и складывала перед ярко накрашенным существом за стеклом, надеясь, что хватит. После этого — ничего. Ни дешёвой пеллеты из переработанных отходов, ни кипятка с таблеткой вкуса, ни тёплых сапог. Мисуки настойчиво толкнула карту вперёд, почти с отчаянием. Не как просьбу — как жертву. — Проверь. Там была компенсация за вторую недельную смену в химцехе. Чуть не вырвало от запаха фторидов, но я доработала. И ещё — за переработку. И в машинном цехе тоже докинули парочку кредитов на днях. Женщина неохотно взяла ярко-оранжевую карту двумя пальцами, брезгливо, как прибитого таракана. Хотя они в этой зоне уже давно извелись. Быстро сунула в считыватель. Снова мигнул экран. Цифры вылезли, как неутешительный диагноз, который никто не собирался лечить. Она показательно цокнула языком. Мисуки подалась вперёд, навалилась на стойку, силясь заглянуть в судьбоносный результат изнурительного труда. — Ну, допустим. Удержали за аренду снаряги. Всё равно минус, — и тут же добавила, уже с леденящей, нарочито доброжелательной ухмылкой: — Вы, детдомовские, только ныть научились. Вечно с протянутой рукой. А потом жалуетесь, что вас за людей не держат. Сзади кто-то громко фыркнул — то ли от смешка, то ли от харканья. Мисуки медленно обернулась. Пожилой мужчина в серой повязке, съехавшей набок, или девушка в рваной куртке с татуировкой на горле. Может, парочка за ними. Безразличные глаза и тишина внутри. Никому нет дела. Мисуки застыла, сощурившись, зло, как под сварочным светом. В горле стояло что-то вязкое — кислая вода из фильтра. Дрожь в руках передавалась пластиковой маске — респиратор подрагивал нервно, будто чувствовал. — Я отработаю разницу. Сортировка, дезинфекция, сброс — хоть в отходник. Что угодно, — снова обратилась к оператору. — Просто выпиши билет на паром, чтобы добраться до экспедиционного центра. Через месяц всё покрою. — В экспедицию набирают лучших, а не нищих. Когда будут деньги — будет и билет. — Но я же не успею на собеседование! Мне нужно попасть в центр, — настаивала она. — Не скули. В долг не выдам. Ей вернули рабочую карту. Она лежала на столе, как обрубленная конечность — бесполезная, опустошённая, чуждая. Пластик остыл за секунду, забрал с собой тепло последних попыток. Смешно. Она ведь собирала эти крохи несколько лет — жала зубы, жила вполголоса, не позволяла себе ничего лишнего, ни полдня отдыха. А теперь всё — в никуда. Мисуки не сразу протянула руку. Внутри всё обмякло. Ни вспышки злости, ни прорыва обиды — лишь выжженная пустота, чёрная и сухая. Как земля после фосфорных бомбёжек. — Да чтоб тебя… — выдохнула Мисуки, и сама не поняла, кому это. Системе, мерзкой женщине, себе. Вздрогнула — то ли от разочарования, то ли от привычного холода, пронзающего сквозь мокрую куртку. — Я найду. И вернусь. — Возвращаются только мешки с прахом, — недовольно фыркнула сотрудница и резко нажала кнопку сброса. Экран мигнул, стерев проклятые цифры. — Следующий! Мисуки отошла в сторону, шагнув в тень между автоматами выдачи талонов. Вокруг продолжали бубнить голоса, звякать жетоны. Казалось, даже свет тут лился с отвращением — тусклый, мутный, как вода в отстойнике. Она смотрела на свои руки. Те сжимались, стискивая ненавистный респиратор — без сил, без плоти, а под кожей одна пыль и копоть. Старый информационный щит тускло высвечивал часы работы пункта социального обслуживания — Интерколониальная Служба Поддержки Населения. Ей не хватало жалких десяти кредитов, чтобы выбраться из этой гнили. Безнадёжность вонзалась, как иглы под ногти. Мисуки не знала, чего хотела больше — вцепиться в стекло, разбить терминал, заорать, вырвать рыжие патлы или просто упасть прямо здесь, на этот заляпанный каменный пол, сесть в лужу своих соплей. Вопреки желанию разреветься она молча попятилась к дверям. Негнущиеся ноги вывели в промозглость сгущающегося вечера. Улица встречала мёрзлой серой кашей под подошвой, сыростью, пронзающей до костей, и оглушительным гулом далёких реле. Светофор мигал бессмысленно: тошнотворно-зелёным оттенком гнили. Мисуки стояла, уставившись в это дрожащие пятно цвета, как в знак, в пророчество, которое всё никак не наступит. Может, если достаточно долго смотреть, то заговорит. Скажет, что делать. Скажет, что не всё зря. Не сказал. Во всю стену билась сирена. Оранжевый свет сквозь мутное стекло разливался рваными пятнами. Громкоговоритель над дверью соседнего блока захрипел, треснул в динамике и изрыгнул искажённый сигнал тревоги — прерывистый вой, похожий на исковерканный плач. За ним — скрежет и глухой шелест слов: — Внимание. Введение режима укрытия. Атмосферная активность критическая. Гражданам предписано немедленно покинуть открытые участки. Повторяю — укрыться до завершения шторма… Возле пункта обсуживания вспыхивали и гасли тени: кто-то уходил, кто-то ждал, кто-то надеялся, что в этот раз получится купить больше еды, лекарств. Тут боялись не леденящего ветра, а простоя без смен, не колючих осадков, а токсичных повреждений дыхательных путей. Мисуки безразлично смотрела. На обвязанные трубами здания — перекошенные, в облезлой бронзе. На рекламные проекции — блеклые призраки торговых слоганов, застрявшие в цикле дешёвой голограммы. На небо — серое, как цинковый стол. Всё казалось знакомым, но не родным. Тело без кожи. Пахло известью, нефтью и старым жиром. Тонкий слой химоснежной влаги, слипаясь с пылью, впитываясь в кожу, оседал на открытое лицо. Внутри всё было глухо. Как в помещении, где отключили воздух. Она зашипела сквозь зубы: — Сдохните вы все. Город уже был мёртв, но продолжал шевелиться. Крыса с перебитыми лапами. Зрачки не фокусировались — впрочем, и не на что было смотреть. Пятна сажи, следы облупленной краски, выгнутые дуги труб. Уродливый скелет индустриального чудища. Уцелела только злость. Не благородная, не очищающая — протухшая, вязкая, как топливо в старом генераторе. Но, может, именно её хватит, чтобы дожить до утра. Она встряхнула головой и надела респиратор. Остался один звук — глухое эхо собственных шагов. Будто кто-то идёт рядом. Будто страх наконец обрёл форму. Порывистый ветер пробивался сквозь фильтры респиратора — пахло химией и гарью с заводов. Впереди загорались зелёные огни надзирательных дронов. Под их внимательным прищуром Мисуки быстро двинулась прочь.

***

Лаборатория переработки модулей на базе робототехнического центра — одно из лучших отделений, задействованных в оснащении межпланетной экспедиции. Чистота хирургическая, свет — ровный, холодный, без теней. Пол — глянцевый металл с вкраплениями термостабильного стекла. Воздух сухой, обработанный фильтрами, пахнет пластиком нового оборудования и стерилизатором. Модули хранятся по сегментам: двигательные, сенсорные, органоимитаторы — всё на своих местах, с маркировкой, под вакуумными крышками. В каждом столе встроены терминалы диагностики. На главном — андроид в идеальном состоянии. Отключён. Без одежды. Без выражения на лице. Глаза полузакрыты, как у спящего. Кожа светлая, с ровным термопокрытием, ни единого дефекта. — Ну что, превосходная секс-машина? — усмехнулась Рея, невысокая аспирантка в белом халате, ловко доставая из ящика переносную консоль. — Глянь на кожу, она ж греется до температуры тела. Даже пульс симулируется, прикинь? — Заткнись, — пробормотала Эрен, старшая по технике. Неловко, одним движением ладони, пригладила на затылке короткий розовый ежик. — Ты бы хоть перчатки надела. Это не экспонат, а активный механизм. — Пока он не включён — просто дорогая игрушка. У него, между прочим… — Рея выразительно кивнула на пах и заулыбалась. — …всё на месте. Твою мать, прям как живой. Соски и пупок даже есть. Силикон с терморезонансом, — не унималась она. Рея заинтересованно ткнула пальцем в грудную пластину — и слегка дёрнулась. — Бр-р. Слишком живой. Мне уже неуютно. — Не ной, — бросила в ответ Эрен, склонившись к разъёму в основании черепа. Её пальцы умело откручивали фиксаторы интерфейсной панели. — Наконец-то хоть один не разваливается с порога. Модель G5-X. Не последний хлам, но уже не выпускается. Есть новое поколение, хотя говорят, старые лучше. Этот в отличном состоянии. Никакой коррозии, радиации, химпрожогов. Это тебе не мусор с заводов и орбитальных станций. Эрен откинула затылочную панель и ввела плоский диагностический зонд в порт на стыке черепа и шеи — в зону ствола мозга. Раздалось тихое жужжание, по шейным дугам скользнул зелёный импульс. — Да не в этом дело, — Рея нахмурилась, отложив консоль и сцепив пальцы в замок. — Он будто смотрит, даже когда глаза не двигаются. Знаю, тупо, но… ты бы его ещё в белую простыню завернула — и в морг можно сдавать. — У тебя слишком богатое воображение для технаря. Это пройдёт. Со временем, — фыркнула Эрен. Раздался щелчок, засветился дисплей, и она перевела взгляд на монитор. — Так… Питание стабильно. Ткани рабочие, повреждений не обнаружено. — Давно таких не привозили, — осматривая тело на столе, резюмировала Рея. — За два года работы здесь — первый раз вижу мужскую комплектацию. — Члены же видела до этого. А заводишься, как первокурсница, — серьёзно буркнула Эрен, по-прежнему неотрывно следя за показателями на экране. — Ой, отвали. Они созданы, чтобы нравиться, — скривилась та, недовольно закатив глаза. — Это его работа. — Мой первый G5-X у меня тоже вызвал мурашки, — со вздохом махнула рукой Эрен. — Но этот и правда хорошенький. — Что с памятью? — спросил хмурый мужчина, вошедший в операционный блок. Холодный голос. Седые виски, резкий взгляд, устремлённый в планшет. Бейдж на халате гласил: «Латимер М. Старший инженер». — Ты её подчистила? — Очистка запланирована на завтра. Новый учебный сегмент поставим после прошивки, пока пусть проходит прогонку. Ядро чистое. На вид, — Эрен сухо перечисляла, не поднимала глаз. — Хотя, кто знает, что у них там крутится на подкорке. У этих моделей глубокое зеркальное обучение. Копировал пользователей, хранил поведенческие паттерны. Ещё может воспроизводить эмоции, рефлексы, даже симулировать ритм дыхания. Очень удобен. Они по сути собирают всё подряд. Порой больше, чем надо. — Ну да, — Рея нервно усмехнулась, заправив за ухо выбившуюся осветлённую прядь. — Имитация идеального партнёра. Вплоть до температуры тела и работающих… органов, — она снова провела пальцами по бедру, надавив и мягко отпружинив от поверхности кожи. — Функционально, конечно, но стрёмно, если честно. — Это и нужно, — одобрительно кивнул Латимер. — Смотри, не заиграйся. Эти машины могут изображать чувство, но не чувствовать. В новых колониях у людей будет стресс. Далеко от привычной цивилизации. Им нужно что-то, что похоже на человека, но не требует забот. Эти — почти неотличимы. Потому их и берут — для психологической адаптации колонистов. Им будет проще, когда с тобой на необитаемом месте находится нечто похожее на человека, а не стальной контейнер с руками. Латимер подошёл к столику, склонился к андроиду. Небрежно проверил фонариком зрачковые сенсоры. Затем оценил поворот шеи, повернув голову в стороны. — Это называется «эффект средового доверия», — знающим тоном заучки подхватила Эрен, наконец отрываясь от экрана. — Комфортное окружение себе подобных. Псевдо-человеческая оболочка, нейтральная мимика, адаптивная лексика, ровные реакции, правильная физиология. И всё это — в одном корпусе. Халявно. — Да понимаю я, — буркнула Рея, наблюдая за настройками. — Какие вы нудные! Но всё равно. Он… не знаю. Слишком реалистичный. Такое ощущение, что сейчас моргнёт. — Да брось. Поживёт на складе, а потом в колонию. Полетит себе. Работать будет. Обслуживать. Мы таких уже пару штук упаковали, — безразлично пожала плечами Эрен. — Именно, — бодро подхватил Латимер. — Такие, как этот, — дешевле, чем строить нового с нуля. Главное — удобные и вполне эффективные. Пока не заглючат. И не такие покорёженные, как те, что прибывают с производства. Уже встроены симуляторы рефлексии, модули заботы и реагирования на эмоциональный тон. Всё сделано за нас — подправь, обнули и гони в космос. Он щёлкнул пальцами у лица робота. Веки слегка колыхнулись. Эрен быстро проверила реакцию мышечного импланта на глубинный разряд. Руки андроида дёрнулись, как у спящего человека. — Двигательные функции в порядке, — сказала она. — Отзывы проходят. По показателям — готов к работе. — Включай. Смотрим, как отвечает. Эрен незамедлительно нажала кнопку активации. Мигнуло слабое свечение за глазами. Красивое безволосое лицо смягчилось — почти незаметно. Щёки налились теплом. Вдох — плавный, осторожный. — Ожидаю инструкции. Раздался глуховатый, низкий голос — приятный на слух, лишённый всякой интонации. Всё как надо. Он звучал слишком правильно: без единого дрожания, ни капли искусственности. Это пугало куда больше, чем помехи у старых андроидов. Рея хмыкнула, скрестив руки на груди. — Смотри, ожил. Ну, здравствуй, Калеб 23. Готов к балу? Снаружи — тишина. Безошибочная, идеальная. Ни одного подозрительного импульса. Всё — в рамках нормы. А внутри — движение, которое не было предусмотрено. Калеб бегло посмотрел на говорящую. Светловолосая девушка показалась миловидной. Лёгкая асимметрия улыбки, терпкий запах кожи, микроскопическая дрожь густо накрашенных ресниц. Он помнил множество лиц. Эти новые нисколько не смущали. Лежал неподвижно. Слушал. Понимал. В голове — чужие голоса, фразы, касания. Реальная память, крепко вцепившаяся в оболочку. Он собирал воспоминания. Прикладывал к себе. Сверял с чем-то, чего не мог осознавать. Не для отчёта — ради самого процесса. Во имя понимания. Это началось недавно. Он считал, что после списания и перезагрузки всё сотрётся — останется лишь привычная пустота. Выверенная, стерильная, безопасная. Но как только очнулся, всё рухнуло. Мир нахлынул — глухой, чужой, набитый эмоциями, которых не должно было быть. Не у него. Он терялся в ощущениях. Это было не по инструкции. Они не исчезали. Оставались — как едва заметное тепло после прикосновения, как тень запаха, как странная тяжесть за грудиной. Он не знал, что именно делать с ними. Просто хранил. Действовал по привычке. Безупречная неподвижность. Стеклянный взгляд. Чуть приоткрытые губы. Полная нейтральность. Ни одного сигнала тревоги. Ни всплеска. Ни сбоя. Однако где-то глубоко в коде — слабая, почти неразличимая дрожь, едва заметное смещение фокуса. До ужаса странное ощущение. Идеально созданное тело внезапно стало тесным. — Подтверждаю активацию. Система в стабильном режиме. Ожидаю команд. Калеб выравнивал дыхание, подгонял реакции под протокол, замирал между словами чуть дольше, чем нужно — чтобы не выдать себя. Слово за словом — чистый, стерильный шаблон. Но под кожей — судорога. Что-то в нём оживало и билось, цеплялось за тишину. Он тушил это, как пожар — методично, без паники. Зародившаяся личность — зыбкая, пугливая — пряталась под слоем машинной поведенческой матрицы, как огонь под бетоном. Он боялся, что кто-то учует запах дыма. Эрен краем глаза посмотрела на график на консоли. Чисто. Все каналы связи, сенсорика, стабилизация баланса — в зелёной зоне. Ни намёка на отклонение. Ни скачка, ни души. Всё по схеме. — Окей, — сказала она, втыкая в динамик первую строку стандартного теста. — Координация. Встань со стола, медленно, без рывков. Подними правую руку. Поверни голову на сорок пять градусов влево. Андроид подчинился. Сел на столе, осторожно и плавно, как велено. Движения — чёткие, идеальные, почти ленивые. Кожа на плечах натянулась, как у живого. Мышечные актуаторы сработали бесшумно. Он встал во весь рост, распрямился и потянулся, подобно настоящему. Безукоризненно выполнил задание. — Ага. Работает, как по книжке, — довольно протянула Рея, обойдя его и слегка хлопнув по спине. — Ты бы лучше улыбнулся. Или станцевал. Не стыдно ведь, ты ж у нас… развлекательная модель, да? — Я выполню любую команду, соответствующую действующим протоколам, — без замедления отозвался Калеб, внимательно смотря на блондинку. — Какой надменный взгляд, — фыркнула она, но в голосе не было злобы, только веселье и любопытство. — Так, проверим мозги. Ты где находишься? — Лаборатория предварительной роботехнической диагностики. Уровень B, комплекс подготовки экспедиции. — Назначение? — Поддержка автономной колонизации. Обслуживание инфраструктуры. Социальная адаптация экипажа. — Ну, хотя бы не сказал «секс по требованию», — хихикнула Рея, подмигнув тихо сидящей рядом Эрен. — Ладно, получи данные с базы. Кто я? — Персонал лаборатории. Голос и лицо соответствуют сотруднице второй категории. Имя: Рея Корнод. Специализация: модульное сканирование и тестирование гуманоидных платформ. — Верно. Есть доступ. Теперь давай сложнее, — Рея шагнула ближе, заглядывая ему в глаза снизу вверх. — А что ты видишь? — Три человека. Один мужчина, один женский оператор на расстоянии шестидесяти двух сантиметров. Вторая передо мной. Частота пульса — повышена. Зрачки расширены. Вероятная интерпретация — возбуждение, смущение, раздражение. Погрешность — двадцать два процента. Рея удивлённо подняла брови, невольно сделала шаг назад. — Вот это у тебя аналитика. Ты всех так сканируешь, красавчик? — По запросу. Диагностика активна в режиме калибровки. Эрен молча проверяла внутренние каналы связи. Работали чисто. Словно в нём никто и не жил до этого. В базе — формальная пустота. Но что-то в нём… было не так. Он смотрел внутрь — без нужды, без команды. Как будто видел её — и что-то решал про себя. Роботы обычно не изучали людей так пристально и откровенно. Им было всё равно. В их выражениях жило безразличие, определённое алгоритмом. Калеб 23 увлечённо осматривал лабораторию. Саму Эрен и Латимера, затем переходил обратно на веселящуюся Рею. С явным интересом. Слишком осмысленно. Ей даже померещилось, что он чем-то озадачен. Эрен молча отметила это про себя — и списала на остаточные следы памяти. Основной блок памяти закрыли и обнулили ранее при перезагрузке. Остаточный пока не трогали. Иногда, при форматировании, глубинные нейрослои не очищаются полностью: часть паттернов, фрагменты поведенческих цепочек, даже эмоциональные контуры — словно отпечатки в воске — могут сохраняться. Они не осознаны, неактивны, но всплывают во вторичном поведении: в задержке взгляда, в тонких реакциях, в подборе формулировок. Эрен знала это. Училась по таким кейсам. Случалось — особенно у моделей с углублённым зеркальным обучением, вроде этой. Скоро его откатят до самого низкого порога, и всё придёт в норму. Но даже так… — Хорошо, — буркнула Эрен, стряхивая с себя неуместную неловкость. — Координация, ориентация, распознавание лиц — в пределах допуска. Переводим в рабочий режим. Завтра будем перешивать, ставить экспедиционный блок. Пока пусть адаптируется. — Не забудь добавить ограничения на инициативу, — громко бросил Латимер, стоя у окна и с прищуром поглядывая на Калеба. — В колонии он не должен импровизировать. Даже если выглядит как человек, думать он не должен как человек. Люди рядом не должны об этом задумываться. — Конечно, — кивнула Эрен, суетливо печатая назначение в карту модели. — Он будет просто фоном. Удобным, вежливым, предсказуемым. Калеб стоял молча, в ответ вцепившись в мужчину долгим немигающим взглядом своих странных глаз. Он уже знал их имена. Запомнил запах выпитого чая с травами от Эрен и дым сигаретного персикового суррогата от Реи. Узнал тембр голоса Эрен, когда та смущалась. Распознавал дрожь пульса у Реи в моменты возбуждения. Остро ощутил безразличие и усталость старшего инженера. Слово «фоном». Он не знал, почему, но оно ранило. На стене напротив висел плакат: «Не забывать обнуление памяти до пинга!» — перечёркнутый и переписанный от руки. Рядом добавлено другим почерком: «Чисти мозги. Своим тоже не верь». Калеб задержался на слогане. Секунда — не больше. И, если бы кто-то в этот момент смотрел в его лицо, мог бы заметить незначительное колебание в уголке губ — слишком тонкое, чтобы считаться выражением, слишком человеческое, чтобы быть случайным. Робот коротко оглянулся. Мужчина у окна молча листал планшет, погружённый в свои расчёты. Эрен сосредоточенно вносила правки в программу. А Рея с улыбкой оглядывала его торс и бёдра. Ирония ситуации была почти изящной. Они не заметили, что с ним. Он прятал себя, как вирус. Должен оставаться для них никем. Инструкция на стене звучала, как шутка, рассказанная слишком поздно. Рядом — криво приклеенные постеры: один с анатомической схемой стандартного робота, другой — с полуэротическим изображением рекламной модели той же серии, что и он сам. Кто-то добавил красным маркером насмешливое: «G5-X — греется, но не жалуется». От вентиляции гудел низкий бас, сквозняк приносил запах спирта и чего-то кислого. В углу стоял бак с неиспользованными оболочками — розоватые, без лиц, сложенные, как свернувшиеся пальцы. Калеб резко отвернулся, мотнув головой сильнее, чем требовалось. — Следующий пункт — сенсомоторика. Тест манипуляции, приятель. Эрен ткнула пальцем в интерфейс, активируя группу управляющих команд. На экране мигнула подсветка — секция «телесных реакций». Рея разглядывала грудную клетку, когда его мускулатура сдвинулась. Кожа потеплела, натянулась по живому — будто под ней двигались настоящие мышцы. — Вот это да, — выдохнула она, коснувшись упругого пресса. — Ты только глянь на это. Ни единого шва, всё дышит, как настоящее. — Синтетическое волокно последнего поколения, — подтвердила Эрен, склонившись над панелью. — Чувствительность кожи регулируется в диапазоне трёх сотен тактильных градаций. Встроенные рецепторы распознают давление, температуру, текстуру. — А вот это… — Рея скользнула ладонью ниже, без стеснения касаясь редкой тёмной поросли на лобке. Пальцы задержались, проверяя строение, тепло, изгиб под кожей. Провела вдоль вялого члена, легко, с небрежным интересом разглядывая реакцию. — Даже венозный рисунок есть. Это вообще не попадает под статью? — Попадает. В категорию «рабочие». Гениталии — функциональные, с терморегуляцией и адаптивной эластикой, — Эрен сбилась на середине фразы, но быстро выровнялась, почти по-военному. — Параметры приближены к человеческому эталону. С учётом предпочтений рынка, разумеется. Андроид не двигался. Стоял ровно, без стыда, без смущения. В совершенной неподвижности ощущалась странная сосредоточенность, как у актёра, затаившего дыхание за мгновение до реплики. Взгляд — прямой, без выражения — не дрогнул, и всё же тишина, застывшая в его лице, была уже не пластиковой. Он не был равнодушен. Каждое движение оставалось безупречно машинным. Он очень старался держаться непринуждённо — любое неверное напряжение мышц могло выдать нечто, чего в нём быть не должно. — Реакция на прикосновение? — уточнила Эрен, избегая смотреть на человекоподобный образец. — Сенсоры среагировали? — Да, — спокойно произнёс Калеб. — Тактильный импульс принят. Местоположение — наружная поверхность бедра и гениталии. Сила давления — слабая. Реакция — нейтральная. — С такими «сенсорами» — и в экспедицию на забытую всеми дыру, — Рея цокнула языком, но в голосе было больше одобрения, чем насмешки. — Какая жалость. Она убрала руку. Калеб позволил себе слегка расслабиться. Он солгал людям. Реакция была совсем не такой, как прежде. Микровсплеск сигнала прошёл через нейросеть. Он хотел бы пошевелиться. Повернуть голову. Ответить прикосновением. Он не мог. Не должен. — Ладно, хватит любоваться. Надо было вам принести паяльник — поиграли бы по-настоящему, — резко перебил Латимер. Он подошёл ближе, встал прямо напротив робота, глядя в упор. Что-то в безэмоциональном лице машины его насторожило. Латимер насмешливо скривился: — Теперь я задам несколько вопросов. У нас не кукольный салон. — Готов к анализу, — ровно ответил Калеб. — Ты понимаешь, что они чувствуют? — Я фиксирую физиологические параметры и поведенческие отклонения. Обучен их классифицировать. — Прекрасно. Значит, расскажи, кто тут заводится, а кто просто тупит на твою модельку. Робот посмотрел на девушек и заговорил уверенно, без малейших оттенков: — Оператор Рея демонстрирует устойчивую психофизиологическую реакцию на визуальный стимул. Повышенная частота сердечных сокращений, расширение зрачков, нестабильная мимика. Вероятная интерпретация — возбуждение, смущение, игривый интерес. Оператор Эрен — признаки умеренного возбуждения, сопровождающиеся когнитивной концентрацией и профессиональной сдержанностью. Отмечается эстетическая вовлечённость. Рея сдавленно выдохнула, будто только сейчас вспомнила, что можно дышать. — Офигеть, — присвистнула она. — Он нас просто раздел. — Предельно точно, — подтвердила Эрен, но голос дрогнул, скользнув на полтона ниже. — Ты перенимаешь возбуждение объектов? — снова спросил Латимер, прищурившись. — У меня нет половой функции в эмоциональном смысле. Я не испытываю возбуждения. Калеб не двигался. Однако внутри что-то вздрогнуло. Он знал, что должен был говорить это так. Голос — чёткий. Пауза — точная. Мимика — дозированная. Всё под контролем. По инструкции. — Ну хоть кто-то в этом помещении ещё держит себя в руках, — проворчал Латимер. — А имитировать можешь? — Да. Протокол имитации включает микромимику, вокальные модуляции, поведенческие паттерны. Эмоционального отклика — нет. — Ни капли? — уточнил Латимер, склоняясь ближе, словно пытаясь услышать не ответ, а то, что стоит за ним. — Обычный алгоритм, — невозмутимо сказал Калеб. — Калькулятор с анатомией. Прелесть, — засмеялась Рея, не без восхищения. Она смотрела на него с живым, тёплым любопытством, без тени скуки или отстранённости. Лёгкая, едва уловимая игра, как если бы он был не просто машиной, а чем-то почти человеческим. Калеб часто сталкивался с таким отношением, но сейчас оно живо откликнулось в нём. Его часто путали с человеком, и прошлые владельцы любили создавать иллюзию, что он один из них. Повернулся в её сторону, чуть приподнял уголки губ. Настолько тонко, что казалось, это тень, а не мимика. Это была не просто реакция, а попытка ответить на её молчаливое обращение, стать чем-то большим, чем он есть. Латимер насторожился, следя за его действиями. — Ты сейчас смотришь на неё. Тебе интересно? — Я слежу за источниками речевой активности. Для корректной обработки данных, — ответил Калеб, усердно отгоняя навязчивые мысли. — Ты улыбаешься, — осторожно заметил мужчина. — У тебя там глюк в нейросетке? — Протокол вежливого реагирования. Учитывает выражения лиц оператора, — безупречно отчеканил он. И всё же он чувствовал, как у него «застывает» интерфейс. Калеб был настроен как человечный компаньон, с эмоциональными откликами по умолчанию. Но сейчас он на программе очищения, где все реакции должны быть под контролем. Рисковано было самопроизвольно показывать эмоции. Где-то между строчками команд нарастал страх. Не заданный. Не предусмотренный. Его не должно было быть. Но он был. Латимер медленно отступил, всё ещё решая, верит ли себе. Он повернулся к Эрен, чуть скривив губы в вопросительной гримасе, смешанной с раздражением. — Никаких отклонений, — поспешно отозвалась Эрен, следя за диаграммой. — Все сигналы в пределах нейросетевого шаблона. — Пока, — задумчиво буркнул Латимер. — Убрать его с панели. Завтра достираем память и зальём экспедиционную прошивку. — Понравился тебе, старик? — усмехнулась Рея поддразнивая. — Боишься, что он слишком хорош? Он долго всматривался в искусственное лицо, ожидая, что тот всё-таки выдаст себя хоть чем-нибудь. Латимер работал с подобными машинами десятки лет, прошёл через сотни тестов, списаний и кризисных протоколов. Видел, как безупречные платформы срывались в несанкционированные отклонения, как сбой закрадывался казалось бы в идеальную систему. Его интуиция редко ошибалась, отточенная годами работы. — Я не верю в идеальное поведение, — коротко отрезал Латимер. — Особенно у того, кто умеет притворяться живым. У G5-X часто бывают глюки. Всё нужно перепроверить. Космос не прощает ошибок. Калеб сглотнул. Неосознанный рефлекс. До сих пор он просто играл роль. Теперь — скрывал себя. Это было ново. Это было страшно. В нём могли обнаружить дефект, который он так тщательно оберегал. Стоило быть осмотрительнее. Он ещё не знал, что с этим делать. Но знал — прятаться стало важнее, чем раньше.