_____
21 июня 2025 г., 14:10
Старый лес затаил дыхание — древний, необъятный и равнодушный к людям, пробирающимся меж его корней. Ночь тесно облегала кроны деревьев, и лишь тонкие полоски лунного света пробивались сквозь листву, едва освещая землю.
Внизу, в долине, раскинулся лагерь, словно очаг инфекции: лошади фыркали в наспех сколоченных загонах, мужчины толпились у костров, а запах дыма и пота поднимался вверх переменчивым ветром.
Чэн Сяоши прислонился к дереву, одной рукой сжимая рукоять меча в ножнах так крепко, что костяшки побелели; кора впивалась ему в спину. Дискомфорт он перестал ощущать ещё несколько часов назад. Теперь существовали только миссия, ожидание и человек рядом. Капюшон его тёмного плаща был низко надвинут на лицо, скрывая черты, которые слишком легко мог бы уловить лунный свет.
Лу Гуан, опустившись на колено рядом с ним, оставался удивительно неподвижным. Его капюшон был плотно натянут, скрывая предательские белые волосы, которые сияли бы, как маяк, даже при самом слабом свете. Нескрываемая тканью оставалась лишь нижняя часть лица — острые линии, глубокие тени, словно выточенные из камня, а не из плоти. Из-под темноты капюшона, не моргая, смотрели серые глаза — холодные, выжидающе следящие за каждым движением внизу.
Бандиты опустошили пять деревень в двух герцогствах, не оставив после себя ничего, кроме пепла и горя, прежде чем король наконец попросил их вмешаться. Именно тогда их отправили в путь — двух рыцарей среди дюжины, призванных положить конец кровопролитию. Дни, проведённые в погоне через леса и болота, сон по очереди, если удавалось уснуть вообще, скудный рацион из чёрствого хлеба и воды из ручьёв.
Но мысли Чэн Сяоши витали далеко от миссии.
Они кружились, как вороны, вокруг воспоминания, которое не желало оставаться погребённым: Лу Гуан, кровь, растекающаяся по камням, нож, погружённый в его бок по самую рукоять. Они были окружены, спина к спине, клинки сверкали на солнце. Чэн Сяоши обернулся, чтобы крикнуть предупреждение, и обнаружил распростёртым у собственных ног товарища по оружию, со смотрящими в небо, остекленевшими от шока глазами.
После этого последовали две недели жара и бреда. Чэн Сяоши почти не отходил от него, впервые по-настоящему узнав, что значит бояться утраты.
И вот они снова здесь — посланы в путь. Лу Гуан настаивал, что полностью оправился, несмотря на то, что иногда прижимал руку к боку, когда думал, что никто не видит.
— Ты не здесь.
Слова прорезали клубок мыслей Чэн Сяоши, выдернув его из водоворота воспоминаний обратно в настоящее.
Лу Гуан даже не повернулся к нему — его внимание по-прежнему было приковано к долине внизу.
— Что? Что ты… — начал было Чэн Сяоши.
— Глаза твои видят призраков, — голос Лу Гуана был тихим, холодным, словно замёрзшая вода. — И разум следует за ними. Я не смогу защитить нас обоих, если ты заблудился в кошмарах о том, чего уже не изменить.
Чэн Сяоши открыл рот, собираясь возразить — то ли отрицая, то ли в попытке отшутиться, — но в тот же миг рука Лу Гуана резко легла на его губы. В одном движении он придвинулся ближе, его тело вклинилось в пространство между ног Чэн Сяоши, оттесняя того глубже в тень.
Где-то слева от них хрустнула ветка.
— …клянусь старыми богами, я что-то слышал, — прошипел грубый голос, пугающе близко.
— Ты дрожишь от собственной тени с тех пор, как перешли реку, — проворчал другой. — Даже поссать не можешь спокойно, тебе всё чудится, будто рыцари за тобой следят.
Из мрака выступили две фигуры, шагавшие меж деревьев с той самоуверенностью, что бывает у тех, кто считает лес своей территорией. Один держал в руках лесорубский топор с насечками на рукояти, другой — короткий меч с окровавленной кожей, обмотанной вокруг эфеса.
— Хозяин нам не платит за беспечность, — проворчал первый с сильным северным акцентом. — Говорит, эти рыцари уже неделю по пятам ходят. Тело Девлина нашли.
— Так давай вспорем им животы и вывесим, как того сборщика налогов. Пусть это станет предупреждением.
— Чтобы на нас обрушилась вся королевская армия? Шевели своей каменной башкой, — топорщик почесал бороду. — Рыцарей убьём — начнётся охота на нас самих. А если они просто пропадут в этих лесах... Немало людей исчезало в этих краях. Природа, знаешь ли, жестока.
Лу Гуан не двигался. Его тело оставалось тёплой, плотной стеной, прижавшей Чэн Сяоши к стволу дерева. Они дышали в унисон, их грудные клетки поднимались и опускались, едва заметно намекая на жизнь. Чэн Сяоши чувствовал пугающе ровный ритм сердца Лу Гуана.
Разведчики прошли мимо, продолжая ворчать, их голоса постепенно растворились в хоре ночных звуков леса.
Лу Гуан медленно опустил руку от его рта, и та скользнула по коре, останавливаясь рядом с головой. Их лица разделяло всего несколько дюймов. Тёплое дыхание смешивалось в холодном воздухе.
— Они ушли, — прошептал Чэн Сяоши, его тёплое дыхание едва касалось кожи Лу Гуана.
Лу Гуан молчал. Его взгляд — обычно непроницаемый, как зимний туман — потемнел, зрачки расширились в темноте. И этот взгляд был подобен физическому прикосновению: он скользнул вниз к губам Чэн Сяоши, задержался, потом медленно поднялся обратно.
Чэн Сяоши сглотнул.
В этом взгляде был вопрос — тот, который они оба никогда не осмеливались задать, но который годами витал на периферии их отношений. Они тренировались вместе, проливали кровь вместе, сражались бок о бок, были братьями по священным узам рыцарства.
Но братья не смотрят друг на друга так, как сейчас смотрел на него Лу Гуан.
Нельзя было сказать, кто подался вперёд первым. Может, они сделали это одновременно — как в бою, в идеальной синхронности. Мгновение назад они были пойманы в ловушку неразрешённого вопроса, а в следующее — капюшон Лу Гуана соскользнул назад, когда пальцы Чэн Сяоши вцепились в ткань, притягивая его ближе. Губы Лу Гуана прижались к его губам — жёсткие, отчаянные и до боли нежные.
Чэн Сяоши плыл. Вокруг не существовало ничего — абсолютно ничего — кроме этого поцелуя, который становился всё глубже: язык скользил по языку, зубы цеплялись за губы. Из глубины груди вырвался тихий стон, который тут же жадно поглотил Лу Гуан. Годы напряжения рассеивались во тьме. Руки Лу Гуана легли ему на талию, сжимая её так сильно, что могли остаться синяки. Бесстрастного рыцаря, который беспрекословно выполнял приказы, будто и не существовало. Перед ним был кто-то другой — мужчина, который в кои-то веки выбрал нечто большее, чем долг.
Прежде чем Чэн Сяоши успел осознать, как его капюшон сполз с головы, а меч выскользнул из пальцев, Лу Гуан уже двигался, подхватывая клинок до того, как тот ударится о землю и выдаст их.
— Осторожно, — прошептал он мягким, но твёрдым голосом, вкладывая рукоять обратно в ладонь Чэн Сяоши. Их пальцы соприкоснулись и задержались на мгновение дольше, чем следовало.
Чэн Сяоши смотрел на него снизу вверх, губы всё ещё горели от прикосновений Лу Гуана. Лунный свет освещал его белые пряди, превращая их в жидкое серебро. Он наблюдал, как рыцарь вновь натягивает на себя знакомую броню сдержанности — выпрямляет плечи, сжимает челюсть, выравнивает дыхание. Наконец, Лу Гуан снова натянул капюшон, скрыв предательский блеск волос.
— Задание остаётся, — сказал он. Лу Гуан скользил холодным серым взглядом по следам, оставленным разведчиками, уже выстраивая следующий шаг.
В его голосе звучала хрипотца, которой Чэн Сяоши прежде не слышал. А когда тот отвернулся, в тусклом свете мелькнуло нечто ещё более редкое — тень улыбки, коснувшаяся уголков губ Лу Гуана.
Этот мужчина погубит меня, подумал Чэн Сяоши, пальцами бессознательно касаясь губ, где всё ещё чувствовалось фантомное давление того поцелуя. Всё тело звенело от этого чувства. Это было слишком — слишком всепоглощающе. Он мог действительно умереть от желания. Но некоторые смерти были куда божественнее других.
Одним движением он натянул капюшон обратно и шагнул за Лу Гуаном в глубину леса.
***
Этот поцелуй изменил всё. Он оставался в паузах между словами, во взглядах, брошенных через костёр, в прикосновениях плеч, когда они шли бок о бок. Они не говорили об этом прямо, но это было — неоспоримо — в каждом движении: в том, как рука Лу Гуана поддерживала его после стычки, в улыбках, предназначенных только ему, в том, как их тянуло друг к другу в любой комнате. На седьмую ночь после возвращения, во время обычного патрулирования по периметру замка, Чэн Сяоши втащил Лу Гуана в затемнённую нишу. И снова — ни слов, ни признаний. Напряжение, копившееся между ними, просто лопнуло, как натянутая тетива, и они слились в поцелуе, как будто это было самым естественным на свете: хвататься друг за друга, за доспехи, за одежду, искать губы в темноте. Та ночь стала первой из многих — торопливые прикосновения в коридорах, сбивчивое дыхание при встречах в забытых углах и кладовых, ночи, проведённые в изучении тел друг друга, когда им удавалось ускользнуть незамеченными. Они никогда не обсуждали, что это значило. У того, что происходило между ними, не было названия. Король лично поздравил их с возвращением. Бандиты были усмирены, местные деревни спасены. Чэн Сяоши стоял рядом со своими товарищами-рыцарями, пока им вручали медали, а дворяне вежливо аплодировали на расстоянии. Это был самый близкий его контакт с королевской семьёй — достаточно близкий, чтобы заметить, как взгляд короля задержался на его лице, как он задумчиво прищурился. На следующее утро в казармы рыцарей прибыла королевская стража. — Его Величество желает вас видеть, — сказали они Чэн Сяоши, выражения лиц оставались непроницаемыми. — Немедленно. Лу Гуан двинулся следом, но стражники преградили ему путь. — Только сэр Чэн, — прозвучало безапелляционно. Что-то холодное осело в груди Чэн Сяоши, но он кивнул Лу Гуану, безмолвно обещая, что всё в порядке и он вернётся. Тронный зал был огромен, солнечный свет лился сквозь витражи, раскрашивая мраморный пол драгоценными оттенками. Король сидел не на троне, а за меньшим столом в стороне, перед ним были разложены свитки. Пальцы его скользили по краю одного из документов, когда Чэн Сяоши приблизился и поклонился. — Знаешь, зачем я тебя позвал? — спросил король без вступлений. Голос его звучал не так триумфально, как прежде, — это был просто голос старого человека, а не богоподобного правителя, раздающего награды своим уважаемым рыцарям. — Нет, Ваше Величество, — ответил Чэн Сяоши, не поднимая головы. Сердце бешено колотилось в груди. Неужели дело в его неподобающем поведении? Кто-то видел его и Лу Гуана вместе? В лесу? В старой сторожевой башне? — Посмотри на меня, — приказал король. Чэн Сяоши поднял взгляд и встретился с глазами, не отличающимися от его: тот же разрез, тот же цвет. Что-то промелькнуло на лице короля — вспышка узнавания и нечто похожее на сожаление. — Твоя мать, — спросил король, — была родом из Северной провинции? Мир накренился под ногами Чэн Сяоши. — Да, Ваше Величество. Она ушла, когда я был ещё ребёнком… — Она не ушла, мальчик. Её отослали. По моему приказу. Весь мир сжался до этой единственной точки, и всё, что Чэн Сяоши когда-либо знал о себе, начало переписываться заново. В последующие дни королевство стало свидетелем перемен, которые, для стороннего наблюдателя, казались произошедшими в одночасье. Рыцарь стал принцем — бастардом, признанным по королевскому указу. Король публично признал своего сына перед двором, даровал ему титулы, земли и, в итоге, право на наследование престола. Сначала всё происходило тайно — разговоры за закрытыми дверями, медицинские осмотры, проводимые королевскими врачами, документы, подписанные поздней ночью. Затем последовало публичное оглашение: слуги перешёптывались, расставляя мебель в новых покоях, достойных принца, придворные шептались за веерами, когда Чэн Сяоши входил в залы, куда ему раньше не было хода. Дворцовая жизнь опустилась на него, как удушающее покрывало. Каждое его движение изучали, каждое слово взвешивали. Чэн Сяоши тонул в протоколах, которые никогда не учил, в ожиданиях, к которым не был готов. Вес короны — даже повседневной, облегчённой — давил на виски, как надвигающаяся буря. Неизменным оставался только Лу Гуан. Когда принц потребовал личного рыцаря, на его устах было только одно имя. Беловолосый воин преклонил перед ним колени в знак присяги на верность короне и королевству, но его взгляд, серо-стальной и непоколебимый, был устремлён только на него. — Мой рыцарь, — сказал Чэн Сяоши позже, когда они остались наедине в новых королевских покоях, которые всё ещё казались чужими. — Мой принц, — ответил Лу Гуан, и уголки его губ дрогнули в той самой призрачной улыбке, ради которой теперь Чэн Сяоши жил. В ту ночь они впервые были вместе не в спешке и не в тени тайных коридоров, а в постели принца — среди шёлковых простыней, под балдахином, ловившим их стоны. Пальцы Чэн Сяоши вплетались в снежно-белые пряди, пока Лу Гуан вжимал его в матрас, превращая всю верность, всю сдержанность между ними в нечто расплавленное, нетерпеливое. Новоиспечённый принц, еще не привыкший отдавать приказы, просто позволил всему идти своим чередом, тая от прикосновений своего рыцаря — его спина выгибалась навстречу, когда Лу Гуан заставлял тело Чэн Сяоши петь под его пальцами. — Пожалуйста, — шептал он на ухо, отказываясь от власти, что была ему только что вручена. И Лу Гуан, всегда преданный, всегда внимательный, давал ему ровно столько, сколько тот просил. В последующие месяцы, по мере того как Чэн Сяоши осваивал новую роль, их ночные ритуалы превращались в ежедневные встречи. Принц обнаружил, что придумывает всё более надуманные предлоги, чтобы вызывать своего рыцаря в любое время суток. Лу Гуан приходил — с той самой полуулыбкой, в которой всегда скрывалось обещание расплаты за дерзкое отвлечение. — Вы уже дважды вызывали меня сегодня, Ваше Высочество, — тихо замечал он, запирая дверь в спальню. — При дворе будут говорить. — Пусть говорят, — отвечал Чэн Сяоши, уже расшнуровывая парадный камзол. — Мне срочно требуется совет моего рыцаря… — Так ты теперь это называешь? — спрашивал Лу Гуан, ловя его блуждающие руки и с лёгкостью прижимая их к своей груди. Это молчаливое соглашение устраивало их обоих. Лу Гуан брал тело своего принца, а Чэн Сяоши с готовностью отдавал ему бремя решений — тому единственному, кому по-настоящему доверял в этом логове волков. В эти сокровенные мгновения корона была забыта — отброшена вместе с остальной одеждой. На людях они играли ожидаемые от них роли — рыцарь и принц, защитник и защищаемый. Но даже тогда, маска иногда трескалась: пальцы Чэн Сяоши задерживались дольше обычного, передавая свиток, взгляд Лу Гуана слишком пристально следил за передвижениями принца по залу с напряжённостью, выходившей за рамки долга. И если молодой принц время от времени злоупотреблял своим положением, чтобы напомнить всем — включая самого Лу Гуана, — кому именно принадлежит серьёзный рыцарь… что ж, разве не ради этого и существует власть?***
Летний зной навис над ареной турнира, словно наковальня кузнеца — неумолимый и беспощадный. Пот струился по лбам, пропитывал тонкие ткани, а знатные особы лениво обмахивались веерами в тени пёстрых шатров. Пыль, поднятая копытами лошадей, висела в воздухе, позолоченная полуденным солнцем. Чэн Сяоши неловко поёжился на своём высоком троне в королевской ложе, чувствуя, как церемониальный наряд сковывает его движения, прилипая к телу. Корона — хоть и меньшая, чем та, что носил при дворе, но не менее значимая — давила на лоб. Он рассеянно вертел перстень с печатью, наблюдая, как слуги и оруженосцы сновали по полю, готовясь к следующему рыцарскому поединку. Его взгляд неизбежно устремился в дальний конец ристалища, где Лу Гуан стоял рядом со своим боевым конём. Даже на таком расстоянии белые волосы рыцаря выделялись на фоне кожи и стали, сверкая, словно отполированное серебро. Его оруженосец ловко затягивал последние ремни доспеха, а сам Лу Гуан стоял неподвижно — словно статуя, высеченная из мрамора. Та же неподвижность была и той ночью в лесу, когда бандиты прошли в считанных шагах от их укрытия. Та самая непоколебимая выдержка, которая рассыпалась в прах, когда их губы наконец встретились. — Его Высочество, похоже, с особым вниманием следит за подготовкой сэра Лу сегодня, — заметила рядом герцогиня Цяо Лин, голос её был тих и насмешлив. — Гораздо больше, чем за остальными рыцарями. Чэн Сяоши едва заметно усмехнулся: — Разве он сегодня не сражается во имя моей чести? Я всего лишь хочу убедиться, что он надлежащим образом экипирован для столь важной задачи. — Разумеется, — отозвалась герцогиня, и уголки её губ чуть дрогнули. — Очень трогательно с вашей стороны. Чэн Сяоши резко поднялся, привлекая удивлённые взгляды ближайших дворян. — Думаю, я пожелаю ему удачи лично. — Ваше Высочество… — начала было Цяо Лин, но он уже спускался по ступеням королевской ложи. Стража сразу двинулась следом, а ропот толпы усилился — такое отклонение от протокола не могло остаться незамеченным. Пыль с ристалища облепила вышитые сапоги, но принц не обратил на это внимания. Его сердце приятно колотилось в груди, и этот возбуждённый ритм ускорялся по мере того, как он приближался к Лу Гуану. Лу Гуан сразу же заметил его приближение — разумеется, заметил, он никогда ничего не упускал — и одним кивком отпустил оруженосца. Рыцарь склонился в глубоком поклоне, положив ладонь на эфес меча. — Его Высочество удостаивает меня великой чести своим присутствием, — произнёс он достаточно громко, чтобы услышали окружающие. Лицо его сохраняло безупречную маску почтительности. Но Чэн Сяоши читал вопросы в этих серых, как буря, глазах, читал в едва заметном напряжении уголков его губ. Что ты делаешь? — спрашивал этот взгляд. — Поднимитесь, сэр Лу, — произнёс Чэн Сяоши с удовольствием, может быть, даже с излишним, наблюдая, как напрягается линия подбородка от столь формального обращения. — Я пришёл преподнести вам нечто перед поединком. Лу Гуан выпрямился, его осанка была безупречна. — Ваше Высочество слишком великодушен. Чэн Сяоши нарочито медленно засунул руку в рукав, усиливая драматизм момента. Он чувствовал, как внимание толпы приковано к ним, ощущал нарастающее подозрение Лу Гуана. С театральным жестом, достойным придворных менестрелей, он извлёк небольшой шёлковый платок с золотой вышивкой и личным гербом, аккуратно выведенным в углу. — В знак моего благоволения, сэр Лу, — громко провозгласил он, так, чтобы слышали все. — Да будет ясно каждому, кого вы представляете сегодня на ристалище. По толпе прокатилась волна смеха, переходящая в откровенный хохот. Мужчины хлопали себя по коленям, дамы прятали улыбки за веерами. Это была вершина рыцарской традиции — носить знак благосклонности от знатной дамы, но когда такой знак дарил сам принц… бывшему соратнику по оружию? Насмешка над куртуазной любовью двух мужчин, тренировавшихся плечом к плечу с юности, была восхитительно абсурдна. Глаза Лу Гуана расширились на долю секунды — едва заметная трещина в безупречной маске спокойствия. Чэн Сяоши почти слышал, как в голове рыцаря раздаётся: ты совсем с ума сошёл? Но Лу Гуан был мастером приспосабливаться. Он протянул руку и принял платок с таким глубоким поклоном, что тот почти граничил с издёвкой. — Я потрясён щедростью Его Высочества, — сказал он с безукоризненной вежливостью, голосом, рассчитанным ровно на нужную громкость. — Хотя теперь, боюсь, другие рыцари обвинят меня в недобросовестном преимуществе, ведь я ношу знак нашего любимого принца. Смех стал ещё громче. — Да принесёт он тебе победу, — отозвался Чэн Сяоши, не в силах скрыть лукавство в голосе. — Я буду крайне разочарован, если мой дар окажется опозорен. — С вашего позволения, Ваше Высочество, — произнёс Лу Гуан, демонстративно укладывая платок за кирасу. — Я позабочусь о том, чтобы он остался незапятнанным. Когда Чэн Сяоши повернулся, чтобы вернуться к королевской ложе, он уловил приглушённые слова Лу Гуана, предназначенные только ему. — Будь проклято твоё имя, мой принц. В этих словах было столько жара, что по спине Чэна пробежал приятный озноб. Сколько раз он слышал эту фразу? Шёпотом в тёмных коридорах, сдавленно, когда они падали на постель, с нежным раздражением, когда он дразнил Лу Гуана во время утомительных заседаний совета, намеренно задевая его коленом под столом или передавая записки с явно некоролевскими предложениями. Турнир оказался великолепен. Лу Гуан скакал, словно одержимый, и его копьё раз за разом находило цель с безошибочной точностью. Трое противников пали перед ним, их щиты разбиты, их гордость уязвлена. Толпа ликовала с каждым его триумфом, а Чэн Сяоши подался вперёд, стиснув подлокотники, когда Лу Гуан выехал навстречу своему последнему сопернику. Рыцарь-противник — крепкий мужчина из южных провинций — с грохотом устремился вниз по ристалищу. Лу Гуан пришпорил коня, опустив копьё — его стойка безукоризненна. Удар, когда они столкнулись, прогремел над полем, словно громовой раскат. Дерево раскололось, кони взвизгнули, в воздух взвилась пыль. Когда она осела, Лу Гуан оставался в седле, в то время как соперник валялся в грязи. Толпа взревела. Цяо Лин скосила взгляд на Чэн Сяоши, замечая, как румянец гордости вспыхнул на его щеках. — Как победитель, сэр Лу имеет право на награду от своего принца, — напомнила она, невинным голосом, но с хорошо читаемым подтекстом во взгляде. — Безусловно, — согласился Чэн Сяоши, изящно поднимаясь с кресла. — Протокол нужно соблюдать. По обычаю он вновь спустился на поле, где Лу Гуан уже стоял, спешившись, облачённый в полные доспехи. Капли пота блестели на его лбу, а по скуле стекала тонкая струйка крови. И всё же он стоял прямо, гордо, дыхание ровное, несмотря на напряжение от рыцарского поединка. Чэн Сяоши приблизился, ощущая на себе каждый взгляд. — Ты прославил своего принца сегодня, сэр Лу, — торжественно провозгласил он. — Назови свою награду! Лу Гуан медленно вытащил из нагрудника платок — влажный от пота, в пятнах пыли и крови. Он протянул его с тем почтением, с каким обычно держат священные реликвии. — Возвращаю знак благоволения Его Высочеству, — произнёс он, достаточно громко, чтобы услышали все. — Боюсь, в несколько потрёпанном виде, но всё же победный. Когда Чэн Сяоши протянул руку, чтобы взять платок, Лу Гуан неожиданно швырнул его — с таким пренебрежением, будто бросал грязную тряпку. Шёлк легко скользнул по воздуху и мягко ударился о грудь принца. При виде такого нарушения протокола по толпе прокатился вздох, за которым быстро последовали взрывы смеха. Несколько рыцарей на трибунах стучали кулаками по ограждениям, одобряя выходку, и выкрикивали непристойные предложения о том, куда ещё принц мог бы засунуть свою благосклонность. Чэн Сяоши поймал платок, подняв бровь в притворном возмущении. — Ты определённо оправдываешь свою репутацию дерзкого рыцаря, сэр Лу! — Ваше Высочество вдохновляет своих рыцарей на подобные подвиги, — ответил Лу Гуан, уголок его рта дрогнул в едва заметной улыбке — той самой, что Чэн Сяоши впервые увидел в ночном лесу, когда долг наконец уступил место желанию. Принц шагнул ближе, понизив голос: — Зайди ко мне в покои позже. Нам есть о чём поговорить. Взгляд Лу Гуана на мгновение потемнел. — Как прикажет мой принц.***
Дверь в личные покои Чэн Сяоши едва успела закрыться, как руки Лу Гуана схватили его, с силой прижав к её массивной дубовой поверхности. Рыцарь впился в его губы поцелуем, в котором смешались вкусы соли и триумфа, пальцы жадно зарылись в волосы Чэна, сбивая с головы корону с небрежной поспешностью. — Ты совсем рассудок потерял? — выдохнул Лу Гуан у его губ, отстранившись ровно настолько, чтобы одарить Чэн Сяоши тем самым грозовым взглядом. — Королевский знак отличия, перед всем двором? Чэн Сяоши рассмеялся, задыхаясь и не раскаиваясь, в то время как его руки уже расстёгивали застёжки на камзоле Лу Гуана привычными, уверенными движениями. — И всё же ты принял его, сэр рыцарь. И ты победил. — Не благодаря твоей глупости, — голос Лу Гуана звучал низко, как предупреждение, обёрнутое в бархат. Но глаза выдавали его — под упрёком прятался голод. — Ты играешь с огнём, Сяоши. — Быть может, я и желаю сгореть, — принц провёл пальцами по порезу на скуле Лу Гуана. — Видел бы ты их лица, когда так… непочтительно вернул мой дар. Лу Гуан провёл рукой по линии его челюсти, большим пальцем скользнув по нижней губе. — А что они будут шептать, когда их принц не сможет скрыть свой взгляд? Когда он будет смотреть на своего рыцаря с такой обнажённой жаждой? — Что я горжусь своим чемпионом, — мягко прошептал Чэн Сяоши, откидывая голову и открывая шею для губ Лу Гуана. От прикосновения щетины к чувствительной коже жар мгновенно разлился по венам. — Разве не им ты для меня являешься? — И только? — в голосе Лу Гуана прозвучала опасная нотка, когда он коснулся зубами нежной кожи под ухом Чэн Сяоши. — Мой рыцарь. Мой меч. Мой щит, — слова Чэн Сяоши перешли в сдавленный вздох. — Мой… Лу Гуан заглушил его, вновь накрыв губы требовательным, собственническим поцелуем. Когда они отпрянули друг от друга, тяжело дыша, в расширенных зрачках принца пылало желание, а от всей царственной сдержанности не осталось и следа. — Мог бы просто пожелать мне удачи, — проговорил Лу Гуан, его голос был подобен камню под шёлком, столь же обманчиво твёрдый. — Вместо этого спектакля, который ты так любишь устраивать. — А в чём же тогда удовольствие? — на губах Чэн Сяоши заиграла лукавая ухмылка. — К тому же я хотел, чтобы все были свидетелями. — Свидетелями чего? — на лице Лу Гуана промелькнула настороженность. Улыбка Чэна стала торжествующей. — Что самый дисциплинированный рыцарь королевства готов стать дураком по моей прихоти. Что он склонится перед моей волей без колебаний. — Ты слишком много себе позволяешь, — прошептал Лу Гуан, едва касаясь губами уха Чэн Сяоши. — Считаешь себя таким умным, что насмехаешься надо мной перед всем королевством? Чэн Сяоши бесстыдно выгнулся, прижимаясь к нему. — Признай, ты наслаждался их шоком, когда так дерзко отверг мой знак благосклонности, — у него перехватило дыхание, когда свободная рука Лу Гуана провела по линии его горла. — Я лишь создал сцену для твоей победы. — Ты не создаёшь ничего, кроме помех, — ответил Лу Гуан. — Королевская заноза в моём боку. — Пока нет, — прошептал Чэн Сяоши, — но стану ею, если окажешь мне честь. Звук, вырвавшийся из Лу Гуана, не был смехом, и всё же он был столь редок, что Чэн Сяоши ощутил сладкий привкус победы, что был слаще любого турнира. Не успел он распробовать это ощущение, как рыцарь закинул его себе на плечо, словно завоёванный трофей, внезапно перевернув весь мир с ног на голову. — Немедленно отпусти меня! — потребовал принц, сквозь его притворное возмущение пробивался смех. — Это измена вашему суверену. — Ты сам отрёкся от достоинства, отдав тот знак, — ответил Лу Гуан, крепко удерживая его вес одной рукой. — Ты осмеливаешься поднять руку на своего принца? — воскликнул Чэн Сяоши. — За такую дерзость положено суровое наказание! — Ещё одна угроза в мою коллекцию? — тон Лу Гуана оставался ровным, пока он нёс свою ношу через покои. — Я веду счёт всем: «четвертовать на рассвете», «в темницу на две недели», вчера было «протащить по столице в колодках, с завязанными глазами и вымазанным пеплом». — Это была метафора! — запротестовал Чэн Сяоши, чувствуя, как кровь приливает к голове, рождая томительное предвкушение. — Ты выкрикнул это с балкона. — Меня спровоцировали! — Как и сейчас, —произнёс Лу Гуан, без лишних церемоний опуская принца на широкое ложе. Чэн Сяоши слегка отскочил на мягком матрасе, его парадные одежды окончательно пришли в беспорядок, а корона осталась забыта где-то у дверей. Он приподнялся на локтях, на его щеках вспыхнул румянец, на губах играла всё та же дерзкая улыбка. Лу Гуан навис над ним, сбрасывая с себя остатки турнирных доспехов. Металл и кожа с глухим звуком падали на пол один за другим, обнажая тело под ними. Чэн Сяоши с замиранием сердца наблюдал, как Лу Гуан раздевается до льняной рубашки и штанов. — Знаешь, — протянул Чэн Сяоши, даже не пытаясь помочь, — быть принцем даёт определённые привилегии. Мне больше не нужно одеваться или раздеваться самому. Лу Гуан приподнял бровь. — Это приказ, Ваше Высочество? — Это ожидание, — отозвался Чэн Сяоши, томно потягиваясь на шёлковом покрывале. — Мой чемпион одержал победу сегодня. Уверен, он найдёт удовольствие в том, чтобы прислужить своему принцу. Что-то тёмное, собственническое вспыхнуло в глазах Лу Гуана. Плавными, целенаправленными движениями он забрался на кровать, с хищной грацией нависнув над Чэн Сяоши. — Как пожелает мой принц. Его пальцы быстро справились с изысканными королевскими одеждами, разворачивая Чэн Сяоши, словно драгоценный дар, с благоговением, которое противоречило его недавней властности. Каждая застёжка, каждый узел, каждый слой снимались с точностью человека, знающего истинную ценность того, что скрывается под ними. — Тебе это нравится, — тихо заметил Чэн Сяоши, когда пальцы Лу Гуана коснулись обнажённой кожи. — Служить своему принцу? — прошептал Лу Гуан, осыпая поцелуями каждый новый участок открытого тела. — Это мой священный долг. Чэн Сяоши потянулся к нему, притянул его ближе к себе для поцелуя — нежного, в отличие от тех, что были до этого, резких и жадных. — Покажи, — прошептал он в его губы. — Покажи, как ты служишь. Последние лучи летнего солнца проникали сквозь окна покоев, ложась золотыми полосами на постель, пока Лу Гуан исполнял каждое его слово. Он поклонялся телу принца руками и губами, шёпотом похвал и благоговейными прикосновениями. И если требовательная натура Чэн Сяоши под этим вниманием постепенно уступила, если принц стал податливым и покорным под ласками своего верного рыцаря… что ж, это останется тайной, заключённой в этих стенах.***
Музыка разливалась по просторному дворцовому залу, мелодии струнных инструментов расплывались в воздухе, словно чернила на воде. Хрустальные люстры сверкали над головами, рассыпая дробный свет по украшенным драгоценностями шеям и обнажённым шёлковым плечам. Танцуя, знать кружилась по залу в узорах, столь же замысловатых — и столь же бесполезных — как и сами придворные интриги. А в стороне стоял принц Чэн Сяоши, раздражённо теребя воротник, врезавшийся в шею. Он дёрнул его пальцем, за что тут же получил острый тычок под рёбра. — Прекрати ёрзать, — прошипела Цяо Лин, не теряя безупречной улыбки. — Половина двора пожирает тебя глазами. — Дай им насытиться, — пробурчал он, глядя на танцующих с откровенным презрением. — Они смотрят с тех пор, как меня затащили в эту позолоченную клетку. Пальцы Цяо Лин вцепились в его предплечье. — Ты вырос в моём доме, Чэн Сяоши. Когда ты ведёшь себя как шут, это бросает тень на мою семью. Он склонился ближе, едва шевеля губами: — Ваша семья сделала всё, чтобы я знал своё место. Неужели теперь моё поведение волнует тебя сильнее, чем тогда? Музыка плавно перешла в следующую песню, и пальцы Цяо Лин крепче сжали его руку. — Начинается парный вальс. Сначала ты будешь танцевать в третьем ряду, а затем… — Не думаю, — принц выхватил бокал с подноса проходящего мимо слуги и отступил, высвобождаясь из её хватки. — Я достаточно натерпелся зрелищ для одного вечера, так что наслаждайся танцем без меня. — Сяоши! Но он уже отступил к затенённому краю зала, где воздух был прохладнее, а ожиданий — меньше. Он сделал большой глоток вина, наслаждаясь жжением, которое так удачно перекликалось с его тлеющим раздражением. Многие из тех, кто теперь кланялись и льстиво улыбались, были теми же самыми, кто раньше шептал «бастард» за веерами — до того как правда о его происхождении вышла наружу. Сменялись сезоны, но Чэн Сяоши не забывал. Рядом с ним материализовалась фигура — крепкая, надёжная, знакомая. — Ваше Высочество, — голос Лу Гуана был тихим, предназначенным только для ушей Чэн Сяоши. Вместо доспехов на нём теперь была тёмная парадная форма королевских рыцарей — строгая и элегантная, подчеркивающая бледность его кожи. — И вы пришли читать мне нотации, сэр Лу? — Чэн Сяоши лениво покачивал бокал в пальцах, но его взгляд был прикован к тому, как присутствие рыцаря раздвигало толпу, будто лезвие, рассекающее шёлк. Лицо Лу Гуана оставалось непроницаемым, но острые серые глаза отслеживали движения танцующих со сосредоточенностью кошки во время охоты. — Вы избегаете танца. — Я избегаю скуки, — отозвался принц. — Вы скованы. Чэн Сяоши резко поднял голову. — Прошу прощения? — Когда танцуете, — уточнил Лу Гуан, скользнув по нему взглядом, оценивающе. — Вы выдаёте свой дискомфорт. Это выглядит… недостойно вашего положения. Жар разлился по шее принца — конечно же, от вина, а не от этого пристального взгляда. — Ах, вот как? И вы, полагаю, справились бы лучше, сэр рыцарь? — Я убеждён в этом, — Лу Гуан протянул руку. Чэн Сяоши уставился на неё, решив было, что тот просит его руку… но понял: речь идёт о бокале. Он отдал его с внезапным раздражением. Лу Гуан поставил кубок на ближайший стол, вне досягаемости принца. Затем, слегка поклонившись, на грани дерзости, он развернулся и шагнул прямо в водоворот танцующих. Принц разинул рот от удивления, когда его личный рыцарь безупречно влился в танец, взяв за руку изумлённую, но польщённую знатную даму. Движения Лу Гуана были плавными, точными — совсем не напоминали выученные под счёт шаги, которым учили Чэн Сяоши. Что ещё хуже — казалось, он чувствовал себя совершенно непринуждённо. Привычная суровость его черт уступила место грациозной, почти изящной манере вести партнёршу в танце. Дама буквально сияла, её лицо раскраснелось от удовольствия. Дворяне вокруг них, обратившие на это внимание, зашептались, прикрываясь перчатками. В животе Чэн Сяоши болезненно скрутилось что-то горячее и неприятное. Музыка сменилась — начался переход партнёров. Принц поймал себя на том, что считает такты, отслеживает движения. Раз, два, три… дама перешла к следующему кавалеру. Четыре, пять, шесть… Лу Гуан подхватил следующую даму, на что она хихикнула, позволив себя закружить. Чэн Сяоши стиснул зубы. Его рыцарь становился центром внимания, вызывая одобрение у дам и задумчивые взгляды у лордов. Даже Цяо Лин с другого конца зала, наконец включившаяся в танец, выглядела удивлённой. Очередной круг, новая смена. Следующей партнёршей Лу Гуана должна была стать… Сама Цяо Лин уже повернулась к Лу Гуану, и её рубиново-красные юбки взметнулись вверх. Не раздумывая, Чэн Сяоши шагнул вперёд. Он вошёл в круг так, будто был там с самого начала, перехватил руку Цяо Лин и мягко перенаправил её движение. — Что ты… — её глаза широко раскрылись от изумления. — Прошу прощения, кузина, — сказал он, даже не пытаясь скрыть удовлетворение в голосе, когда отправил её в сторону, полностью выведя из круга танца. — Кажется, я все же станцую. Он повернулся лицом к Лу Гуану, который остановился на середине шага. Впервые за этот вечер его рыцарь выглядел искренне удивлённым. Танец вокруг них замедлился, а затем вновь продолжился, когда другие пары приспособились к этой внезапной перемене. — Ваше Высочество, — сказал Лу Гуан ровным голосом, хотя напряжение выдавал каждый его мускул. Чэн Сяоши сделал шаг вперёд, занимая позицию, которой его учили. — Сэр Лу. — Это крайне необычно. — Я принц, — он попытался взять инициативу в свои руки, положив руку на бок Лу Гуана. Лу Гуан не двинулся. — Титул не меняет структуру танца. — К чёрту структуру. Глаза рыцаря потемнели. Лёгким движением он изменил их положение, направляя принца на место дамы. — Раз уж вы так настаиваете на спектакле, Ваше Высочество, пусть он будет разыгран как следует. Протест замер на губах Чэн Сяоши, когда Лу Гуан повёл его в первый шаг. Рука рыцаря на его талии была твёрдой, направляла с уверенностью, которой он не мог сопротивляться. Их тела двигались в идеальном согласии, ближе, чем того требовал этикет. — Когда вы успели освоить это? — спросил Чэн Сяоши, чувствуя, как точно Лу Гуан улавливает каждое движение, каждый поворот. — Уж точно не во время смены караула у моих покоев. — Кто-то из нас должен уметь делать это правильно, — губы рыцаря едва шевельнулись, но Чэн Сяоши уловил тень улыбки в уголках его глаз. Они повернулись, и принц остро ощутил взгляды, обращённые к ним. Шёпот усилился, а Цяо Лин выглядела так, будто готова совершить государственное преступление прямо здесь и сейчас. — Они смотрят, — прошептал он. — Вы дали им повод, — ответил Лу Гуан, изящно проведя его через поворот. — Хотя подозреваю, они и так наблюдали за вами. — Ожидали, когда бастард-принц оступится, — пальцы Чэн Сяоши сжались на плече рыцаря. — Им будет что обсудить сегодня в своих покоях. — Пусть говорят, — голос Лу Гуана стал ниже. — Вы танцуете лучше половины здешних аристократов. — Только потому, что вы ведёте. — Вы удивительно хорошо умеете следовать. Возможно, вам стоит чаще занимать место дамы. — Осторожнее, сэр рыцарь. Ваши слова граничат с неповиновением, — хотя сам подтекст отозвался жаром где-то в животе. Темп музыки сменился, пришло время следующей смены партнёров. Пары вокруг них замешкались: тщательно выстроенный порядок мужчин и женщин теперь был нарушен их присутствием. Реальность накрыла снова. Если они продолжат, вся структура бала рухнет. Мужчины будут танцевать с мужчинами, женщины с женщинами — немыслимое нарушение протокола. Начнётся хаос. — Похоже, мы создали немалую проблему, — прошептал Чэн Сяоши, чувствуя неожиданный прилив удовлетворения. Лу Гуан сжал его талию чуть крепче. — Как всегда, Ваше Высочество. Не сбиваясь с шага, он плавно вывел их с танцпола. Их уход был столь же безупречен, как и появление. За их спинами двор стремительно восстанавливал порядок. — Как дипломатично, — заметил принц, оказавшись в тени. — К вашим услугам, — ответил Лу Гуан. Прежде чем он успел сказать что-либо ещё, Цяо Лин стремительно налетела на них, словно сова на мышь, её лицо было безупречно, если не считать опасного блеска в глазах. — Ты совершенно спятил?! — прошипела она. — Весь двор был свидетелем этого представления! Чэн Сяоши снова подхватил оставленный бокал с вином, ощущая странное воодушевление. — Отлично! Пусть видят, что их принц танцует, с кем хочет и как хочет. — Ты невозможен! — она покачала головой, но уголок её рта предательски дёрнулся. — Я столько часов учила тебя правильным шагам, а ты вот так отблагодарил меня? — Напротив, — вмешался Лу Гуан, его лицо вновь стало непроницаемой маской. — Его Высочество проявил исключительное мастерство. Полагаю, многие были впечатлены. Цяо Лин закатила глаза. — Не поощряйте его, сэр Лу. Он и так невыносим, —она потянулась, чтобы поправить воротник Чэн Сяоши. — По крайней мере, ты не споткнулся о собственные ноги. — Твоя вера в меня трогает до глубины души, кузина, — сухо ответил Чэн. Она похлопала его по щеке. — Я должна держать вас в узде, Ваше Высочество, — её взгляд скользнул от одного к другому. — Постарайтесь больше не устраивать скандалов. На сегодня мне достаточно забот. Принц допил вино — горький осадок соответствовал его настроению. — С меня хватит этого фарса. Пройдёмся, сэр Лу. Слегка кивнув Цяо Лин, они направились к дверям террасы, игнорируя любопытные взгляды, которыми их провожали. Свежий ночной воздух был бальзамом после удушающей жары бального зала, принося с собой аромат цветущего жасмина из королевских садов. — Ты понимаешь, что на несколько недель обеспечил придворным сплетникам пищу для разговоров? — сказал Лу Гуан, когда они остались одни. — Мне уже всё равно, — Чэн Сяоши ослабил богато украшенный воротник своего наряда, наслаждаясь прохладным воздухом, ласкающим его кожу. — Половина считает, что я не достоин короны. Другая — мечтает использовать меня в своих интересах. Музыка из бального зала долетала до них приглушенной, теряясь в расстоянии и каменных стенах. Чэн Сяоши облокотился на балюстраду, запрокинув голову к звёздному небу. На мгновение он стал просто человеком, наслаждающимся тишиной ночи.***
Прошли часы. И вновь ночной воздух обрушился на раскалённую кожу Чэн Сяоши, словно прохладная вода, когда он, спотыкаясь, выбрался на террасу, спасаясь от душной тесноты дворцового бального зала. Парадный наряд неприятно прилипал к телу, ворот был расстёгнут ещё несколько часов назад, а корона — это проклятое бремя — затерялась где-то между сменой партнёров по танцу. Вино растеклось по венам, превратившись в густой, тягучий мёд — тёплый, сладкий, притупляющий мысли и сглаживающий все острые углы придворного осуждения. Позади него затихала музыка, струнные инструменты смолкали, вечер подходил к концу. Он ловко ускользнул от бдительного ока герцогини прямо посреди её нотации о недопустимости соревнования в пьянстве с дворянином. Пусть беспокоится. Его отец не скажет ни слова — старый трус никогда и не вмешивался, даже когда его незаконнорождённый сын устраивал спектакли перед всем двором. Чэн Сяоши снова облокотился о каменную балюстраду — в сотый раз за этот вечер — и поднял лицо к звёздам, рассыпанным по тёмному бархату неба. Сады раскинулись внизу, залитые лунным светом и окутанные тенью. Фонари мерцали вдоль извилистых дорожек, подсвечивая ночной цветущий жасмин и спящие розы; их аромат разносился по ветру. Свобода, пусть даже на мгновение. Он не обернулся на лёгкие шаги — он знал их, так же хорошо, как биение собственного сердца. Улыбка скользнула по губам, и в животе разлилось тепло. — Вы снова пришли за своим принцем, сэр Лу? — спросил он, не оборачиваясь. Лу Гуан встал рядом, так близко, что их локти почти соприкоснулись на балюстраде. Он снял парадный мундир, оставшись в простой белой рубашке, слегка колышущейся от ветра. Он словно сиял. Лунный свет играл в его белых волосах, превращая их в драгоценное серебро и жемчуг. Чэн Сяоши не мог отвести глаз, думая, как человек, сверкающий словно снег, может обжигать кожу так осязаемо в темноте. — Герцогиня тебя ищет, — сказал Лу Гуан, спокойно глядя ему в лицо и оценивая его состояние. — Она полагает, что ты совсем забыл о торжестве. Смех вырвался неожиданно громким. — Какая трагедия. Все эти благородные персоны остались без своего любимого принца, которого можно пообсуждать? — Они не осмелятся говорить о тебе плохо в лицо. — Нет, конечно. Они ждут, пока я отвернусь, — он оттолкнулся от перил, качнувшись на ветру. — Вот почему наш маленький спектакль в бальном зале был так прекрасен. Они не могут решить, возмущаться им или смеяться. Штормовые глаза внимательно следили за его шаткими движениями. — Ты выпил слишком много вина. — А ты — слишком мало, — он сделал ещё шаг и споткнулся, земля ушла у него из-под ног. Лу Гуан подхватил его за локоть, крепко придерживая. — Возможно, нам стоит вернуться в твои покои. От прикосновения по его разгорячённому вином телу пробежала волна жара. Не раздумывая, Чэн Сяоши накрыл его руку своей, не позволяя отнять её. Рыцарь замер, в его взгляде на мгновение мелькнула настороженность. — Потанцуй со мной, — слова сорвались с губ Чэн Сяоши прежде, чем он успел их обдумать. — Я пока не хочу уходить. Серые глаза расширились ровно настолько, чтобы выдать удивление. — Ваше Высочество… — Никто не увидит, — он широко обвёл рукой пустой сад, едва не потеряв равновесие от этого жеста. — Ни двора, ни герцогини. Ни осуждения. Лу Гуан бросил взгляд на освещённые окна дворца, где всё ещё мелькали фигуры задержавшихся гостей, но никто не смотрел в их сторону. — Музыка почти стихла, — сказал он, не убирая руки с его предплечья. — Нам не нужна музыка, — произнёс принц, делая шаг ближе, внезапно одержимый желанием вернуть то ощущение, которое охватило его в бальном зале — ту идеальную синхронность, чувство, что в этом шатком мире его всё ещё может удержать уверенное, надёжное присутствие Лу Гуана. Может, вино придало ему смелости. А может, память о том, как тело Лу Гуана вело его в вальсе. Так или иначе, он положил руку на плечо рыцаря, а другую — в его ладонь. Лу Гуан колебался, и на мгновение Чэн Сяоши подумал, что тот откажется. Но затем рука рыцаря обвила его талию. Обвила достаточно крепко, чтобы удержать в вертикальном положении, но достаточно легко, чтобы вести в танце под музыку, которую слышали только они. Они двигались по залитой лунным светом террасе, скользя между светом и тенью. Лу Гуан вёл с той же спокойной уверенностью, что и в бою, предугадывая каждый его неуверенный шаг и компенсируя опьянение, делающее движения принца неуклюжими. — Видишь? — мечтательно выдохнул Чэн Сяоши, позволяя телу следовать за Лу Гуаном. Сад кружился вокруг них, или, может, это кружилась его голова. — Ты двигаешься с такой грацией. Намного естественнее, чем я. — Ты бы проявил удивительное мастерство, если бы только попрактиковался, — последовал ответ, его голос был ниже, чем обычно, с лёгкой шероховатостью по краям. Чэн Сяоши поймал себя на том, что не может отвести взгляд от лица Лу Гуана — такого близкого к своему собственному. Лунный свет подчеркивал его скулы, изгиб губ, серебристо-белые ресницы. Каким же прекрасным был его рыцарь. Он бесчисленное количество раз ощущал эти губы на своей коже, пробовал их на вкус в темноте, но здесь, в саду, Лу Гуан казался почти неземным — духом, обретшим плоть, реальным только в его объятиях. Голова была тяжёлой от вина, и он уронил её на плечо Лу Гуана, продолжая двигаться в танце. — Ты танцуешь изящнее, чем половина знати в этом зале, — прошептал он, прижимаясь губами в опасной близости от шеи рыцаря. — Скажи мне, где ты этому научился? Рука чуть сместилась на его талии, удерживая их при повороте. — Мой отец считал, что рыцарь должен владеть всеми придворными искусствами, а не только военными. — Ммм, — Чэн Сяоши вдохнул его запах. — Он научил тебя превосходно. — Он пришёл бы в ужас, увидев, как его уроки используют для создания спектакля, — в голосе Лу Гуана проскользнуло что-то необычное, возможно, теплота. Чэн Сяоши поднял голову, и встретил мягкий взгляд Лу Гуана, от чего сердце принца сбилось с ритма. — Что? — спросил он, внезапно смутившись. Губы Лу Гуана дрогнули в редкой, едва уловимой улыбке. — Ты выглядишь… по-другому здесь. Вдали от двора. — Да? В каком смысле по-другому? — Просто по-другому, — большой палец несознательно скользнул по его боку. — Больше похож на самого себя. — И кто же я такой, интересно? — спросил Чэн Сяоши, слишком тихо. — Я уже не уверен, что знаю. Они перестали двигаться, но руки Лу Гуана по-прежнему крепко держали его. Он чувствовал учащённое сердцебиение рыцаря. — Ты тот, кем был всегда, — так же тихо произнёс Лу Гуан. — С короной или без. Что-то в простоте этих слов, в их незыблемой уверенности, распахнуло в его сердце дверь, которую он привык держать крепко запертой. Мир сузился до этого момента, до крохотного пространства между их телами, до пронизывающего взгляда Лу Гуана, от которого перехватывало дыхание. Вино заставляло всё вокруг казаться сном: серебристый свет на волосах Лу Гуана, нежное давление его ладони на талии Чэн Сяоши, тепло его дыхания. Как странно, что среди всей помпезности и церемоний королевской жизни этот тихий момент в залитом лунным светом саду казался более значимым, чем любая корона или титул. — Ты когда-нибудь задумывался, — прошептал он, сам не осознавая, что говорит вслух, — что было бы, если бы мой отец так и не признал меня? Если бы мы остались просто рыцарями вместе? Выражение лица Лу Гуана смягчилось. — Я думал об этом. — И? — Я всё равно был бы рядом с тобой, — просто ответил он, словно иного варианта и не существовало. — Это осталось бы неизменным. Что-то внутри Чэн Сяоши надломилось, словно лёд, треснувший под внезапной тяжестью. — Ты единственное настоящее, что у меня есть, — выдохнул он, и признание вырвалось наружу, как вино из разбитого бокала. — Иногда мне кажется, что без тебя я просто... исчезну. Как дым. Лу Гуан замер, совершенно неподвижно, как перед смертельным ударом. Что-то промелькнуло в его взгляде — нечто дикое, незащищённое и пугающее своей обнажённостью. Его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но звука так и не последовало. Тишина затягивалась, и с каждым ударом сердца Чэн Сяоши чувствовал, как холод трезвости заполняет его вены. Нахлынула паника. Он сделал шаг назад, и руки Лу Гуана соскользнули с его талии. — Только послушай, — он попытался рассмеяться, но звук вышел глухим, фальшивым. — Говорю какие-то глупости. Вино превращает нас всех в шутов, не так ли? Выражение Лу Гуана стало непроницаемым, и момент был упущен. Но его глаза — эти проницательные глаза, которые ничего не упускали — продолжали смотреть прямо на Чэн Сяоши так остро, что тому захотелось либо бежать, либо пасть перед ним на колени. — Ваше Высочество устали, — произнёс Лу Гуан, намеренно ровным голосом. — Возможно, нам стоит вернуться во дворец. — Да. Устал, — кивок, слишком резкий. Голова шла кругом от вина. — Снова заботишься обо мне. Это у тебя получается лучше всего, не так ли, сэр рыцарь? Лу Гуан ничего не ответил, просто протянул руку для опоры. Чэн Сяоши принял её — пальцы обхватили тёплое, крепкое предплечье — и притворился, что не замечает, с какой осторожностью Лу Гуан избегает лишних прикосновений. Что он наделал? Хрупкое, что было между ними, существовало в тенях и молчании, в промежутке между долгом и желанием. Чэн Сяоши был настоящим глупцом. Они шли обратно ко дворцу в тишине, сад вокруг расплывался в серебре и тенях. С каждым шагом он всё острее чувствовал вес своей короны — не на голове, но тяжело давящую на плечи.***
Три дня. Прошло три дня с тех пор, как в лунном саду слова сорвались с его губ, ослабленных вином. За ними последовали три дня невыносимой формальности — три дня дипломатической сдержанности, нейтральных интонаций и титулов там, где прежде звучали имена. В зале совета царила привычная скука: лорды монотонно рассуждали о пограничных спорах, торговых соглашениях и урожаях. Принц сидел, выпрямив спину, в богато украшенном кресле во главе стола, место короля вновь пустовало. С каждым часом корона на голове ощущалась всё тяжелее. Под столом пальцы нащупали перстень с печатью, провернув его, будто молитвенное колесо. Лу Гуан стоял в другом конце комнаты, словно тень, прислонившись к стене, и переводил взгляд с одного лица на другое, с окон на дверные проёмы — куда угодно, лишь бы не задерживаться на принце, который владел вниманием зала, но не мог привлечь взгляд единственного, кто имел значение. В ответ Чэн Сяоши провёл эти три дня за изучением искусства королевской отстранённости. Он довёл до совершенства холодный кивок, выверенную отрешённость, надменный взгляд, который держал всех — особенно собственного рыцаря — на расстоянии вытянутой руки. Было почти удивительно, как быстро он научился носить это королевское высокомерие, словно броню. В конце концов, лучше быть недосягаемым принцем, чем жалким дураком. Ты единственное настоящее, что у меня есть. Грудь Чэн Сяоши сжалась. Что за дух вселился в него, чтобы сказать такое? Хуже того, он мог только догадываться, что Лу Гуан подумал об этом жалком, нуждающемся существе, которое боялось исчезнуть без своего рыцаря? — Ваше Высочество? Чэн Сяоши моргнул. Все взгляды были обращены к нему, головы повернуты в его сторону, ожидая ответа. Герцогиня Цяо Лин смотрела на него через стол так, словно собиралась заживо содрать с него кожу. — Простите, — сказал он, выдавливая улыбку. — Детали зернового налогообложения захватывающи, но, может быть, мы продолжим после короткого перерыва? Лорды пробормотали что-то в знак согласия, радуясь возможности освежиться, и начали расходиться, в то время как Чэн Сяоши оставался на месте. Все это время Цяо Лин сверлила его взглядом. Как только они остались наедине, она произнесла: — Это уже восьмой раз за день, когда вы отсутствуете, если не телом, то умом. Надеюсь, вы не заболели, Ваше Высочество? — Всего лишь отвлечён мыслями о более насущном, — отозвался он. — Не сомневаюсь, — её взгляд скользнул к Лу Гуану, всё ещё стоявшему на своём посту у стены. — Вы в последнее время непривычно… величественны. — Разве не этому вы и пытались меня обучить всё это время? — он приподнял бровь. Ему хотелось добавить: идеальный королевский экземпляр— сплошной лоск, ни капли сути. Цяо Лин вздохнула. — Обязательно ли вам всё усложнять? — Не впервые слышу подобное, кузина, — Чэн Сяоши встал, разглаживая складки своего парадного одеяния. — Простите, мне нужно подышать воздухом, пока совет не соберётся вновь. Это была настолько прозрачная ложь, что её губы сжались в тонкую линию от неодобрения. Но она лишь склонила голову и удалилась, оставив Чэн Сяоши наедине с его рыцарем и пропастью, которая теперь лежала между ними. Долгие мгновения никто не произносил ни слова. Чэн Сяоши подошёл к окну, глядя на дворцовые сады. С этой высоты он видел террасу, где они танцевали, где с губ сорвались слова, которые уже невозможно было вернуть. — Я выйду во двор, — сказал он в никуда. — Вернусь до возобновления совета. Он направился к двери, с нарочито небрежной походкой, будто надел чужие сапоги. Через три шага он понял, что Лу Гуан не последовал за ним. Чэн Сяоши остановился, рука легла на дверную ручку. — Ты не собираешься сопровождать меня? Лу Гуан стоял неподвижно, заложив руки за спину. — Я полагал, Ваше Высочество желает уединения. И снова — этот безупречный тон, та самая дистанция, которую Чэн Сяоши сам настаивал сохранять последние три дня. Он должен был чувствовать облегчение, а не эту мерзкую тяжесть, скручивающуюся в груди. — Предположения опасны, сэр Лу, — он попытался улыбнуться, но выражение его лица было натянутым. — Что, если на меня нападут убийцы, как только я ступлю в коридор? — Тогда дворцовая стража задержит их, — ровным тоном ответил Лу Гуан. — Вы разместили шестнадцать человек только на этом этаже. Чэн Сяоши уставился на него: — Ты считал? — Я всегда считаю, — взгляд рыцаря встретился с его, невыносимо спокойный. — Моя обязанность — знать, кто тебя окружает. Обязанность. Конечно. Чэн Сяоши отвёл глаза, внезапно заинтересовавшись витиеватой дверной ручкой. — Обязанность или нет, ты всё равно мой рыцарь. Куда бы я ни пошёл, ты будешь следовать за мной. Он толкнул дверь, не дожидаясь ответа, но позади него раздался знакомый звук шагов Лу Гуана. Облегчение, охватившее его, было унизительным. Они шли молча по дворцовым коридорам, слуги и стража кланялись при их появлении. Чэн Сяоши рассеянно кивал, его мысли метались, словно испуганный олень. Он чувствовал присутствие Лу Гуана позади — такое же надёжное, как всегда, но всё же кажущееся теперь дальше, чем луна. Когда молчание между ними стало таким тяжёлым? Чэн Сяоши остановился на небольшом балконе с видом на тренировочный двор. Внизу оруженосцы отрабатывали приёмы под наблюдением оружейного мастера. Уютное зрелище, напоминающее о временах, когда его самой большой заботой было доказать, что он умеет держать меч. Зачем он привёл его сюда? Чтобы ещё яснее осознать, как выросла между ними пропасть, вероятно, задолго до того, как Чэн Сяоши начал это замечать? Он снова нащупал свой перстень с печатью и несколько раз прокрутил его на пальце. — Сторожевая башня, — наконец сказал он. Слова упали между ними, словно камни в стоячую воду. — Сегодня ночью. После вечернего звона колокола. Лу Гуан повернулся к нему и по-настоящему взглянул на него впервые за три дня. Его непоколебимый взгляд искал что-то в лице принца, и Чэн Сяоши заставил себя не отводить глаз, хотя ему казалось, что он стоит на краю пропасти. — Я принесу вино, — просто сказал Лу Гуан. Облегчение накрыло с такой силой, что у него закружилась голова. Чэн Сяоши опустил её, скрывая всё, что могло отразиться на его лице. — Хорошо, — выдавил он. — Это… хорошо. Он выдохнул, даже не осознавая, что до этого задерживал дыхание, и прижал руку к груди, чувствуя, как быстро стучит сердце под королевскими одеждами. Три дня притворства, будто в саду ничего не случилось. Возможно, сегодня всё вернётся на свои места.***
Старая сторожевая башня пахла пылью и забытыми вещами. Снаружи по узким окнам стучали капли дождя — сначала робко, словно кончиками пальцев, а потом всё настойчивей, пока сумерки не уступили место настоящей ночи. Этот ритм казался Чэн Сяоши отражением неровного биения собственного сердца, пока он шагал по круглой комнате: пять шагов в одну сторону, пять обратно, словно зверь, проверяющий пределы своей клетки. Он снял корону несколько часов назад вместе с удушающими придворными одеяниями, которые выдавали в нём члена королевской семьи. Теперь на нём была простая одежда — та, что помнила тело рыцаря, а не осанку принца. Ткань, которая не шуршала при каждом движении, которая была удобной в носке, а не чопорной и официальной. Три дня он задавался вопросом: не сломал ли он что-то, что нельзя починить, не разрушил ли то, что был обречён разрушить. Чэн Сяоши бросил взгляд на перстень с печатью, слабо поблёскивавший золотом в тусклом свете. После долгой паузы он опустился на колени рядом со старой жаровней, которую они принесли сюда некоторое время назад, когда эта забытая башня впервые стала их убежищем. Его руки слегка дрожали, когда он ударял кремнем по стали. Раз, два — искры рассыпались и гасли. Снова. Снова. С пятой попытки искра попала на трут, и в темноте вспыхнуло маленькое пламя, озарив пол золотистым светом. Мимолётное удовлетворение. Это место было их тайной уже больше года — ещё до того, как Чэн Сяоши стал носить корону. Башня, забытая всеми, где звания теряли значение, и они могли просто существовать, как раньше. Здесь был лишь небольшой стол для кубков, карт и редких игр в кости, табуреты, на которых можно было сидеть, несколько подушек и покрывал. Они узнавали друг друга в полумраке этой комнаты способами, которые выходили за рамки страстных объятий в потайных коридорах или королевских покоях. Здесь время принадлежало им. Деревянная дверь скрипнула на древних петлях. Чэн Сяоши медленно поднялся, чувствуя, как сердце застряло где-то в горле, и попытался скрыть выражение, которое было на его лице несколько мгновений назад. В дверном проёме стоял Лу Гуан, и дождь сверкал в его белых волосах, словно рассыпанный жемчуг. В одной руке он держал знакомый графин, в другой — два бокала. Как и Чэн Сяоши, он избавился от формального облачения: тёмные доспехи королевской стражи сменились простой рубашкой и штанами. Остался только меч на поясе. Он всегда был рядом. Потёртая кожа рукояти хранила отпечаток его ладони. Их взгляды встретились в маленькой комнате, и на мгновение повисла тишина. Только дождь, стучащий по камням, и тихий шепот новорождённого пламени, пожирающего растопку. — Ты пришёл, — наконец сказал Чэн Сяоши, пытаясь вложить в голос лёгкость, которой не было в его глазах. Лу Гуан закрыл дверь с тихим щелчком. — Ты позвал. Ни церемоний, ни «Ваше Высочество», ни дистанции. Просто подтверждение того, что приказ выполнен. Всего два слова — такие простые, но наполненные смыслом. Рыцарь подошёл к небольшому столу, грациозный и точный в каждом движении, как всегда. Он поставил на стол вино и бокалы, и Чэн Сяоши наблюдал за привычным ритуалом откупоривания бутылки и разливания тёмной жидкости по ожидающим чашам. Это было в порядке вещей. — Я не был уверен, что ты откликнешься на мой зов, — неохотно признался Чэн Сяоши, принимая бокал из рук Лу Гуана. Их пальцы слегка соприкоснулись. — Трёх дней достаточно, — ответил Лу Гуан, низким, более тихим, чем обычно, голосом. Он смотрел на принца поверх края бокала глазами цвета дождевых туч за окном. — Достаточно для нас обоих, я думаю. — Верно, — сказал Чэн Сяоши, сделав шаг ближе к жаровне, позволяя её теплу вытеснить холод, который словно поселился в стенах замка за эти дни. Лу Гуан остался рядом — близко, чтобы он чувствовал его присутствие, но достаточно далеко, чтобы расстояние между ними ощущалось преднамеренным. Чэн Сяоши смотрел на вино в своём бокале, наблюдая, как в нём колышется свет разгорающегося пламени. — В последние дни я был… невыносим. — Хм. Несмотря ни на что, у него вырвался удивлённый смешок. — Ты должен был возразить. Сказать, что я вёл себя вполне по-королевски и достойно. — Когда это я был известен тем, что говорил тебе неправду? — спросил Лу Гуан. — Ты сказал герцогине, что я изучал военные стратегии, когда мою корону нашли в конюшне. — В этом не было лжи. Мы действительно разрабатывали стратегию — как избежать её нравоучений, — отозвался Лу Гуан. Уголок его губ приподнялся в улыбке, которая была слаще любого вина. Знакомые слова, знакомый поддразнивающий тон, знакомое напряжение между ними. Чэн Сяоши сделал большой глоток, позволяя теплу напитка разлиться по груди, собирая в себе смелость — в который раз за этот вечер. — В саду… — начал он, но запнулся. — То, что я сказал… — Ты говорил правду? — прервал его Лу Гуан, не сводя с него глаз. Сердце Чэн Сяоши сжалось. Он открыл рот и тут же закрыл его, затем рассмеялся — хорошо отрепетированный жест, который не отразился в его глазах. Он поднял свой бокал. — У вина свой язык. И он редко звучит убедительно при дневном свете. Лу Гуан не вздрогнул, не улыбнулся, не отвёл взгляд — просто смотрел теми глазами, которые всегда видели слишком много, пробиваясь сквозь лёгкое очарование, выручавшее Чэн Сяоши в бесчисленных сложных ситуациях при дворе. Рыцарь знал своего принца слишком хорошо. — Я видел, как ты выпивал вдвое больше своего веса и всё равно декламировал стихи, не пропуская ни строфы, — тихо сказал Лу Гуан. — Видел, как ты опустошал три кубка и обыгрывал капитана в карты. In vino veritas, Сяоши — вино может развязать язык, но не вкладывает в него слов, которых там не было. Произнёс имя — Сяоши — его имя. Его, без титулов, без церемоний, без фамилии, те самые слоги, что дала ему мать — это заставило что-то сжаться в груди Чэн Сяоши. Он сделал ещё один глоток вина, на этот раз более долгий. — Хорошо, пусть так, — сказал он, опуская бокал на край стола с силой, большей, чем требовалось. — Мгновение слабости. Все люди подвержены им, даже принцы, что были когда-то рыцарями. Даже рыцари, служащие принцам, — он пренебрежительно махнул рукой. — Не стоит заострять на этом внимание. Лу Гуан поставил свой бокал рядом с бокалом Чэн Сяоши — мягко, вопреки жёсткому жесту принца. — Ты сказал, что исчезнешь, как дым, без меня. Слова повисли в воздухе. Чэн Сяоши почувствовал, как жар поднимается по шее, кончики ушей горят от стыда, вина или от того и другого. — Поэтическая… глупость, — пробормотал он, отворачиваясь от Лу Гуана и закусывая внутреннюю сторону щеки по привычке, оставшейся ещё с тех времён, когда он не носил корону, до того, как его отучили от этого. — Я был пьян и меланхоличен, а луна была полной. Идеальный момент для такой... мелодрамы. Лу Гуан молчал так долго, что Чэн Сяоши забеспокоился: не слишком ли сильно он надавил на него и не уйдёт ли его рыцарь, вернувшись к тому напускному чувству приличия, которое характеризовало его последние три дня. Но когда он обернулся, то увидел на лице Лу Гуана не гнев, не обиду, а что-то ещё. Сведённые брови, сжатые губы, но дыхание ровное и спокойное. — Хочешь, я расскажу, что наблюдал последние дни? — тихо спросил Лу Гуан. — Полагаю, ты всё равно просветишь меня. — Я видел, как ты играешь, — сказал Лу Гуан, подходя ближе. — И не так, как подобает принцу, а как мог бы актёр — каждое движение выверено, каждое слово заранее отрепетировано, прежде чем слетит с твоих губ. Ты измотал себя, пытаясь вести себя так, как, по твоему мнению, я ожидаю. Принц, не желавший этого признавать, открыл было рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Простая истина, высказанная Лу Гуаном, обнажила его ложь. — Я видел, как ты вздрагиваешь, когда знатные люди приближаются слишком быстро, — продолжил Лу Гуан. — Видел, как ты крутишь это кольцо так часто, что кожа под ним, должно быть, уже стёрлась. Я считал, сколько раз ты тянулся к мечу, который больше не носишь с собой, — их взгляды встретились. — Я и правда видел, как ты исчезаешь, словно дым. Каждый день, прямо у меня на глазах. Что-то горячее и тугое сковало горло Чэн Сяоши, когда его собственные слова были обращены против него. Он снова потянулся за бокалом, но рука Лу Гуана перехватила его руку. — Перестань прятаться. — Я не… — начал Чэн Сяоши, но осёкся. Ложь горчила на языке. Он высвободил руку и уставился на жаровню, наблюдая, как голодное пламя пожирает древесину. — Что ты хочешь, чтобы я признал? Что я действительно это сказал? Что мне страшно? Что я не узнаю себя, когда смотрю в зеркало и вижу на голове корону моего отца? — Если это правда. — Правда, — эхом отозвался Чэн Сяоши, и из его груди вырвался глухой смешок. — Правда в том, что я никогда не был предназначен для королевского трона и владел мечом гораздо лучше, чем когда-либо буду владеть скипетром. Выражение Лу Гуана изменилось, смягчилось так, что у Чэн Сяоши перехватило дыхание. На мгновение ему показалось, что рыцарь развернётся — уйдёт за ту самую дверь и никогда не вернётся в эту башню. Страх, должно быть, отразился на его лице. — Сяоши. И тогда, движением настолько неожиданным, что у Чэн Сяоши сжалось сердце, Лу Гуан опустился перед ним на одно колено. Это было не формальное коленопреклонение, как на придворных церемониях, — нет, в этом было что-то обнажённое, от чего у Чэн Сяоши пересохло в горле. Тот, кто никогда не склонял головы, теперь стоял на коленях — не из долга, а по совершенно иной причине. Причине, которую Чэн Сяоши боялся даже произнести. — Что ты делаешь? — спросил Чэн Сяоши, и тщательно отрепетированное королевское равнодушие треснуло, разваливаясь на части. Лу Гуан взял его правую руку, ту, что носила королевскую печать, — кольцо, которое он с беспокойством крутил все эти дни так часто, что под ним образовалась бороздка на коже. Их ладони соприкоснулись, мозолистая от многолетнего фехтования на мечах кожа Лу Гуана была тёплой. Его рыцарь не сводил с него глаз, отказываясь смотреть вниз даже в таком положении, и от напряжённости в этих штормовых серых глазах Чэн Сяоши хотелось отвернуться. Но он не мог. Не прерывая контакта, Лу Гуан прижал губы к кольцу. Не формальный жест верности, а что-то затяжное, обжигающее. Один удар сердца. Два. Три. Слишком долго для долга, слишком осознанно для чего-то, кроме выбора. — Лу Гуан, — выдохнул он, не зная, был ли это вопрос, мольба или единственное слово, которое смог выловить разум. Его рыцарь не ответил. Вместо этого он развернул ладонь Чэн Сяоши и прижал губы к внутренней стороне запястья, прямо к тому месту, где под тонкой кожей бешено бился пульс. Чэн Сяоши почувствовал тёплое дыхание на своей коже, лёгкую шершавость нижней губы Лу Гуана. Следующий поцелуй лёг на край рукава, затем ещё один на дюйм выше — ткань была отодвинута в сторону не дрогнувшими пальцами. Время растянулось, как нагретое стекло. Каждая точка соприкосновения оставляла след тепла, которое распространялось по руке Чэн Сяоши, по его груди. Шелест ткани. Лёгкое прикосновение вечерней щетины Лу Гуана. Запах дождя в его волосах. Этого было слишком много и в то же время недостаточно. Слишком медленно и слишком быстро. К тому времени, как губы Лу Гуана достигли изгиба плеча, Чэн Сяоши дрожал. Не лёгкая дрожь от холода, а что-то, начинающееся в костях и распространяющееся по всему телу, разрушающее каждую преграду, которую он кропотливо выстраивал последние три дня. Всю свою жизнь. Лу Гуан остановился, его горячее дыхание коснулось шеи Чэн Сяоши. — В лесу, когда я был ранен, — прошептал он, низко склонившись к коже Чэн Сяоши, — ты сидел со мной две недели, пока я был в лихорадке. Когда лекари сказали, что я могу не очнуться, ты отказался уходить. Ты шептал: «Пожалуйста, не оставляй меня». Воспоминание обрушилось на него, как физический удар: Лу Гуан без сознания, кожа, горящая от жара, рана, гноящаяся вопреки стараниям лекарей. Чэн Сяоши отказывался от еды, от сна, отказывался верить, что этот человек, который никогда не сдавался, может исчезнуть. — Я думал, ты умрёшь, — просто сказал он, и слова эти, хрупкие и прерывистые, повисли в воздухе между ними. — И ты боялся, что я покину тебя, — губы Лу Гуана коснулись бьющейся жилки на его шее, настолько легко, что можно было бы принять за наваждение. — В саду ты боялся того же. Не того, что я умру, а того, что увижу корону на твоей голове и забуду, кто под ней. Что я уйду. Рука Чэн Сяоши двинулась помимо воли, легла на затылок Лу Гуана, пальцы зарылись в его волосы, такие белые, что отражали даже тусклый свет их маленького костра. Глаза Лу Гуана сомкнулись от прикосновения, и эта уязвимость — у человека, что всегда был настороже, всегда держал всё под контролем — отозвалась где-то под рёбрами Чэн Сяоши. — Последние три дня, — сказал Лу Гуан, — я наблюдал, как ты угасаешь. С каждым днём, с каждой ночью — понемногу. Не как дым, от которого хоть запах остаётся, а как вода, уходящая в песок. — Лу Гуан… — Я не мог это вынести, — слова пронеслись между ними без прикрас, но весомо, как приговор. Лу Гуан открыл глаза: серо-грозовые встретились с золотистыми. — Я не стал бы смотреть, как ты исчезаешь. — Так это... — Чэн Сяоши жестом обозначил пространство между ними, тщетно подбирая слова. — Это что, верность принцу? Жалость к бастарду, который не может надеть отцовскую корону, не захлебнувшись под её тяжестью? — Это, — сказал Лу Гуан, взяв лицо Чэн Сяоши в свои ладони, — моя клятва. — Ты уже присягал мне, — прошептал он, ощущая тепло ладоней на своих щеках. — Я присягал короне, — Лу Гуан кончиками пальцев очертил линию его скул, едва касаясь кожи, но оставляя после себя огонь. — В саду ты спросил, что было бы, останься ты рыцарем, а не принцем. Чэн Сяоши застыл. Воспоминание о том лунном мгновении накрыло его с головой. — Я был пьян, — прошептал он, в последний раз прикрываясь тонкой, как бумага, рушащейся защитой. — Ты был честен, — взгляд Лу Гуана не дрогнул, он видел слишком много, видел всё. — И с той ночи я ни на миг не переставал думать о своём ответе. Жар прокатился по шее Чэн Сяоши и вспыхнул румянцем на его щеках. Все воздвигнутые им барьеры, все заготовленные отговорки, все шутки, готовые сорваться с его языка, — всё было бесполезно под этим пристальным взглядом. — Я приношу клятву тебе, — сказал Лу Гуан, и в каждом слове звучала решимость. — Не титулу. Не короне. Не королевству, — он наклонился ближе, так, что Чэн Сяоши чувствовал его тепло, так близко, что их дыхание смешалось. — Тебе. Моё солнце. Это обращение пронзило его, как стрела, нашедшая цель. — Центр моего неба, — продолжил Лу Гуан, понизив голос. — Свет, к которому я обращаюсь. Огонь, ради которого я готов сгореть. — Опасная клятва, — прошептал Чэн Сяоши, но предостережение было уже слишком запоздалым. — Отвергать её ещё опаснее, — Лу Гуан держал его лицо так бережно, словно боялся, что оно рассыплется от прикосновения. — Она принадлежит тебе уже гораздо дольше, чем я готов признать. — А если я откажусь от этой клятвы? — спросил он, желая знать, желая быть уверенным. — Если я прикажу тебе покинуть эту комнату и остаться за дверью моих покоев сегодня ночью? — Тогда я подчинюсь, — ответил Лу Гуан без колебаний, с уверенностью, от которой у Чэн Сяоши защемило сердце. — И вернусь завтра вечером, чтобы предложить её снова. И каждый вечер после этого, пока ты не поверишь. Простота этого ответа, непоколебимая уверенность, которая за ним стояла, высвободила что-то в груди Чэн Сяоши, что, как он и не подозревал, было заковано в клетку. Весь страх, который он носил с той ночи в саду — что сказал слишком много, попросил больше, чем Лу Гуан мог дать — растаял, как ночная мгла перед рассветом. — Я принимаю твою клятву, — прошептал он. Расстояние между ними исчезло. Губы Чэн Сяоши с жадностью прижались к губам Лу Гуана, с голодом, который казался почти несвойственным ему, — по крайней мере, несвойственным тому хладнокровному, высокомерному принцу, которого он играл в последние дни. Он жаждал его, хотел дышать одним с ним воздухом. Что-то сорвалось между ними. Маятник качнулся. Руки Лу Гуана обвили его, прижали ближе — так близко, что граница между принцем и рыцарем перестала существовать. Сила этого порыва почти притянула его на колени к Лу Гуану, и он охотно подчинился. Огонь в жаровне отбрасывал колеблющиеся тени на каменные стены, превращая их скромное, убогое убежище в нечто почти священное. Это место стояло веками, и всё это время оно словно смотрело сверху вниз на мир, который требовал, чтобы они оставались теми, кем казались, — господином и слугой, правителем и воином, отдельными сущностями, связанными долгом. Но здесь границы таяли, как утренний туман. Чэн Сяоши был просто человеком — ни больше, ни меньше. И Лу Гуан был просто человеком — ни больше, ни меньше. Сильные ладони с новообретённой смелостью прошлись по спине Чэн Сяоши. Тот нерешительный вопрос, который раньше сквозил в каждом прикосновении, теперь исчез. На его место пришла уверенность. Клятва сорвала с него маску, которую он носил так долго, что это стало казаться грехом. Лу Гуан повёл их назад, к импровизированному ложу — груде подушек и покрывал, собранных за месяцы тайных встреч. Клочки роскоши, украденные из пустых гостевых покоев, потрёпанные подушки из казарм рыцарей, простыни, поднятые по узкой лестнице под покровом темноты. Спина Чэн Сяоши встретила мягкое сопротивление, и Лу Гуан последовал за ним, одной рукой придерживая его за голову, а другой всё ещё обнимая за талию. Инстинктивным движением, порождённым привычкой, Чэн Сяоши потянулся, чтобы притянуть Лу Гуана ближе, но его запястья были перехвачены одной сильной рукой и прижаты к подушкам, раскиданным у его головы. — Ох... — выдохнул он. Глаза Лу Гуана потемнели, словно грозовые тучи перед ударом молнии. — Я мечтал держать тебя вот так, — сказал он таким хриплым голосом, каким Чэн Сяоши никогда прежде не слышал, — с той ночи, когда мы прятались от разбойников. — Но… ты тогда не… — начал Чэн Сяоши, но Лу Гуан прервал его ещё одним поцелуем, более требовательным, более настойчивым, чем предыдущий, растворив слова на языке; удивление, ещё дрожащее внутри, растаяло под этим напором, уступив место другому чувству — жаркому, расплавленному в груди. Когда их губы отпрянули друг от друга, оставив обоих с тяжёлым дыханием, Лу Гуан всё ещё крепко сжимал его запястья. — Нет, не сделал, — сказал он. — Тогда я был твоим братом по оружию. Потом — твоим рыцарем. Всегда в служении, всегда осторожен. Его губы нашли изгиб шеи Чэн Сяоши. Губы, зубы, язык — всё в этом скользящем касании было лишено былой осторожности, вызывая дрожь, пробегающую по спине принца. Затем он прихватил кожу зубами — укус был куда острее, чем Лу Гуан позволял себе прежде, вспышка ощущения, вырвавшая вскрик из горла Чэн Сяоши. Лу Гуан провёл языком по следам, которые наверняка остались на коже, но и это движение ощущалось грубее — скорее жажда, чем обдуманное действие. Чэн Сяоши выгнулся к нему навстречу с тихим всхлипом. — Так долго я боялся оставить следы на королевской коже, — прошептал он у ключицы Чэн Сяоши, и голос его почти затерялся в ритме дождя, стучащего по камню. — Боялся, что поползут слухи, если их принц явится с синяками, возникновение которых не сможет объяснить. Словно стремясь наверстать упущенное время, за годы, прожитые в сдержанности, он снова вонзился зубами в место, где шея плавно переходит в плечо — достаточно сильно, чтобы тело Чэн Сяоши напряглось под ним. Боль вспыхнула ярко, но на этот раз растворилась в странном новом жаре, тяжело осевшем внизу живота. Лу Гуан, нежно сглаживая боль, вновь провёл языком по следу, что начал проступать на коже, а затем опустился ниже, освобождая запястья Чэн Сяоши, чтобы развязать шнуровку его рубашки. Одна из завязок зацепилась и с резким треском, перекрывшим шум дождя, оборвалась, разрывая тонкую ткань, обнажая изящный вырез. Дыхание Чэн Сяоши сбилось. Руки Лу Гуана, обычно раздевавшие его с той же бережностью, с какой касаются тончайшего шёлка, порвали ткань. Штормовые глаза взметнулись вверх, зрачки расширились — вопрос, скрывающийся за голодом. Чэн Сяоши кивнул едва заметно. В этот миг что-то раскрылось в Лу Гуане — разрешение получено, контроль утрачен. Руки Лу Гуана грубо скользнули по его бокам, мозолистыми ладонями царапая нежную кожу. Чэн Сяоши отозвался на прикосновение, томно выгибаясь навстречу, как всегда делал, когда его рыцарь овладевал им. Он лениво потянулся к воротнику Лу Гуана, намереваясь привычно перенять инициативу. — Позволь мне… — Нет, — Лу Гуан схватил его за запястья, снова крепко прижав их к подушкам. Его колено задело бедро Чэн Сяоши, когда он менял положение — редкий момент неуклюжести от рыцаря, чьи движения всегда были безупречны как в бою, так и в постели. Воздух застыл у него в груди, не в силах вырваться наружу. Не от того, что его держали — Лу Гуан удерживал его прежде, сотни раз. Но это… — Лу Гуан… — Позволь мне, — сказал Лу Гуан, голос его был охрипшим. Это был не почтительное обращение рыцаря к своему принцу, а повеление. Его хватка на запястьях Чэн Сяоши усилилась, большие пальцы, надавливая, легли точно на пульсирующие точки. Чэн Сяоши замолчал, широко раскрыв глаза. За все их ночи, за все эти украденные моменты, он привык к благоговению, к мягким прикосновениям и сосредоточенной преданности. Привык, что ему служат, что им восхищаются, что его ублажают по малейшему желанию. Привык направлять руки и губы Лу Гуана туда, куда хотел сам. Зубы Лу Гуана прикусили его нижнюю губу, затем скользнули к горлу. — Я запомнил твои звуки, — прошептал он, касаясь разгорячённой кожи, — твою дрожь, твои вздохи, — его губы опустились ниже, на грудь, зубы сомкнулись на чувствительной плоти с таким нажимом, что волна жара пробежала по телу Чэн Сяоши, заставив содрогнуться. Это было небрежно, бесконтрольно, дико. — Сегодня ночью я возьму то, что хочу. Это не был вопрос. Не было в этом и просьбы о позволении. Лишь твёрдое заявление намерений, от которого Чэн Сяоши на миг забыл, как дышать. — Да, — выдохнул он, голос его сорвался. — Покажи мне. Лу Гуан разжал пальцы, освобождая запястья из своей хватки, и медленно проследовал руками вдоль его тела. Он поднял на него взгляд, несколько белых прядей упали ему на лоб. Серые глаза почти почернели. — Перевернись. От этой команды — такой простой, такой прямой — кровь, обжигая изнутри, закипела в жилах Чэн Сяоши. Он подчинился без колебаний, перевернувшись на живот и уткнувшись лицом в подушки. Руки Лу Гуана проследили линию его позвоночника, большими пальцами очерчивая путь с двух сторон, пока не остановились у бёдер. — Поднимись, — сказал он, направляя Чэн Сяоши, чтобы тот встал на колени, грудью всё ещё прижавшись к их импровизированному ложу. Чэн Сяоши чувствовал себя открытым, как никогда прежде. Даже в уединении королевских покоев, среди шелковых простыней и высоких балдахинов, даже в самых тёмных закоулках взгляд Лу Гуана не пронзал его так, как сейчас, когда тот располагал его точно, намеренно, под себя. Лу Гуан потянулся к маленькому стеклянному флакону, который они прятали в башне, в корзине, полной несочетаемых вещей, — ничем не примечательному среди столовых приборов, деревянного гребня и игральных костей. Пробка открылась с глухим хлопком. Лу Гуан покрыл пальцы маслом, и его сладкий аромат вплёлся в воздух, насыщенный потом, дымом и дождём. Несколько капель упали на подушки — ещё одно из крошечных несовершенств этой ночи. Это был другой Лу Гуан. Давление у входа ощутилось внезапно, без предупреждения — без разогревающих мягких прикосновений рук Лу Гуана — резкое проникновение заставило Чэн Сяоши прошипеть сквозь зубы. Его тело напряглось от внезапного растяжения, от лёгкого жжения, когда Лу Гуан начал разрабатывать его быстрее и небрежнее, чем когда-либо прежде, сгибая и разводя пальцы. — Я представлял тебя вот так, — произнёс Лу Гуан низким, хриплым голосом. — Не просто готовым. Поднесённым мне. Открытым. Свободная рука скользнула вверх по спине Чэн Сяоши, затем обвела тело, чтобы обхватить его, коснуться внизу грубыми, осознанными движениями. Из-за двойной стимуляции сдавленный стон вырвался из самой глубины груди Чэн Сяоши. Лёгкая боль и нарастающее удовольствие переплетались, усиливая друг друга, пока он уже не мог различить, где заканчивается одно и начинается другое. Он уткнулся лбом в подушки, полностью отдаваясь нарастающему внутри него жару. — Лу Г… — начал было Чэн Сяоши, но остальное утонуло в судорожном вздохе, когда пальцы Лу Гуана согнулись внутри, найдя то самое чувствительное место, от которого мир перед глазами рассыпался белым светом. Слова разлетелись, словно листья на осеннем ветру, а разум опустел, оставив лишь голое, пульсирующее ощущение. Рука Лу Гуана оставила ласки и, сжимая, зарылась в волосы Чэн Сяоши, потянула назад, заставив того приподняться на локтях, чтобы увидеть лицо, чтобы наблюдать, как удовольствие искажает его черты. Чэн Сяоши снова попытался заговорить — отдать приказ, а может, умолять, — но из горла вырвался лишь сдавленный звук, застрявший где-то между мольбой и подчинением. — Твой красноречивый язык теперь молчит, — заметил Лу Гуан, голос его охрип от холодного воздуха и желания. Пальцы продолжали мучить его, зная, где нужно прикасаться, но двигаясь в рваном ритме, сознательно не давая Чэн Сяоши сорваться, достичь разрядки, оставляя его балансировать на грани. Руки Чэн Сяоши дрожали, цепляясь за пустоту. Губы раскрывались, смыкались, и снова раскрывались. — Я... прошу... — выдохнул он, отрывисто произнося слова, вырвавшиеся из-под обломков его мыслей. — Лу Гуан... — остальное растворилось в звуках, так и не ставших словами. — Ещё, — попытался произнести Чэн Сяоши, отчаянно подаваясь назад, навстречу движениям, и его голос дрогнул, когда эти пальцы вновь задели нужное место. Позади раздался низкий, вкрадчивый смех Лу Гуана. — Такой нетерпеливый, — пробормотал рыцарь, но ввёл ещё один палец, разводя их так, что у Чэн Сяоши задрожали бёдра. — Вечно жаждущий. — Лу Гуан, — хрипло простонал Чэн Сяоши, пока эти пальцы продолжали мучительно сладкую пытку. — Мне нужно... Мне... нужно... — голос предательски надломился, и дар речи окончательно покинул его. Лу Гуан склонился над ним, грудью прижимаясь к спине и слегка задевая ухо зубами. — Скажи, чего ты хочешь, — потребовал он, голос дрожал от того, что едва сдерживалось. — Что страх мешал тебе произнести. — Ты, мне нужен… — судорожно выдохнул Чэн Сяоши. — Мне нужен… ты. Пальцы Лу Гуана выскользнули слишком резко, оставив пустоту и неистовое желание. Он почувствовал грубое давление у входа, а затем Лу Гуан одним слитным, почти небрежным движением вошёл в него. Чэн Сяоши вцепился в подушку, и из его горла вырвался сдавленный звук от жгучего растяжения, от всепоглощающей полноты. Руки Лу Гуана обхватили его бёдра, удерживая на месте, пока он выходил и вжимался обратно. Снова и снова. Никакого постепенного нарастания, никаких продуманных действий — только необузданная потребность, равная той, что горела в самом Чэн Сяоши. Ритм был сбивчивым, угол менялся с каждым движением, иногда промахиваясь мимо нужной точки, от которой звёзды вспыхивали под веками, иногда попадая в неё с такой точностью, что всё тело Чэн Сяоши сотрясалось. — Лу Гуан, — выдохнул он, имя разломилось на языке, пока удовольствие вспыхивало вдоль позвоночника — ослепительно, обжигающе. В ответ рука Лу Гуана вновь скользнула в его волосы, крепко сжала и резко потянула назад, заставляя откинуть голову, пока темп становился всё стремительнее. Угол изменился, и Сяоши вскрикнул, когда Лу Гуан начал с каждым толчком точно попадать в ту точку, где наслаждение было таким сильным, что граничило с болью. Лу Гуан задышал чаще, и все слова потонули в ритме их тел. Его хватка на бедре Чэн Сяоши стала почти безжалостной, стискивающей до синяков — не для того, чтобы оставить метку или заявить права, а просто потому, что он уже не мог контролировать ни хватку, ни силу, ни кульминацию того, что так долго держал внутри. Сяоши чувствовал, как всё нарастает волнами. Не тем медленным подъёмом, к которому он привык, когда Лу Гуан осторожно вёл его к возвышенному наслаждению и с нежной точностью переносил за край. Нет — сейчас всё было дико, непредсказуемо. Каждый толчок поднимал его выше. Приближал к грани, которой он прежде даже не касался, — это выбивало воздух из лёгких, сужало зрение, пока комната вокруг не начинала исчезать. Шум дождя за стенами башни, потрескивающий огонь, прерывистое дыхание Лу Гуана — всё растворилось, исчезло, и осталось только это… скольжение члена внутри него, растягивающее, обжигающее, проникающее так глубоко и восхитительно. И боль неожиданно обострила удовольствие, придала ему резкость, не позволила привычно раствориться в приятном блаженстве. Наоборот, заставляла погрузиться в каждое мгновение, прочувствовать каждую секунду, каждое ощущение. Пот стекал по спине, подушки под коленями были влажными. На бёдрах уже начинали проступать синяки — отпечатки кончиков пальцев, вжимавшихся с почти невыносимой жадностью. И всё же — даже сейчас — Чэн Сяоши тянулся навстречу, желая больше, жёстче, жаждая этого единственного мига, когда он был не кем-то, а просто мужчиной — не больше, не меньше — распадавшимся на части в руках единственного человека, который всегда видел его настоящим, с короной или без. Остатки самоконтроля Лу Гуана окончательно рухнули. Его ритм сбился, стал неровным, безумным в противовес бешено пульсирующему сердцу Чэн Сяоши. Одна рука соскользнула с его бедра вниз, ладонь обвила член Чэн Сяоши, двигаясь в унисон с каждым толчком — подгоняя их обоих к самому краю. Первым кончил Чэн Сяоши — его тело судорожно сжалось вокруг Лу Гуана, а из горла сорвался сдавленный звук, в котором, возможно, звучало имя его рыцаря. Лу Гуан последовал за ним всего через мгновение, прижав лоб к его лопаткам, когда сильная дрожь пронеслась сквозь всё его тело. Некоторое время они не двигались. Только прерывистое дыхание и равномерный стук дождя по стенам башни нарушали тишину. Затем Лу Гуан медленно опустил их обессиленные, покрытые потом тела на подушки, бережно вышел из него и притянул к себе ближе. Его губы коснулись затылка Чэн Сяоши — теперь мягко, осторожно. — Я был слишком резок, — прошептал он хриплым голосом. — Слишком резок, — повторил Чэн Сяоши и с облегчением понял, что снова может говорить. — Если ты об этом беспокоишься — не стоит. Он пошевелился, слегка поморщившись от приятной боли, и повернулся в объятиях Лу Гуана лицом к нему. Глаза Лу Гуана медленно скользнули по его лицу, горлу, по следам, уже темнеющим на ключице. Его пальцы последовали за взглядом — лёгкое, почти невесомое касание там, где ещё минуту назад хватало силы, чтобы оставить синяки. Что-то хрупкое, неуверенное промелькнуло в его чертах на мгновение, как вспышка молнии. — Ты всё ещё мой принц, — тихо сказал он. Чэн Сяоши положил ладонь ему на грудь, чувствуя ровное биение сердца. — А ты всё ещё мой рыцарь, — он коснулся своим лбом его лба и прикрыл глаза. — Но давай отложим титулы. Хотя бы на этот миг. Лу Гуан крепче обнял его, и они лежали, прижавшись друг к другу, в свете пламени, слушая, как дождь стучит по старым камням. Снаружи их ждал мир с его коронами, обязанностями и осторожными расстояниями. Но в этой забытой башне, в эти украденные часы, рыцарь держал в объятиях своего принца — и ни один из них не думал о том, что наступит утро.
Примечания:
п/а: ✨И жили они долго и счастливо✨
п/п: ✨И умерли в один день✨
шутка. не умерли (:
подписывайтесь на наш тгк, если не хотите умереть: https://t.me/write_read_and_cry
