Я лучше буду чем угодно, чем твоим всем

Дождь хлестал по окнам, превращая ночной город за стеклом в размытое полотно из дрожащих огней. Каждая капля, разбивающаяся о подоконник, звучала как выстрел — отрывисто, безжалостно. В квартире пахло дешевым виски, сигаретным пеплом и чем-то еще — чем-то затхлым, прогорклым, как их отношения за последние месяцы. Нам Гю стоял спиной к комнате, пальцы судорожно сжимали хрустальный стакан, в котором плескался остаток янтарной жидкости. Он всматривался в свое отражение в темном окне — бледное, изможденное, с тенью синяков под глазами. За его спиной раздался скрип половиц. — Ты все еще здесь. Голос Чхве Су Бонга прозвучал из темноты, низкий и хриплый, словно пропущенный через сигаретный дым и слишком много виски. Обычно он говорил с той уверенностью, от которой дрожали даже самые дерзкие, но сейчас в его интонации проскальзывало что-то неуловимое — то ли усталость, то ли напряжение, которое он не мог скрыть. Гю не обернулся.Он стоял у окна, сжимая в руке стакан, в котором давно уже не осталось ничего, кроме капель, стекающих по стенкам. Его отражение в стекле было размытым, искаженным — бледное лицо, тени под глазами, губы, сжатые в тонкую линию. — А куда мне идти? — он выдавил из себя горькую усмешку. — Ты же позаботился, чтобы у меня не осталось никого, кроме тебя. Тишина повисла между ними, густая, как смог. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые, будто Су Бонг шёл не по полу, а по его нервам. Каждый звук заставлял кожу Гю покрываться мурашками, каждый шаг сжимал воздух в комнате, пока тот не стал таким плотным, что дышать стало почти невозможно. — Ты опять пьешь. Горячее дыхание обожгло его шею, а следом — пальцы, впивающиеся в плечо, слишком сильно, слишком властно. Гю знал, что завтра на этом месте останутся синяки, тёмные, как воспоминания, от которых он не мог избавиться. — Отстань. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но Су Бонг был быстрее. Его руки — сильные, привыкшие ломать сопротивление — сомкнулись на запястьях Гю, прижимая его к холодному стеклу. Спина вжалась в поверхность, лёд просочился сквозь тонкую ткань рубашки, но это было ничто по сравнению с жаром, исходящим от тела за его спиной. — Ты знаешь, я ненавижу, когда ты так со мной разговариваешь. Гю засмеялся — коротко, резко, почти истерично. В этом смехе было что-то дикое, неконтролируемое, как последний выдох перед падением. — А что ты любишь? — он повернул голову, чтобы встретиться с его взглядом, и в его глазах горело что-то опасное. — Когда я молчу? Когда делаю вид, что не замечаю, как ты смотришь на других? — Пауза. Губы дрогнули. — Или когда ты нагло и открыто мне изменяешь? Су Бонг замер, сузив глаза. Его пальцы непроизвольно сжали запястья Гю сильнее, оставляя на бледной коже багровые отпечатки. В темноте комнаты зрачки его расширились, превратив глаза в два черных бездонных колодца. — О чем ты? — в его голосе уже не было прежней уверенности. — Не притворяйся! — Гю рванулся, с силой оттолкнув его. Стакан выскользнул из пальцев и разбился о пол, осколки разлетелись по комнате, сверкая в полумраке, как слезы. — Я видел тебя с ним. Вчера. Возле того проклятого бара. Ты даже не пытался скрываться. Тишина повисла между ними, густая и неподвижная, как воздух перед казнью. Та тишина, когда палач уже поднял топор, а приговорённый замер, чувствуя холод металла на своей коже. Когда каждый вздох отдаётся в ушах гулким эхом, а сердце бьётся так громко, что кажется - его слышат все вокруг. Су Бонг медленно выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Потом он рассмеялся. Грубо. Глухо. Как будто где-то внутри него разорвалась граната, и этот смех осколками впивался в Гю. — Это ничего не значит. — Вранье! Гю бросился на него, как дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Его кулак врезался в живот Су Бонга – твердый, как камень, знакомый до боли. Второй удар пришелся в челюсть, и Гю почувствовал, как зубы вонзились в его костяшки, как теплая кровь тут же наполнила его рот. Но Су Бонг даже не пошатнулся. Он только фыркнул, будто это была какая-то жалкая игра, и ответил. Быстро. Жестоко. Его кулак врезался в ребра Гю с таким звуком, будто ломались ветки. Боль. Острая, жгучая, вырывающая воздух из легких. Гю согнулся, но не упал – потому что Су Бонг уже вцепился в его волосы, дернул, заставив запрокинуть голову. Их лица в сантиметрах. Дыхание смешалось – спиртное, кровь, ярость. — Я больше не буду, Танос. — Гю выплюнул слова, как яд. — Не буду твоей вещью. Твоим всем, которое ты меняешь, когда тебе вздумается. — А кем ты будешь? Никем? Никому не нужным? — Лучше никем, чем твоим. Су Бонг не ответил. Он просто притянул его ближе. Слишком близко. Его губы скользнули по уху Гю, горячие, влажные, и он прошептал: — Но ведь ты уже мой. И в этом шепоте было столько власти, что Гю задрожал. Не от страха. А от ненависти. От того, что даже сейчас, даже после всего, его тело помнило. Су Бонг двинулся резко, с хищной грацией — один мощный толчок, и Гю с глухим стуком ударился спиной о жесткий подлокотник дивана. Острая боль пронзила позвоночник, рассыпалась горячими искрами по нервным окончаниям, но он лишь стиснул зубы, не издав ни звука. Сквозь пелену адреналина он видел, как пальцы Су Бонга — эти длинные, сильные пальцы, знавшие его тело лучше, чем он сам — расстегивают ремень с почти церемониальной медлительностью. Металлическая пряжка звякнула, кожаный ремень соскользнул с бедер с шелестом, похожим на змеиное шипение. В глазах Су Бонга разгорался тот самый огонь — знакомый, проклятый, сводивший с ума. Не желание. Не страсть. Право собственности. Гю видел это выражение сотни раз: на арене, когда тот добивал противника; в постели, когда впивался в него так, будто хотел оставить шрамы на костях. — Ты все равно не уйдешь, — голос Су Бонга был низким, хриплым. Он навис над Гю, заполняя собой все пространство, весь воздух, весь мир. И самое ужасное — тело Гю действительно предавало его. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Кожа горела — каждый нервный узел кричал, требуя прикосновений, которых он так боялся. А между ног — предательское напряжение, пульсирующее, невыносимое, сводящее с ума. — Я ненавижу тебя, — прошипел Гю, но даже ему голос звучал фальшиво: сдавленным, дрожащим, пропитанным тем самым вожделением, которое он так отчаянно пытался отрицать. Су Бонг только усмехнулся — уверенно, нагло, как будто читал его мысли. — Ври еще, — бросил он, прежде чем их губы столкнулись в яростном поединке. Их губы встретились в яростном столкновении — не поцелуй, а битва, где каждый впивался зубами в плоть другого, словно пытаясь вырвать кусок ненависти, смешанной с неистребимым влечением. Гю вцепился пальцами в спину Су Бонга, его ногти оставляли кровавые дорожки на загорелой коже, а в ответ чувствовал, как те самые сильные пальцы, что так часто приносили ему боль, теперь впиваются в его бёдра с такой силой, что завтра там останутся фиолетовые отметины. Одежда рвалась с треском — пуговицы, отлетая, звонко ударялись о пол, обнажая переплетение шрамов и натянутых мышц. Их дыхание превратилось в хриплые всхлипы, смешанные с ругательствами и стонами. Гю чувствовал, как его тело предательски отвечает на каждое прикосновение, каждая клетка помнила эту боль, этот яд, эту неистовую химию между ними. Когда Су Бонг вошёл в него без предупреждения, Гю издал сдавленный крик — острый спазм боли тут же смешался с запретным наслаждением. Его ногти впились в плечи партнёра глубже, оставляя новые кровавые следы, а губы сами потянулись к влажному солоноватому плечу, чтобы впиться зубами в напряжённую мышцу. — Ненавижу… — выдохнул он, но его бёдра сами потянулись навстречу, тело, наученное годами этой порочной связи, уже двигалось в знакомом ритме. — Ненавижу, что ты… что я… Су Бонг прервал его жёстким толчком, заставив проглотить слова, превратив их в стон. —Ври себе дальше, — прошептал он, обжигая губами его шею. — Ты всегда был и будешь моим. Даже когда ненавидел. Гю закрыл глаза. Нет. Его пальцы нащупали на журнальном столике то, что он искал — холодное лезвие ножа для фруктов, оставленное там с вечера. — Я лучше буду чем угодно… Лезвие вошло в бок Су Бонга с мокрым хлюпающим звуком. — …чем твоим всем. Су Бонг замер. Его глаза расширились, губы дрогнули. — Ты… Кровь сочилась между его пальцев, капала на пол, смешиваясь с разлитым виски. Алый ручей растекался по деревянным доскам, впитываясь в щели между ними, оставляя после себя темные, почти черные пятна. Каждая капля падала с глухим стуком, нарушая тяжелую тишину комнаты. Су Бонг медленно опустился на колени, глаза расширенные, полные непонимания. Его пальцы дрожали, когда он попытался прижать ладонь к ране, но кровь продолжала сочиться сквозь них, теплая и липкая. — Ты… — его голос сорвался на хрип, губы искривились в гримасе боли. Гю стоял над ним, дрожащими руками сжимая окровавленный нож. Его дыхание было прерывистым, грудь вздымалась, сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. — Я предупреждал, — прошептал он, и его голос звучал чужим, словно это говорил не он, а кто-то другой. Су Бонг попытался встать, но ноги подкосились, и он рухнул на пол, ударившись плечом о край журнального столика. Раздался звон разбитого стекла — упала бутылка, оставшаяся с вечера. — Ты… не уйдешь… — прохрипел он, и в его глазах, несмотря на боль, все еще горела та самая, знакомая Гю, наглая уверенность. Гю сжал зубы. — Я уже ушел. Он бросил нож на пол. Лезвие со звоном ударилось о дерево. Квартира была такой же, как и всегда — грязные стаканы на столе, пепельница, переполненная окурками, шторы, которые они так и не починили. Но теперь все это казалось чужим, как будто он смотрел на декорации к спектаклю, в котором больше не хотел играть. Он повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. — Гю! — позади раздался хриплый крик, потом стук падающего тела. — Ты… вернешься… Гю остановился у двери, рука уже лежала на ручке. Ничего не ответив и захлопнув за собой дверь, он ушел: от прошлого, от боли, от того, что когда-то называлось «любовью».