Глаза-стекляшки

      Воспринимать комплименты как должное — очень чсвшно, так думал Серафим, когда смотрел со стороны. Когда его закинуло в эпицентр событий вместе с его партнёром (по-другому язык не повернётся, точно уж не возлюбленным), собственная самооценка не просто не превышала нормы, а была ниже раз в десять. Каждое слово, повторенное минимум пять раз, отражалось уродством в зеркале. Серафим ненавидит свои щëки, которые ласкали постоянно, обветренные зацелованные губы, нос с горбинкой и голубые глаза. Если его попросят описать себя, в голове будут чужие сравнения и яркие выражения, но они уже стоят комом в горле. Хочется блевать этими радужными красочными словами каждый день, потерять тело, ведь его тоже нахваливали, быть худым как спичка, прятать тощую жопу и порезанные руки в мешковатых вещах. Останавливает только то, что ему тридцать лет, а не в два раза меньше, из доступных методов селфхарма остаётся только горячий душ и порнушно просить «Жёстче». Серафим объективно красив, но комплименты от Андрея убеждали в обратном. Будто они были заучены и неискренние. Федорович говорил их с нечитаемым лицом, пустыми глазами, но облизывая губы. Серафиму кажется, что если дать щелбан прямо в глазное яблоко, то послышится звон. Его глаза можно было расколоть и закинуть в калейдоскоп, но в нём будут видны только чужие чёрные кудри и татуировки.       Когда Андрей гладит его по волосам, Серафим надеется, что тот вырвет их, причинит боль, даст повод накричать на себя и расстаться. Когда Андрей курит, Серафим надеется, что эта сигарета станет роковой. Надеется, что кошка поцарапает не в том месте, что засос спровоцирует инсульт, что оторвëтся тромб, что наложит на себя руки в конце концов. Что делать без него Серафим не знает, на месте соориентируется. Лучше дома будет пусто, чем живой труп, закидывающий комплиментами и «любовью». Андрей — труп, похороненный на городском кладбище «чтобы родственникам было легче навещать», но могилу ни разу не почистили. Могильный памятник сколот, даже девочки-подростки не фоткаются возле него. Это, если Серафиму хочется помечтать. Простыми словами, Федорович — тюбик, долбоеб, моральный урод. Серафим готов приписать ему бесчисленное количество психиатрических диагнозов и накрыть, как одеялом, справкой о невменяемости. Но они всë равно лежат в одной постели.       Андрей всё равно мягко целует чужой нос, вызывая желание сделать ринопластику. Целует в губы, получая ответ. Сидорин не знает, что чувствует его партнёр, как у него есть эрекция и зачем он всё это делает. Если бы они жили раздельно, всё было бы замечательно, но в одной кровати каждую ночь становится только хуже. Андрей пугает, Андрей не проявляет эмоции, не реагирует на то, на что должен. У Серафима паническая атака? «Тише, солнышко, я рядом» и по её окончанию уходит на кухню. Он живёт по шаблону, живёт как в романтичной книжке. Но, в отличие от «50 оттенков серого», не ревнует, не заводит диалогов, даже тупых. — Что ты чувствуешь? , — как ребёнок задаёт вопрос. В любой другой ситуации вопрос может быть кокетливым, как девушка, трогающая интимное место парня, или серьёзным, как врач спрашивает пациента. Тут жертва спрашивает причину действий маньяка. — Я люблю тебя? Разве это не очевидно? Каждый день тебе говорю, солнышко, — Федорович пытается изобразить улыбку. Двигаются только губы. Глаза даже не дрогнули, они смотрят в одно место несколько минут, даже, когда он поворачивает голову. — Нет, я… Я про глобально. Что ты чувствуешь? , — Серафим хочет плакать, насколько тупо звучит этот вопрос. В носу колит. — Чувства, эмоции, как и все нормальные люди. О чём ты? , — нет, ты не чувствуешь. Нет ты не нормальный человек. Хватит, хватит пугать меня. — Хорошо, э-э, прости за этот вопрос. Я не выспался, — отворачивается, оправдываясь и сдерживая панику. Андрей идеальный. Если смотреть в общем. Он любящий, следящий за порядком дома, не обижает ни его, ни животных. Может, Сидорин сходит с ума? — Всё хорошо, солнышко, все мы порою бредим, — парень обнимает за плечи и целует в лоб. Серафим тает, всегда был падок на физическую ласку. Обвивает руками в ответ, прижимается ближе пряча лицо. Проступают слезы. Неужели он правда надумал себе это? От соли щиплет глаза, плачет сильнее, но без всхлипов, лишь бы не заметил. Утешение Федоровича всегда срабатывало, из-за чего становилось противнее.