Забытые воспоминания

Белые стены больницы навевают тоску, но навешанные на них картины, нарисованные пациентами, немного скрашивают интерьер. Достоевский, сложив пальто на руку, торопится по коридору к нужной ему палате. Ради приличия стучится, отвлекает Николая от созерцания пустых кроссвордов и улыбается уголком губ. — Привет. Раньше Федор встречал его в коридоре на диванчиках, где он смотрел телевизор или занимался чем-то не сложным — решал задачки, которые, по мнению врачей, помогут замедлить дегенерацию нейронов в мозге. Сейчас же он все чаще сидел в палате, лежал, дремал, не проявлял никакой заинтересованности окружающим миром. Иногда Федор заставал его возле окна, неподвижного и как будто сонного. — Привет, — неуверенно отвечает Николай, откладывая ручку в сторону, и немного сконфуженно складывает руки на колени. — Можно я сяду? — тихо просит Федор, заглядывая в опустевшие глаза и складывая вещи на стул. Николай скользит взглядом по палате и останавливается на своей аккуратно заправленной постели, на которую показывает пальцем Федор. Косится на дверь, но кивает, неуверенно и боязливо. «Не узнал», — вздыхает Федор. Он старается выглядеть дружелюбно, улыбается, заводит разговор о ерунде, подстегивая воспоминания. Они знакомятся, и Николай уже почти не боится его. Федор рассказывает ему о том, как они путешествовали, как нашли друзей в Японии, как гуляли на свадьбе его родителей и подобрали с улицы кошку, на что Николай улыбается, вслушиваясь в знакомый голос, и в его голове кружатся отрывки воспоминаний как мыльные пузыри: красивые, но очень хрупкие. Друзья давно забыли номера друг друга, разлетевшись по всему свету, родителей Николая не стало два года назад, а животных сначала не пускали в больницу, но когда правила изменили, было поздно — их кошка от тоски по Николаю зачахла и тихо умерла на подушке, пропитанной его запахом. Федор не хочет, чтобы он знал. Николай вдруг бормочет что-то неразборчивое в ответ, хмурится, зависает на несколько секунд, замирает в странное позе, вскидывая плечи и вытягивая голову, а потом протяжно выдыхает и судорожно бегает глазами по сторонам. Пытается понять, где он. Федор знает — это снова случилось, он снова забыл, растворился в пространстве и отключился настолько, что теперь моргает глупо, глядя на него. Это пугало поначалу, но со временем Федор привык. Болезнь упорно вычеркивает его из головы Николая, но Федор каждый раз терпеливо начинает заново. Иногда Николай его узнавал. Раньше это случалось примерно пару раз в месяц при помощи знакомых вещей, музыки или фотографий, которые Федор упорно таскал к нему, засматривая их до дыр. Последний раз был полгода назад. — Привет, — Федор снова натягивает улыбку, ласковую и осторожную. Он так устал, внутри него уже давно гробовая тишина. Ему так сильно жаль, что все вышло так, что в пору лезть в петлю. Но Федор не может бросить его. Он всех забыл, у него никого нет, он совсем один, беспомощный и беззащитный. Иногда он говорил, что любил кого-то и любит сейчас. Не помнит, правда, кого. Федор смотрит с нежностью и любовью, но в его взгляде больше нет никакой надежды. Пять лет назад невролог выдал Николаю бумажку с корявой надписью «б. Альцгеймера», и Федор посмеялся. Какой Альцгеймер в тридцать лет? Николай тоже смеялся, ведь он всегда был рассеянным, что в этом такого? А потом ему стало трудно работать, читать, он больше не понимал смешные картинки, которые присылал Федору в неумеренном количестве. После этого он начал забывать — поначалу медленно и незаметно, но потом пугающе стремительно. Сначала тех, с кем он когда-либо общался, затем коллег, переставая узнавать их в лицо, и своих родителей, с удивлением рассматривая совместные фото. Даже свою любимую кошку. «Какая милая! Я бы хотел завести такую», — говорил Николай. «Так она твоя», — отвечал Федор, и он ему не верил, с восторгом обводя пальцами фотокарточку. А потом он забыл и Федора. Оказывается, у молодых эта болезнь развивается очень быстро. — Ты помнишь меня? — вырывается снова, и Федор прикусывает губу. Он не должен спрашивать это вот так, но все равно это делает. Николай щурится, думает и смущенно мотает головой. Федор убеждал себя, что он привык, но все равно было очень обидно. Потому что он приходит сюда каждый гребаный день протяжении пяти гребаных лет. Приходит в место, где его не знают и не ждут. Иногда он размышляет, что будет, если он перестанет. — Извини, — тянет Николай, пряча глаза. — За что? — удивляется Федор и тихонько трогает его за плечо. Сегодня он, кажется, чувствует себя чуть лучше. Чуть лучше, чем никак. — Ты выглядишь грустным. — Я не грустный, я просто немного устал, ты не виноват, — качает он головой, и, вспомнив, что они снова не знакомы, с улыбкой представляется вновь: — Я Федор. — Николай, — тихо кивнул он, и Федор с ужасом подумал, что однажды он забудет и свое имя тоже, — зачем ты пришел? — Проведать тебя. Помнишь, я прихожу к тебе каждый день. Николай напрягается, наклоняет голову, моргает и пристально вглядывается в фигуру, сидящую так близко. Вкусно пахнет. Фиолетовые глаза, темные волосы, что-то белое и пушистое и теплое пальто на стуле. Николай думает, неужели сейчас зима? Это выглядит как-то… как-то? Будто вертится на языке, но память отчаянно сопротивляется, и сил на эту борьбу почти нет. И с каждым днем их все меньше. — Ммм, — Николай сжал край покрывала пальцами, чувствуя что-то другое, что не чувствовал давно, — кажется, да. Федор распахивает глаза от удивления, задерживает дыхание, надеясь, что сегодня у Николая в голове хоть немного что-нибудь прояснится, и показывает ему подрагивающее от волнение запястье. А на нем голубая фенечка, которую Николай много лет назад назвал «вспомнить все» и пообещал с ее помощью всегда его вспоминать. И сдерживать это обещание ему становилось все труднее. — Вот, смотри, — шепчет Федор, — помнишь, это ты мне ее сделал? — Да? — Николай тоже шепчет. — Миленькая. Внутри у Федора снова война, он хочет встряхнуть его за плечи и закричать в лицо: «Вспомни, ну же!» «Вспомни меня еще хотя бы разочек, умоляю!» Но он до ужаса боится сделать что-то не то, напугать, сбить с мысли, поэтому замирает на месте. Николай охает, гладит фенечку пальцами, и у Федора мурашки от случайных прикосновений к коже. В голубых глазах появляется то, чего Федор давно не видел. Осознанность, уверенность и озорство, но лишь на мгновение, будто моргнула давно перегоревшая лампочка. — Мы знакомы, — наконец-то это звучит не как вопрос, и Федор внутри ликует. У него снова получилось. Николай скользит по нему взглядом, не веря своим же словам, он выглядит растерянно, пытаясь осознать, кто перед ним сидит. — Это ты, — шепчет Николай, ошарашено улыбается дрожащими губами и тянется, чтобы обнять, — любовь моя. Такие моменты слишком ценны и невыносимо редки. Николай трется носом о бледную щеку, шепчет имя Федора и бессвязные, но очень ласковые слова. У Федора в уголках глаз жгучие слезы, а в груди зияющая дыра. Николай все это забудет. Объятия, поцелуи, глупые разговоры и улыбку. Забудет Федора, его имя и то, зачем он приходит. Болезнь прогрессирует слишком быстро, и Николай уже и ходит с трудом, и почти не ест, и картина на снимке МРТ неутешительная. Достоевскому обидно до слез, до невыносимого жжения внутри. Он задыхается от несправедливости судьбы и не знает, как унять боль, пронизывающую кости. Раньше он никогда не смог бы даже представить, что любить человека, который больше не может вспомнить тебя и твое имя, как бы ни старался… так чертовски больно Завтра Федор придет снова и увидит безразличный отсутствующий и немного напуганный взгляд Николая. Он придет, чтобы познакомиться с ним заново, рассказать ему что-то интересное, показать их совместные фотографии, послушать его любимую музыку, выпить его любимого чая с его любимыми конфетами. Напомнит Николаю о нем самом. Даже зная, что это бесполезно, что его болезнь уже не обратима, зная, что уже слишком поздно и ничего уже не поможет… Федор все равно к нему придет. Даже если Николай забудет его навсегда.