Рядом, даже через сон.

Кто ж знал, что эта дуэль для поэта станет последней? Стала она последней из-за того, что Пушкин был слишком уверен в себе и не заметил мощи противника или это было лишь невнимательность, никто не знал, но одно – близкие понимали точно: он умирал. Медленно и мучительно, несколько дней от него не отходили ни на шаг, но при этом умудрялись в лицо поэту говорить, что все будет хорошо и он обязательно поправится, но Александр Сергеевич все понимал. И тяжело было от этих мыслей, но одно было печальнее всего – с его лучшим другом, Пущиным, они больше никогда не встретятся. Ему было жаль, что он во время восстания был в ссылке и не стоял с другом, но уже ничего не вернуть, главное, что он проживет дольше поэта. Хотя какой будет эта жизнь после новости о смерти друга… Вторая ночь после дуэли подкралась совершенно незаметно. Поэт чувствовал себя ещё хуже, чем в прошлый день, но постарался не думать о посылах организма и вновь погрузился в сон.  Прошло совсем немного времени, как Пушкин вновь открыл глаза, оглядываясь насколько мог. Все стало будто на тон светлее, но была ночь, это он понял точно. А ещё он понял, что кто-то слабо держал его за руку. Первая мысль, конечно, была о Наташе, но она разбилась очень быстро, когда он увидел рыжую макушку, которая спокойно лежала на собственной руке, сжимавшей ладонь поэта.  – Ванька… – выдохнул Пушкин, не веря своим глазам. И правда, что он тут делал? Это было так странно, но так правильно и нужно, что вопросов задавать совершенно не хотелось. Пущин приподнял голову и глянул на поэта, слабо улыбнувшись. Пушкина тоже тронула слабая улыбка, а его руку сжали сильнее.  – Вань, я так рад тебя видеть… – начал Пушкин снова шепотом, но громче и не нужно было.  – И я тебя, – сказал Ваня, все ещё с слабой улыбкой, и на его глаза накатили слезы, которые он поспешил спрятать, уткнувшись носом в одеяле около своей руки.  – Ну, чего ты… – прошептал поэт и аккуратно освободил руку из чужой ладони, погладив друга по рыжим волосам. – Прости, просто… – продолжить он не смог, но голову поднял, прикрыв глаза.  Пушкин улыбнулся. Ваня хоть и был эмоционален в моменты, но сейчас был другой случай. Сейчас он все прекрасно понимал и знал, что на месте Вани, наверное, тоже бы заплакал. Тяжело всё-таки терять уже родного человека, особенно учитывая то, как он был далек. Даже не попрощаться…  – Вань, – позвал поэт, обращая внимание друга на себя, – Je t'aime. – Je t'aime aussi, – прошептал в ответ Ваня, улыбнувшись. Его глаза снова блеснули, и это было всё, что нужно поэту. Пушкин откинул голову на подушку, прикрыл глаза, и вновь сжал ладонь Вани. Почувствовав, что Пущин сделал то же самое, он погрузился в вечный и очень глубокий сон, пока сам Ваня где-то в Сибири проснулся в холодном поту со слезами на глазах и полным непониманием, что это был за сон и к чему.