Самолюбие

Очередной концерт заканчивается всё теми же звуками — не овациями, не аплодисментами, а стонами, сдавленными, рваными, иногда умоляющими. Очередная девка под ним — без имени, без лица, без смысла. Он даже не спрашивает, как её зовут. Какая разница? Её имя ничего не изменит. Как и её взгляд, в котором ещё теплится что-то похожее на надежду — на то, что утро будет чем-то большим, чем просто холодное "одевайся".   Она не фанатка. Те, что фанатки, давно поделились на две категории: одни смотрят на него снизу вверх, не решаясь даже приблизиться, вторые сами подставляются под него, стонут, извиваются, ловят губами его пальцы, пытаются запомниться, оставляя на его коже следы ногтей, зубов, помады. Они думают, что это что-то значит. Что он хоть одну запомнил. Хоть раз.   Он умеет брать. Легко, непринуждённо, без сомнений. Как будто это его право. Будто он таким родился. Один взгляд, одно движение — и платье падает на пол, шорох ткани сливается с тяжёлым дыханием, кто-то раздвигает перед ним ноги, надеясь, что для него будет не такой, как все. Только вот "не такой" не существует. Все одинаковые. Все.   Алкоголь размывает границы, а секс делает вечер насыщенным. На помятых простынях умирает чья-то вера — в себя, в него, в то, что эта ночь что-то значит. Влад вытирает руки, стирая чужие ожидания. Он может взять одну. Или двух. Или всех сразу. Пока они сами идут к нему, пока их не смущает роль бессловесной утехи. Пока они сами согласны быть использованными.   Но каждый раз — одно и то же. Они смотрят на него с мольбой, чтобы  уговорить его остаться. Как будто можно стать особенной после сотен таких же. Только он не видит ни одной. Ни имён, ни голосов, ни глаз. Только тела. Только разочарование, стекающее по их щекам вместе с размазанной тушью.   Одна из них тянет к нему руку — получает пощёчину. Не потому, что он жестокий. А потому, что здесь нет места чувствам.   Он пробовал всё: сигареты, вейпы, айкосы, стики, электронки — дым разный, суть одна. Внешность у них может быть новой, но тело — всегда одинаковое. Без души. Без глубины. Просто инструмент для удовлетворения.   Если ты оказалась в его постели — значит, ты уже никто. Не женщина. Не человек. Просто способ отвлечься. Удовлетворить. Разрядиться. Забыться.   Не для любви. Не для ласки. Не для поцелуев.   Просто для того, чтобы терпеть.   И вот снова концерт. Он откидывается назад, глотает воду из бутылки, закрывает глаза — пытается отдышаться, сбросить с себя липкую пелену звука и света. И вдруг взгляд цепляется. Среди танцующих силуэтов, бликов, вспышек и искажённых лиц — одно, ясное, как осколок льда, пробивающий через туман. Не фанат. Не менеджер. Не охрана. Вова? Влад прищуривается, чтобы убедиться. Да, это он. Сидит в вип-зоне с тем же знакомым ехидным выражением. Прошло всего два месяца с их последней встречи — не так уж и много, но достаточно, чтобы Вова успел измениться. Он стал... другим. Похорошел. Расцвёл, как зимняя роза, тонкая, изящная, со сдержанным блеском и нежной кожей, которая, казалось, источает собственное холодное свечение. Влад смотрит на него, и на секунду ощущает, будто задыхается. Он знал — за этими красивыми лепестками скрываются шипы. Острые, безжалостные. И если прижаться слишком близко, можно порезаться до крови. Эта роза была прекрасна и ужасна одновременно. Вова никогда не делал из себя нечто большее, чем он есть. Он просто был. Они никогда не были друзьями. От силы — знакомыми. Случайные пересечения на вечеринках, общие компании, стримы, где они иногда оказывались по разные стороны камеры. Пара фраз, пара взглядов, иногда — долгая, давящая тишина. И всё же имя "Вова" частенько вертелось у Влада на языке. Нежеланный рефрен, как песня, которую ненавидишь, но она не уходит из головы. Вова замечает его взгляд. Поднимает брови, не удивлённый — скорее, ожидавший этого. Слегка кивает. Всё так, будто он сам знал, что Влад его увидит. Знал, где сесть. Знал, когда именно попасть в поле зрения. Влад хмурится. Он сам не понимает, что именно его злит. Может, то, что Вова вообще пришёл. Может, что пришёл не к нему. А может, потому что не просится за кулисы, не кидается в ноги, не шепчет: «позови». Он — не как все. Не похож на тех, кого Влад трахает и выбрасывает. Его не получится просто взять. Сколько баб Влад прокрутил? Сотни? Больше? Все шли в одну и ту же мясорубку: тело — дело — до свидания. А вот с Вовой не прокатит. Он — из тех, кого не выебешь просто так. Ни телом, ни словами. Ему плевать на твой статус, на твои лайки, на твои концерты. Он может уничтожить тебя взглядом. Или вообще проигнорировать — и этим пробить больнее, чем пощёчина. Когда всё закончилось и толпа растворилась в коридорах, Влад, уставший, привычно отмахнулся от очередной фанатки, что пыталась просочиться к нему, и не сказав ни слова, пошёл к Вове. — Поздно уже. Друзей ждёшь? — для приличия спросил Влад, заходя в гримёрку и жестом пропуская Вову вперёд. — М, нет. Один пришёл, чисто по приколу, — отозвался Вова. Он держался легко, будто был у себя дома. И, в каком-то смысле, так и было. Он не новичок в подобных закулисьях — слишком много артистов среди его друзей, те же Илья или Коля постоянно таскали его на концерты. Да и свои фанатки у него были. Даже тут, на выступлении Влада, его уже успели заметить, перешёптывались, фоткали украдкой. Но сегодня он пришёл сам. Потому что захотел. Потому что было настроение. Влад подошёл ближе, склонился к уху, и прошептал с тем хищным лоском, который ещё ни разу не подводил: — Не хочешь провести незабываемую ночь со звездой? Я, ты, отель. Гарантирую: потом ходить не сможешь. Он ожидал улыбки. Может, кокетства. Как минимум — намёка на согласие. Но Вова лишь коротко усмехнулся. — С тобой? — его смех ударил точно в самоуверенность Влада, как плеть. — Надеюсь, ты трахаешь лучше, чем поёшь. Больной укол. Влад скривился в ухмылке, но внутри уже клокотало — его гордость только что раздавили в пыль, даже не особенно стараясь. Вова себя шлюхой не считал — он был эстетом удовольствия, профессионалом в искусстве провокации и наслаждения. Он не отдавался, он позволял — с грацией, с настроением, и только если человек рядом стоил этого. Его чувство собственного достоинства не шаталось под чужим взглядом — наоборот, оно било в лицо, как дорогой парфюм с ядовитым шлейфом.  Он не актив, но и пассивным послушным мальчиком его не назовешь — рот у него острый, язык злой, и если кто-то попытается качать права, получит словесную пощёчину ещё до первого поцелуя.  Ему подавай всю палитру — от страстных поцелуев и ласк до медленных объятий, в которых растворяешься, забывая, где ты и кто ты. Влад, ещё даже не доехав до отеля, уже в такси начал понимать: он нарвался. Нарвался не просто на эффектного мальчика с обложки, а на ту самую редкую, яркую суку, которая сначала сведёт с ума, потом измотает до дрожи в коленях, а если вдруг решишь сбежать или сдать назад — она сначала трахнет тебе мозг, а потом сделает так, что сам приползёшь на коленях за второй порцией. Стоит Вове только перешагнуть порог номера, как в замкнутом, тихом пространстве между четырьмя стенами просыпается то, что Влад старательно скрывает на людях. Внутренний демон, не знающий морали, не признающий приличий, тянется к Вове, как голодный зверь. Глаза мгновенно темнеют, движения становятся резкими, точными. Холодная от возбуждения и предвкушения рука обхватывает Вову за волосы и тянет ближе, в то время как другая уже крепко сжимает его талию. Но именно Вова первый ломает эту невидимую преграду между ними, хватает Влада за лицо и впивается в его губы жадным, влажным поцелуем, в котором больше голода, чем нежности. Язык сразу находит язык, дыхание сбивается, и будто целая жизнь проносится в этой первой вспышке. Всё остальное сгорает — и здравый смысл, и рассудок. Пальцы Вовы без промедления расстёгивают ширинку Влада. Одежда кажется помехой, лишней деталью.  Вова резко толкает Влада назад, заставляя его отступить, и в следующий миг тот уже оказывается на кровати. Вова встаёт перед ним на колени, не отводя взгляда. Для удобства он мягко разводит его бёдра в стороны. Его ладонь скользит по внутренней стороне бедра Влада — медленно, оставляя после себя тёплый след, отчего мышцы у Влада едва заметно подрагивают. Пальцы обхватывают член, и начинаются намеренные движения вверх-вниз. Из груди Влада срывается сдавленный стон, грудная клетка вздымается, он ловит воздух, наполненный напряжением. Он замирает на секунду, наслаждаясь видом, а потом склоняется ниже. Язык касается основания, неспешно проходит по всей длине до самой головки. Вова не торопится — наоборот, издевается, облизывая головку круговыми движениями. Завершает это всё мягким, невинным чмоком, который контрастирует с происходящим и от этого будоражит ещё сильнее. Влад уже потерян, пальцы снова находят волосы Вовы, вплетаются, и он, с тихим рвущимся стоном, надавливает на затылок. Опираясь на бёдра, он подстраивается под ритм. Темп ускоряется, рука в волосах сжимается крепче, чуть оттягивает у корней. Подходя к кульминации, Влад произносит короткое, с хрипотцой, предупреждение, и следующий толчок — финальный, резкий. Он кончает в горячий рот, ощущая, как всё сдавливается внутри, как ноги предательски дрожат. Не давая себе отдышаться, Влад тянется вперёд, обхватывает подбородок Вовы, поднимает его голову и тут же целует в губы. Когда они отстраняются, не говоря ни слова, Влад мягко тянет его к себе. Он подхватывает Вову за бёдра, легко меняя их положение: теперь он сверху, нависая. С последним слоем одежды Вовы он не церемонится — ткань слетает с тела, как нечто ненужное. Влад уже не пытается себя сдерживать — и, честно говоря, в этом больше нет нужды. Он позволяет себе оставить на коже Вовы несколько засосов. Они моментально темнеют, окрашиваясь в насыщенно-бордовый. Поцелуями он прокладывает путь ниже — от ключиц. Там его встречают соски, ставшие чувствительными и налитыми розовым от возбуждения. Влад чуть краснеет — от первого контакта, от собственного желания, от реакции, которую провоцирует. Он проводит по ним языком, осторожно, пробуя, и в ответ получает стон, срывающийся у Вовы. Он слегка прикусывает один сосок, затем обхватывает губами, втягивает, одновременно прикасаясь к другому рукой — чтобы ни один не остался без внимания. Его пальцы сжимают, мнут, язык работает в унисон с дыханием, и тело под ним реагирует — дрожит, выгибается навстречу. Вова уже перестаёт мыслить связно — каждый вздох распадается на шепот, каждый стон становится просьбой без слов. Щелчок крышки — и прохладный гель мягко разлился по пальцам Влада. Он разогрел его между ладонями, прежде чем медленно опустить руку вниз. Его прикосновения были сначала осторожными, потом плавное проникновение — и Вова выгнулся в ответ, выдыхая глубокий стон. Пальцы двигались внутри с точностью, вызывая мурашки по спине и трепет внизу живота. Вова прикусил губу, чувствуя, как каждое движение цепляет его изнутри. Он пытался сохранять контроль, но волны удовольствия размывали границы. Влад наблюдал за ним с едва сдерживаемым желанием, чувствуя, как возбуждение обостряет каждый нерв. — Войди уже в меня… — выдохнул Вова, не в силах терпеть дразнящую медлительность. Влад только кивнул. Он медленно вынул пальцы, оставляя за собой ощущение пустоты. Его дыхание было тяжелым, взгляд — затуманенным. Он знал, что больше и сам не может ждать. Возбуждение тянуло его вперёд, и он наклонился ближе, чтобы дать Вове именно то, чего тот жаждал. Одним уверенным движением Влад достал контрацептив, разорвал упаковку и, скользнув ладонью по напряжённому члену, надел его. Затем снова потянулся к баночке с лубрикантом — пара прохладных капель заскользила по гладкой коже, он размазал гель по всей длине, чувствуя, как пульсация становится сильнее от ожидания. Его взгляд скользнул по телу Вовы: приоткрытые губы, покрасневшие щёки, живот, вздрагивающий от предвкушения. Влад не стал медлить. Он придвинулся ближе и одним толчком вошёл, полностью, заставив Вову вцепиться в простыню, сжав её в кулаках. Внутри было узко, горячо, туго — и слишком приятно, чтобы сдерживаться. Он начал двигаться медленно, позволяя Вове привыкнуть к размеру, к ритму, к плотности каждого толчка. Их дыхание переплеталось, горячее, прерывистое. Влад склонился к его лицу, целуя губы — сначала нежно, потом жадно, чувствуя, как они дрожат от напряжения. Его руки блуждали по телу партнёра, то сжимая бёдра, то гладя грудь, то скользя вверх по животу. Он ускорился. Звуки стали глуше, — шлепки, стоны, всхлипы, судорожные вдохи. Но стоны Вовы были приглушёнными, сдержанными. Влад нахмурился. Он вложил больше силы и тут услышал — тот самый звук, не скрытый, настоящий: Вова вскрикнул, запрокинув голову, а спина его изогнулась в изящной, напряжённой дуге. Влад попал в точку. Он продолжал с прежним ритмом, целенаправленно, без остановок, заставляя партнёра выгибаться всё сильнее. Вовины пальцы судорожно сжимались в простынях, его тело дрожало под каждым толчком. Из глаз выступили слёзы — не от боли, от слишком яркого, безудержного наслаждения. Это зрелище было как удар током: Влад застонал, сжал бёдра Вовы и, уже не в силах держаться, кончил, зарывшись лицом в его шею, ощущая, как внутри всё пульсирует. Влад устало опускается рядом, заключая Вову в объятия — в первый раз после близости с кем-либо он позволяет себе такую мягкость. К нему тут же тянутся в ответ, Вова устраивается удобнее, кладёт голову на его грудь. — Останешься? — тихо спрашивает Влад. Вова закатывает глаза, но губы трогаются в ленивой улыбке. — Так уж и быть. Но в следующий раз я жду дорогой ресторан и цветы. Влад усмехается, перебирая пальцами его волосы. — Ты какой-то слишком наглый, не? — Погоди, это я ещё не узнал пароль от твоей карты. Но ничего, всё впереди. — Не боишься, что я утром отправлю тебя на выход? — Не ври самому себе, Владик, — Вова приподнимается, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я же вижу, как тебе понравилась эта ночка со мной.