Сперма-Бог и слюнопускатель — но парафразом

--- Pov - Tweak Tweek. ---       Кеннета как-то знатно отшибло. Да и меня, вроде, тоже. Сидели мы сначала в подворотне — было сыро, как внутри дохлого голубя. Откуда я знаю, как у него внутри? Чудилось иногда. А что мы хотели? Наверное, спрятаться от кредиторов, поваляться где-то, где тухло, или, там, заняться чем-то вроде связи через отверстие. Всё это одно и то же, когда башку разорвало. И вот, потом как-то резко удар — тупой, смачный, прям грохнули гнилым арбузом об бетон. А потом ещё. И ещё. Кажется, он узнал какого-то типа. Чувака, с которым мы как-то видели его суку. Они тогда смеялись же, он помогал ей носить какие-то пакеты с продуктами, а она так — ну, немного как шлюшка, — улыбалась губками. И мне ещё запомнилось, что тогда Кен сжал мне затылок, и что я чуть не поперхнулся водой изо рта. Сейчас он не сжимает мой затылок. Сейчас он сжимает его. Этого парня. То ли лицо, то ли горло. Я хрен пойму. У меня зрение плывёт, как жир в супе. Хотя даже так, выглядит это всё не очень круто. Нет, скорее жалко. Он вялый — кукла из ваты. Ну, бля, под кайфом от него навыков мастера боевых искусств как-то не стоит ожидать. Но всё равно непонятно — кто кого пиздит. Маккормик бьёт медленно, с промахами. Кажется, что больше падает, чем дерётся. Его так кулаками по стенке вдавливают, но он цепляется не хуже голодной крысы-матери. Хотя вместе детей только какая-то дырявая любовь к тупой бабе. Я бы встал — пошёл разнимать, включил своего Твика на тревоге, — но меня размазало, как размазывают сопли в школьной тетради. Просто сижу. С курткой. С его курткой. Мну её, как тряпку, тереблю рукав. Пытаюсь не пачкать, и вроде уютно. У меня ладони прям скользят, слипаются, как будто вату сладкую налепил. И это даже интереснее, чем слушать тупые оскорбления и пыхтеющие звуки Маккормика на метров десять правее. Так скучно. Как будто мы с курткой не драку смотрим, а мелодраму корейскую. Я не смотрел, это мать включала. Я сворачиваю Кеннину куртку в комок и прижимаю к лицу. И она..она уже оказалась влажная. Бля, я же не виноват. Я не замечаю, как начинаю слюнявить ткань, губами скользить по грязному, мокрому рукаву, как будто в нём что-то есть, как будто это даст ясность, или облегчение, или хотя бы вкус. Просто челюсть ноет, язык чужой, а во рту опять горечь, и надо хоть что-то сделать. Птиализм. Это слово звучит, как приговор. Но мне даже лень бороться. Всё равно Кенни потом выругается, вытрется и снова даст мне полежать на нём. Может, даже поцелует в макушку, чтобы я не сдох от тоски. Ткань шуршит под зубами. У него старая куртка. С молнией, которая уже не застёгивается. И с этим запахом — потом, табаком, потом снова потом, и ещё чем-то, отчего мне хочется просто свернуться калачиком и исчезнуть. Но я не исчезаю. Я греюсь. На ощупь. На его тошнотворный запах. Громкий звук — хруст. Не знаю, чей. Может, он сам себе что-то выбил. Может, дай бог, у парня зуб вылетел. Я поднимаю голову и вижу, как Кенни вяло машет рукой, а потом получает по скуле. Он как-то неестественно медленно отходит назад, как будто вода вместо крови. Я почти слышу слова его мышц: «ну нахуя, братан, мы же просто хотели потрахаться и послюнявить вонючий самосад». Парень орёт. Что-то о том, что с этой шлюхой с сифилисом он всё равно не хотел связываться. Кенни криво усмехается, и у него кровь между зубов. Ну, не в щербинке. Он плюёт красное на грязный асфальт. — Я не за неё, — бормочет. — Просто ты урод. Очень по-героически. Он опять падает. Парень отходит, плюёт тоже. Зубы. Круто, уже круто. Вроде победил. Хотя какая к черту победа, если ты в подворотне, с двумя дрыщами, один из которых пинает тебя со зрачками как подкопченные пуговицы? Кенни остаётся на земле. Шатается. Лицо — каша. Глаз прищурен, губа разбита. Он выдыхает, прям пёс в жару. А потом встает, и шумно идёт ко мне. Нет, к куртке. — Отдай, — хрипит. — Не грызи мою ёбаную одежду, Твик. Я не двигаюсь. Только обнимаю её крепче, прижимая к щеке. — Она вкусная, — бормочу. — ты был далековато, чтобы напрямую тебя сосать. Он улыбается. Или это просто судорога. Садится рядом. Обнимает. Я не протестую. Его рука тяжёлая, пахнет металлом и дешёвым снотворным. — Ты видел, как он испугался? — шепчет мне в ухо. — Я видел, как ты получил в челюсть. — языком провожу по особо влажным местам куртки. Он щурится, но всё ещё с улыбкой: — Всё ради искусства. — — Чего? — — Ненависти, Твик. Это была живопись ненависти. — Не знаю, наверное, мозг у него разжижжен хуже моего. Я ничего не говорю, только издаю всякие звуки посасываний куртки. Не очень соблазнительно, но стараюсь. Молчим. слышим, или слышу, как в переулке капает вода. Где-то выше шуршит полиэтилен — может, пакеты, может, крысы. Мир мягкий, как вчерашняя гнилая груша, которую мы делили на вечер. Вроде любовь. --- Pov - Kenneth McCormick. ---       Честно? Иногда я думаю, что если бы можно было сдать Твика как биоотход, его бы не приняли. Слишком мокрый. Типо, в плохом смысле. Ладно это в постели использовать — круто, годно когда смазки нет. Но не тогда, когда это тебя преследует 24/7. Он сидит у меня на коленях, вроде как "спокойный", хотя его спокойствие — это как воронка в унитазе: всё равно засосёт, просто не сразу. Щека его прижата к моей груди, и я чувствую, как снова становится влажно. Сначала слегка. Потом сильнее. А потом уже противно. Слюни. Сука, опять слюни. — Твик, сука, у тебя внутри рот вообще есть, или это сразу ведро? Он не отвечает. Только замирает. Щёку не отрывает. Может, смущён. Может, уже не контролирует. Да и хуй с ним. Я только откидываюсь назад и смотрю в потолок, представляя, как капля его слюны прокладывает путь через мою футболку, майку и медленно скатывается по рёбрам. Птиализм, млять. Я где-то читал — у шизиков или наркоиков такое бывает. От таблеток, от травм, от гормонов. Всё тело как будто не понимает, когда надо остановиться. А у него — слюна. Поток. Река. Цунами. Я уже менял футболки трижды за сутки. Украденные, не иначе. Последнюю натянул наизнанку, потому что лицом он всё обмусолил. А он живёт. Живёт, сука, будто ничего не происходит. Как будто не растекается по людям, как ебучий сироп. — Господи, я тебя скоро захуярю чем-нибудь,— бурчу я. — У тебя там под языком какой-то гнойный водопад. Пожалуйста, скажи, что ты не захлёбываешься этим, когда спишь. — Мне... врачи говорили, — он лепечет, не отрываясь, — это... гормональная хрень. После «Кветиапина». Или чего-то ещё. Я уже не помню. — Прелестно. Меня заливает побочка твоего лечения. Он усмехается. Опять. Ему смешно. Ему всегда бля смешно, когда я на пределе. — Ну, живи как-то с моими жидкостями, — говорит он, царапая меня по боку, — я тоже, знаешь ли, не жалуюсь, когда сперма в глотку хуярит. — Это другое. — хмычу, стягивая его за волосы и заставляя сжаться ещё сильнее. — Почему? — он недоуменно булькает, руками хватая мои кисти и пытаясь отдернуть от головы. — Потому что быть сперма-богом круче, чем ебаным слюнопускателем. Он хохочет. И с этим смехом вытекает ещё больше. Я чувствую, как мокреет ворот. Как начинает чесаться кожа. Как хочется просто вытолкать его нахрен, скинуть с коленей, отжаться тридцать раз и вытереться наждачкой. Но я не двигаюсь. Потому что в этой липкой, тёплой, бесючей обнимке есть что-то, что держит. Как будто, если я его скину, то заодно выкину кусок себя. И потому что он не уходит. Никогда. Он слюнявит мне ключицу, руку, край подбородка. А потом вдруг тихо говорит: — Я, наверное, просто разлагаюсь. — Только не на мне, ладно? — строго, хмурясь. — Но мне тут удобно. Я закрываю глаза. Мне — нет. Но я тоже не ухожу.