Починка

      Вот и закончился тяжелый день.       Невыносимо тяжелый.       Правда, для него это был не день, а всё тот же непрекращающийся поток событий, уже пять лет длящийся и испытывающий его нервную систему. Голова болела нещадно, раскалывалась – до той степени, что начинало слегка подташнивать, а ком в горле вот-вот грозился вырваться наружу вместе с скудным завтраком. Рикс держался стойко настолько, насколько мог – а в его состоянии это было... чуть лучше, чем безбожно хуево.       Он перестал отслеживать, когда начинался новый день и заканчивался старый. Часто моргал, пытаясь сбросить наваждение и стискивающие голову тиски, но это совсем не помогало. Со здоровым сном они, кажется, не виделись ещё с прошлой жизни, поэтому помочь ему могло только одно: либо долгожданное свидание с Морфеем, либо смерть. Светило ему, тоже, пока абсолютное ничего.       Он чувствовал кожей пар из терм ещё до того, как успел до туда дойти. Он не заходил в комнату по пути – у него совсем не было одежды или даже полотенец и, по факту, это было ахуеть как опрометчиво. Но его мозг был не способен ни на аналитические, ни на стратегические, ни на теоретические размышления. Его мозг вообще ни на что не был настроен: он был раздавленной под прессом обязанностей и тяжелой рутины жижой, которая собиралась в кучу по воле божьей, не иначе.       По пути в термы он встречается с размытым пятном. Потому что его взгляд ни на чем не фокусируется первые десять секунд, прежде чем таки распознать знакомые черты лица. Был бы он на поле боя – уже бы удобрял своей тушкой почву. Надо что-то с этим делать.       Хотч присвистывает:       — Выглядишь хреново, — он склоняет голову в бок, донельзя просто констатируя факт. Хотя не то, чтобы сам он выглядит сильно лучше, — устал?       Рикс не может распознать ни интонации, ни тона. Просто вяло выдыхает:       — Безбожно, — он прерывается на зевок, морщась, когда из-за этого боль только сильнее расплывается по вискам, — я сейчас прямо здесь и помру.       Хотч вяло смеётся – он тоже выглядит страшно уставшим и вымотанным, и на секунду Рикс серьёзно задумывается о том, что с этим реально надо что-то делать. Так никуда не годится. Следующим же утром он наведается к совету и хорошенько поставит им мозги на место – нечего людей гонять без передыху. А то так и гонять будет некого.       А сколько сейчас, собственно, времени?..       — Надеюсь, тебя не будет стеснять моя худо-бедная компания, — вяло, саркастично бросает Остер, точно зная, что, насколько сильно он не уважал бы друга, он скорее сдохнет, чем пойдёт спать весь в грязи и поту.       — О нет, — Хотч ехидно усмехается, — сочту за честь, капитан.       Хотч вырывается вперёд, отрываясь от еле-еле перебиравшего ногами Рикса.       — Если дойдёшь, — бросает напоследок через плечо, скрываясь где-то за поворотом, оставляя друга в коридоре в полном одиночестве.       Голова начинала болеть сильнее.

***

      Стянуть с себя одежду казалось не то, что заданием со звездочкой, а ебучим испытанием на смерть. Он кое-как избавляется от тряпок, боясь лишний раз шевельнуться и делая короткий перерыв, потому что становится реально плохо. Кажется, это мигрень. Этого ему ещё не хватало.       Он слышит краем уха какие-то звуки, а после, взглядом наткнувшись на знакомые очертания, идентифицирует их как Хотча. Тот уже успел избавиться от мозолящих тряпок и укутаться полотенцем.       Рикс не осматривает его долго, лишь бедно пробежавшись взглядом по его фигуре, прежде чем вернуться к своему непосильному испытанию.       — Гляди, — Хотч протягивает ему какую-то банку, но на попытки догадаться, что это такое, сил нет совсем, — масло. Нужно?       Рикс молчит. Не потому, что думает, а потому, что думать в общем-то нет энергии.       — Не знаю, — Хотч красноречиво выгибает бровь. Ожидает какого-то продолжения, кажется, но, заметив пустой взгляд, тяжело выдыхает.       — Ну и помотали они тебя, — он хлопает друга по спине, — поломали нашего Рикса. Ну и как тебя чинить теперь, а?       Это было своеобразной игрой. Кто-то из них обязательно, хотя бы раз в неделю, приходил вусмерть уставший и заебанный, а второй сетовал «поломали мне соседа, ну и что с ним делать, а?». Продолжение было опциональным – зависело от сил, настроения и задания, дня недели, погоды. Вообще от чего угодно, в общем-то, зависело.       Сегодня сил у Рикса не было совсем, настроение в говно, суть задания он даже и не вспомнит, на улице вторник(кажется?) и в Сионуме внезапное похолодание. В общем, дела откровенно так себе.       — Утилизируйте, — они выходят к термам. Рикс снимает с себя полотенце без задней мысли, потому что он, вообще-то, заебался, и у него нет сил даже стесняться, — эксплуатации больше не подлежит.       Он опускается в воду, чувствуя, как на голову накатывает целое цунами из тяжелых мыслей и чувств. Даже головная боль слегка отступает.       Хотч спустя какое-то время – бог знает, чем он там занимался, – залезает к нему, но садится едва-ли не напротив. Разве что чуть ближе к боку, достаточно, чтобы оставить между ними приличное расстояние – ему не хочется, чтобы на него в открытую глазели, и не хочется голышом сидеть плечом к плечу.       — Всё можно починить, — он пожимает плечами, и Рикс невольно цепляется взглядом за стык у плеча и груди. Огрубевшая кожа сталкивается с холодным металом: резко и грубо. Благо, Хотч смотрит куда-то в сторону, и оттого этого мимолетного внимания к своей персоне не замечает, — давай подумаем.       Рикс сползает ниже, опускаясь в воду по плечи, хмуро сводя брови к переносице. Хотч усмехается – до того парень выглядит смешно, с максимально злым и заебанным выражением лица плавая в воде.       — Голова у меня болит, — тихо бубнит Остер, так и не прийдя, видимо, ни к какому выводу, — в сон клонит...       Он просто моргает, но открыть глаза обратно оказывается невероятно сложно.       — Уснешь тут – я тебя тут оставлю, — невинно бросает друг, отмахиваясь от хмурого «ну спасибо», — сходи в медпункт потом. Заодно снотворного выпроси.       Рикс отрицательно качает головой, позабыв о головной боли. Как хорошо, что она успевает ему о себе напомнить в тот же момент.       — Ноги сломаются.       — О, — Хотч вскидывает брови, — ну, мы же не будем тебя доламывать? Я схожу, так уж и быть, по доброте душевной.       Он переводит взгляд, встречаясь с разноцветными глазами, и почему-то его одновременно и смущает, и совершенно устраивает тот факт, насколько проницательно Хотч смотрит. Радужка кибернетического глаза светится тем же голубым. Хотч сканирует, но сканирует по человечески.       Взгляд скользит ниже, на плечи. По шву, шраму, еле заметному, на стыке кожи и техники, по механической руке, которой тот опирается об твердую поверхность. Потом, почему-то, скользит к груди: левый её кусок совсем немного, но тоже пестрит механизмами.       — Почему, — Рикс лениво показывает пальцем на чужую грудь, — тут тоже?       Хотч опускает взгляд на себя, словно забыв, как он выглядит. И на мгновение Рикс даже думает, что это хорошо. Что Хотч об этом не задумывается.       Плохо то, что он ему об этом напомнил.       Хотч что-то скомканно бубнит, неловко отмахиваясь. Но то-ли из-за такой же усталости, не оставляющей сил на оборону, то-ли доверившись, негромко отвечает:       — Ожог, — он морщится. Больше ничего не говорит. Почти ничего, — наверное, лучше с ожогом, чем с этой херней.       Он горько усмехается, опуская механическую руку в воду. Рассматривает её сквозь легкие колыхания воды, неуверенно сжимая руку в кулак и разжимая.       — Опять ты заладил, — Рикс выпаливает, не подумав: устал, заебался, набегался. Хотч усмехается.       — Уж извини, — и Рикс практически физически видит, как Хотч ощетинивается. Пусть и без привычной агрессии, сочащейся из этого слова, но становится собраннее и по привычному ехиднее. Риксу, почему-то, становится от этого неприятно, — психолог-Рикс сегодня не в духе, а?       — Даже не пытайся закрыться от меня, придурок, — Рикс беззлобно толкает его в плечо: легонько, едва-ли достаточно для того, чтобы Хотч хотя бы дёрнулся, — ты же сам осознаешь, что это не так. Для чего ты препираешься? Для галочки?       Хотч хмурится, но хмурится задумчиво и серьёзно. Видеть его таким сейчас почему-то приятнее, чем вновь натянуто хитрым и ехидным.       Весёлым его язык назвать не поворачивается.       — Ты же знаешь, что ты великолепен, Хотч, — он тяжело вздыхает, махая рукой — будто бы от того, что тебе от груди пару сантиметров отрезали, ты стал хуже.       — От руки и глаза, Рикс.       — Да хоть от задницы, — Хотч качает головой, горько усмехаясь. Ну кто, если не Рикс, умеет так агрессивно заботиться?       — Если тебя так интересует моя задница, то так и скажи, — Рикс устало закатывает глаза, но Хотч так и не находит в них искреннего раздражения – только смирение и какое-то странное тепло.       — Твой девственный ум ещё не готов к такому.       — А вот это, — Хотч красноречиво показывает на него пальцем, — камень в мой огород.       Остер глубоко вздыхает, и они на какое-то время замолкают. Отошедшая чудным образом головная боль начинает тихо-медленно – ха, шутка, – стремительно возвращаться, ударяя по вискам с новой силой. И Хотч это чудным образом замечает, не дав ни себе, ни ему времени понять, что из этого разговора вообще нужно было вынести.       — Так, и как тебя починить, чертяка? — Рикс поднимает взгляд, встречаясь в очередной раз с ним глазами, — мне поломанная кукла в соседах не нужна. На тебя смотришь и плакать хочется.       Он вновь бросает взгляд на роботизированную руку, блестящие у груди детали. Где-то там, за грудной клеткой, бьётся его сердце. Настоящее. Человеческое.       Имеет ли тогда значение, из чего сделана его рука? Или глаз? Или часть лица?       — Можно? — он поднимает глаза снова, но на сей раз взгляд у Хотча абсолютно нечитаемый.       Он осматривает его, словно взглядом пытаясь прощупать. Найти какой-то подвох, которого в помине не было. Найти причину отказать, зная, что отказывать ему не очень-то хочется.       Хотч кивает, внимательно наблюдая за его движениями. Риксу кажется, словно он сует голову в пасть льву – настолько внимательным и сосредоточенным кажется его взгляд. И всё равно он протягивает руку, не успев даже и понять, когда они оказались так близко друг к другу – на расстоянии чуть меньшем, чем вытянутой руки. Он прикасается большим пальцем к тому же стыку, ощущая слегка грубоватую кожу и нагревшийся в горячих водах метал одновременно. Его, почему-то, ведёт – потому что кожа у Хотча тоже горячая, тоже нагревшаяся, и внезапно Рикс думает о том, что единственная между ними разница – это в текстуре. Хотч одинаковый: просто одна его часть слегка шероховатая, неидеальная, а другая срисованная с чертежей. Но они одинаково теплые, одинаково привычные, одинаково его. Нет, Рикс не думает об этом внезапно. Это кажется самым что ни на есть естественным.       Он проводит пальцем ниже, ближе к ребрам, но там метал заканчивается, вытесняемый кожей, плавно переходит на спину. Тогда он следует выше, доходя до плеча, не желая переходить ни на кожу, ни на механику. Ему хочется быть ровно между, чувствовать оба сразу. Потому что Хотч – оба сразу, а не одно из двух. И он хочет чувствовать не его прошлого или будущего, а его настоящего.       Он поднимает взгляд выше, и ничего не происходит. У Хотча не по канону романов: не розовые щеки, не смущенно поджатые губы, не бегающий взгляд. У Хотча полные доверия и легкого страха глаза, смотрящие на него в упор, в которых Рикс видит собственное отражение. Этот момент ощущается по странному правильно.       Рикс льнет ближе, глубоко вздыхая, упираясь лбом в чужой. Прикрывает глаза, не убирая руку с его плеча. Ему не страшно. Ему не страшно, что Хотч оттолкнет, что поймёт неправильно, что зардеется и убежит. Потому что Хотч совсем не такой – и потому что в этом мире нет никого, кто знает и понимает его лучше, чем он.       Он слышит, как друг негромко усмехается. Чувствует легкий напор в ответ, обозначающий, что Хотч упирается лбом в него тоже, и на душе становится спокойно. Это правильно. Для Рикса это безумно правильно.       — Починился? — Рикс открывает глаза, видя его непозволительно близко. Видит еле заметные морщины на его лице, видит ресницы его глаз(зачем их вообще сделали кибернетическому глазу, а?) и чувствует его беззлобную ухмылку.       Рикс на мгновение думает о том, что даже будь они в одежде – он бы всё равно чувствовал себя сейчас абсолютно голым. Жаль, что он не может читать мысли: узнать, что Хотч думает абсолютно то же самое.       — Да, — выдыхает, снова закрывая глаза. Медленно, словно нехотя отстраняется, накрывая ладонью чужую грудь. Чувствуя, как размеренно стучит его сердце. Видя, как Хотч хитро улыбается, но замечая в его глазах теплый блеск, — починился.       Его сердце стучит точно так же – размеренно и спокойно.       И он внезапно чувствует себя отдохнувшим.