грязно, больно, правдиво

Сначала Кай казалась чем-то вроде снотворного. Сначала ты просто засыпаешь с ней в голове. Потом просыпаешься. Потом не можешь вытащить её из себя — как косточку, которая застряла между зубами и отравляет слюну. Вроде и плевать. А вроде и душит. Мы не сразу стали близки. Сначала она была “той самой девочкой”, из тех, кого ты замечаешь боковым зрением и сразу решаешь, что лучше бы не замечал. Потому что красиво, потому что хрупко, потому что пахнет бедой. Я таких всегда чувствую заранее. Как собака перед землетрясением. Она писала странные сообщения, ставила многоточия, когда можно было просто промолчать. Постила грустные истории, под которыми скрывалось кое-что поглубже — что-то, что щемит, что-то, что хочется спасти. А я ведь спасатель. Героинь никто не спасает, так что приходится спасать других. Кай — она была как зима, которая пришла раньше времени и не предупредила. Я стояла в кедах по щиколотку в сугробе, и делала вид, что мне не холодно. Она говорила, что я ей дорога. Что без меня — никак. Что мы похожи. Что у неё внутри всё мокрое и ржавое, как подвал. А я в тот момент хотела, чтобы хоть кто-то в мире пустил меня туда, где темно и страшно. Хотела быть нужной. Нужной — до ломоты в груди, до крови на губах от прикусанного «останься». Я писала ей километровые абзацы. Кай отвечала тремя словами. Иногда — через день. Иногда — никак. Но стоило ей исчезнуть хоть на час — я срывалась. Обновляла чат. Грызла себя. Искала, что сделала не так. Наверное, слишком прилипла. Наверное, слишком показала, что люблю. Вы не знаете, что такое любить её. Это когда всё тихо. Всё на выдохе. Она не кричит. Просто медленно, методично вырезает тебя из своей жизни, как хирург опухоль. Без боли — тебе. Без эмоций — себе. Она ушла внезапно. Как будто и не было нас. Как будто всё это — мои фантазии. Перестала писать. Удалила всё. Перестала смотреть мои сторис. Забыла, что я существую. А у меня в заметках остались её голосовые, где она шептала милые прозвища. Я пыталась достучаться. Тихо. Потом громко. Потом с криками. Потом с мольбами. Потом снова тихо. Сливалась, возвращалась. Надеялась, что всё ещё можно откатить назад, как в игре: нажать «загрузить с последнего сохранения». Но у Кай, видимо, не было сейвов. Она вытерла всё. Мне снилось, что она говорит: «Извини». Снилось, как мы сидим на крыше. Она держит меня за руку. Пальцы у неё тонкие, как сучья. Холодные. Я просыпалась — и пусто. Знаете, что самое ужасное? Что я всё равно скучала. И, может, скучаю до сих пор. Потому что Кай была моей сломанной куклой. Моим призраком. Моей нежной катастрофой. Она не предала. Она просто исчезла. Растворилась, как лёд в чае — незаметно, но с послевкусием. А я осталась. С этими тупыми воспоминаниями, с архивами, с голосом в голове, который до сих пор говорит: — Ты ей не нужна. Смирись. Но я всё ещё пишу ей в уме. И всё ещё не смирилась. Иногда я думаю: ну а что, если она правда любила? Ну хоть немного. Хоть раз. Хоть в том трамвае , где мы сидели в обоссанных креслах и делали вид, что всё впереди. Хоть в том сообщении, где она писала, что руки дрожат, когда меня слышит. Хоть в том молчании, когда я рыдала в голос, а она просто слушала — не сбрасывая. Но правда такая: она не умеет любить. Точнее, умеет — но только пока ей не страшно. Пока чувства не кусаются. Пока любовь не просит ответственности. А как только — всё. Сматывается в нору, как мышь под треск — и делает вид, что ей просто “надо подумать.” У неё вся любовь — как сигарета: затянулась — выбросила. Или не затянулась — всё равно выбросила. Без разницы. Она говорила: — Я не знаю, люблю ли тебя. Может мне просто нравится твоё внимание — Я теперь не понимаю, чего хочу. — Ты — это всё слишком. Слишком. Вот её диагноз. Всё, что сильнее лайка — слишком. Всё, что глубже «привет, как дела» — слишком. Мои слёзы? Слишком. Моя честность? Слишком. Моя любовь? Пф, ну вы поняли. Она не может признать, что чувствует. Потому что тогда придётся признать, что я была важной. Что это не просто флирт, и не просто «с кем не бывает». А была история. Мы. Не фильтрованная, не фотошопленная, не прилизанная. С грязью, кровью, истериками, тем самым голосом на пределе, где ты говоришь: — Умоляю, не уходи. А она ушла. Потому что она не может с собой договориться. Она — как радио с помехами. Сначала: «Ты самая родная». Потом: «Я тебя боюсь». Потом: «Хочу быть рядом». Потом: тишина. И что делать с этим? Ничего. Я просто устала ждать, когда она выберет: чувствует или нет. Она Кай. Не потому что красивая. А потому что внутри — лёд. Только вот в этой сказке я не Герда. Я — дурочка с венками на запястьях, которая думала, что согреет