Осколки вечности

Тэхён очнулся от боли, которая раскалывала его голову, словно молот бился о виски. Он застонал, пытаясь открыть глаза, но веки казались свинцовыми, а свет, пробивавшийся сквозь них, был резким, почти ослепляющим. Всё тело горело, как будто через него пропустили электрический разряд, оставивший за собой дрожь и слабость. Он попытался пошевелиться, но руки не подчинились — холодный металл наручников впился в запястья, приковывая его к гладкой поверхности стола. Паника накатывала волной, но Тэхён заставил себя дышать глубже, пытаясь понять, где он и что происходит. — Проснулся? Голос Чонгука, низкий и насмешливый, прорезал тишину, как нож. Тэхён медленно повернул голову, морщась от нового всплеска боли. Комната, в которой он оказался, была чужой, холодной, залитой синим светом мигающих мониторов. Их экраны отображали графики, цифры, какие-то схемы, которые Тэхён не мог разобрать. Стены были увешаны картами, фотографиями, набросками — и среди них, к его ужасу, он заметил свои снимки. На одном он стоял у входа в тот самый храм, на другом — спал, не подозревая, что его снимают. Его лицо, его жизнь — всё это было разложено здесь, как на лабораторном столе. Чонгук сидел в углу, небрежно скрестив ноги. В его руке покачивался бокал с вином, тёмно-красная жидкость переливалась в свете мониторов, напоминая кровь. Он выглядел расслабленным, почти ленивым, но в его глазах горел тот же голод, что Тэхён заметил в храме. — Как самочувствие? — спросил Чонгук, его губы растянулись в улыбке, но в ней не было тепла. Тэхён попытался ответить, но горло пересохло, и из него вырвался только хриплый кашель. Он сглотнул, чувствуя, как язык прилипает к нёбу, и снова дёрнулся в наручниках, но металл только сильнее впился в кожу. — А, да, — Чонгук поднялся с кресла, ставя бокал на столик с лёгким звоном. — Я, кажется, переборщил с дозой. Прости, не рассчитал. Он подошёл ближе, и Тэхён невольно напрягся. Чонгук выглядел так же, как в храме — чёрный плащ, тёмные волосы, падающие на лоб, и эта аура, от которой воздух становился тяжелее. Но теперь в нём было что-то ещё — какая-то пугающая методичность, как у хищника, который знает, что добыча уже никуда не денется. — Но ты же знаешь, — продолжил Чонгук, наклоняясь к Тэхёну так близко, что тот почувствовал запах его одеколона — резкий, с нотами металла и дыма, — я всегда добиваюсь своего. Его пальцы коснулись обнажённой груди Тэхёна, скользнув по коже с обманчивой лёгкостью. Тэхён вздрогнул, чувствуя, как мурашки бегут по телу, но это не было похоже на тепло. Это было холодно, расчетливо, как будто Чонгук изучал его, а не касался. — Ты мог бы просто согласиться, — сказал Чонгук, и его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Сделал бы всё проще. Для нас обоих. Тэхён стиснул зубы, дёрнувшись в наручниках так сильно, что металл звякнул, оставляя красные следы на коже. — Отпусти меня, — выдавил он, его голос был слабым, но в нём всё ещё горела искра сопротивления. Чонгук улыбнулся — холодно, почти снисходительно. — Нет. Он наклонился ещё ближе, и его губы коснулись шеи Тэхёна — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого тот невольно затаил дыхание. Но в этом не было нежности, только угроза, замаскированная под ласку. Тэхён зажмурился, пытаясь отстраниться, но наручники держали его крепко, а стол под ним был холодным и неподатливым, как могильная плита. — Ты будешь моим, — прошептал Чонгук, и его голос был похож на змеиный шёпот — мягкий, но ядовитый. Его руки скользнули ниже, срывая остатки одежды с Тэхёна с такой лёгкостью, будто она была сделана из бумаги. Ткань рвалась с тихим треском, обнажая кожу, и Тэхён почувствовал, как холод комнаты обжигает его, смешиваясь с жаром стыда и страха. Он попытался сжать ноги, закрыться, но Чонгук был быстрее. Его пальцы, сильные и безжалостные, раздвинули бёдра Тэхёна, и тот задохнулся от внезапной боли, когда Чонгук вошёл в него одним резким движением, без подготовки, без предупреждения. Боль была ослепляющей, разрывающей, как будто его тело разломили пополам. Тэхён закричал, его голос сорвался на хрип, но Чонгук не остановился. Его зубы впились в шею Тэхёна, оставляя красные следы, которые тут же наливались кровью. Каждый укус был словно метка, каждый толчок — наказание. Тэхён дёргался на столе, но наручники держали его, а Чонгук двигался с методичной жестокостью, вбивая себя глубже, будто хотел не просто взять, а сломать. — Чонгук… пожалуйста… — выдавил Тэхён, его голос дрожал, но в ответ услышал только смех — низкий, почти звериный. — Тише, — прошипел Чонгук, его дыхание обжигало кожу. — Ты же не хочешь, чтобы я разозлился. Он схватил Тэхёна за волосы, заставляя его выгнуться, и ускорил ритм. Каждый толчок был как удар, каждый выдох Чонгука — как насмешка. Тэхён чувствовал, как его тело предаёт его, как боль смешивается с чем-то ещё, чего он не хотел признавать. Он закрыл глаза, пытаясь уйти в себя, но перед глазами вспыхивали образы — другие, старые, из времени, которое казалось теперь сном. Их первый раз. Это было так давно, что воспоминания казались выцветшими, как старые фотографии. Тогда всё было иначе. Тогда Чонгук смотрел на него с теплом, с чем-то, что Тэхён наивно принимал за любовь. Они лежали на мягкой траве под звёздным небом, и их дыхание смешивалось, когда Чонгук целовал его — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Его руки были нежными, его губы — тёплыми, и каждый его жест был вопросом, а не приказом. Тэхён помнил, как их тела двигались в унисон, как Чонгук шептал его имя, как их тепло сливалось, создавая что-то большее, чем они сами. Тогда не было боли, только желание отдавать, делиться, растворяться друг в друге. А теперь… Теперь всё было искажено. Тэхён открыл глаза, и реальность ударила его с новой силой. Чонгук над ним был не тем человеком, которого он когда-то знал. Его движения были резкими, почти механическими, его глаза — пустыми, как у машины. Он вбивал себя в Тэхёна, и каждый толчок был словно удар молота, разбивающий остатки того, что когда-то связывало их. Тэхён чувствовал, как его тело разрывается, как кровь и пот смешиваются, как его собственные крики тонут в шуме крови в ушах. — Ты… сука… — выдохнул он, цепляясь за остатки гордости, но его голос был слабым, почти жалобным. Чонгук засмеялся, и этот звук был холоднее, чем сталь наручников. — А ты всё ещё можешь ругаться, — сказал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались губ Тэхёна. — Мне это нравится. Он ускорил темп, его пальцы впились в бёдра Тэхёна, оставляя синяки, которые будут болеть ещё долго. Тэхён стиснул зубы, но слёзы всё равно жгли глаза, и он ненавидел себя за эту слабость. Чонгук был неумолим, его движения становились всё более хаотичными, и Тэхён чувствовал, как тот приближается к финалу. Наконец, с низким рыком, Чонгук кончил внутрь, и жар этого момента был таким же болезненным, как всё остальное. Тэхён ждал, что Чонгук отстранится, но тот остался, тяжело дыша, его руки всё ещё сжимали бёдра Тэхёна. Затем он медленно выпрямился и взял осколок зеркала, лежавший на соседнем столе. Его поверхность слабо мерцала в синем свете, как будто ждала чего-то. — Спи, — сказал Чонгук, и его голос был странно мягким, почти ласковым. Тэхён хотел закричать, хотел бороться, но мир вокруг него вдруг распался. Свет померк, звуки растворились, и он провалился в пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни воспоминаний.

***

Тэхён открыл глаза. Он лежал в мягкой постели, укрытый тёплым одеялом. Комната была залита мягким утренним светом, лившимся сквозь шторы. Пахло кофе и свежей выпечкой, и этот запах был таким уютным, таким нормальным, что Тэхён на секунду замер, не веря своим ощущениям. — Доброе утро, — сказал Чонгук, сидя в кресле у окна. В его руках была чашка кофе, и он смотрел на Тэхёна с улыбкой — тёплой, почти нежной. Тэхён моргнул, пытаясь собрать мысли. Его тело ныло, но это была не та резкая боль, которую он помнил… или не помнил? Всё казалось размытым, как сон, который ускользает с первыми лучами солнца. — Что… что случилось? — спросил он, его голос был хриплым, но уже не таким слабым. Чонгук поставил чашку на столик и поднялся, подходя к кровати. — Ты плохо спал, — сказал он, садясь на край матраса. Его рука легла на плечо Тэхёна, и это прикосновение было таким мягким, таким успокаивающим, что Тэхён невольно расслабился. — Кошмары, наверное. Но теперь всё в порядке. Тэхён кивнул, хотя что-то в глубине его сознания шевельнулось, как тень. Он посмотрел на свои руки и заметил синяк на запястье — тёмный, с неровными краями, как будто кто-то сжимал его слишком сильно. — Откуда это? — спросил он, хмурясь. Чонгук взглянул на синяк, и его улыбка не дрогнула. — Ты упал, — сказал он, его пальцы скользнули по волосам Тэхёна, убирая прядь с его лба. — Ночью, наверное. Не волнуйся. Ты в безопасности. Тэхён хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он повернул голову и заметил зеркало в углу комнаты. Его поверхность была гладкой, но в одном месте, почти незаметно, виднелась трещина. Она была тонкой, как паутина, но Тэхён не мог отвести от неё взгляд. Он не помнил, откуда она взялась. Не помнил, почему его тело ноет, почему в груди поселилась странная пустота. Чонгук наклонился и поцеловал его в лоб, и этот жест был таким знакомым, таким тёплым, что Тэхён закрыл глаза, позволяя себе поверить, что всё действительно в порядке. Но где-то в глубине его сознания, за завесой забвения, пряталась правда — правда, которую он, возможно, никогда не вспомнит. Любовь, какой бы она ни была — мягкой и дарующей тепло или жестокой и разрывающей на части, — всегда побеждает. Она оставляет следы, даже если разум отказывается их видеть. Она связывает людей, даже если один из них давно перестал быть человеком. И Тэхён, засыпая под ласковый шёпот Чонгука, не знал, что его сердце уже принадлежит тому, кто однажды сломал его — и, возможно, сделает это снова.