𝒞𝒶𝓇𝒶𝓂𝑒𝓁 𝐹𝓁𝒶𝓋𝑜𝓇𝑒𝒹 𝐻𝑜𝑜𝒹

      Сердце стучит всё быстрее. Скорость повышается, быстро переваливая за сотню. Окружающие машины сигналят, выкрикивая ругательства и проклятья. Рана на десне, кажется, всё ещё кровит. Застывшая карамель присохла к зубам. Но ничего из этого Минхо не волнует. Даже если он влетит в другой автомобиль, ему это будет не важно. Пусть гелендваген безвозвратно разобьется вдребезги, а куски обломков полетят во все стороны — всё равно.       Это всего лишь очередная машина, ключи от которой первыми попались на глаза, на нее плевать. На всё плевать. Потому что однажды кому-то было плевать на него.       Может, если, влетев в белую бэху, прямо в во-о-он ту, что сейчас едет по полосе правее, и получив множественные травмы и переломы — возможно — один человек поймет, что Ли не просто игрушка, которую бросили один на один с собственными чувствами. А может и не поймет. В любом случае, машина уже уехала вперед, как-то обогнав самого Ли, который гнал, казалось, быстрее всех на всей трассе.       Честно, у него едва ли есть подлинное желание разбиться насмерть. Но если бы это избавило от страдания, усилив вину того, кто его предал, то Минхо бы с радостью выкрутил руль в правую сторону. Всё, лишь бы поняли, что его доброта, это блядь, не должное. И никогда ей не была. А то, что он закрывал глаза на то, что должен был пресекать на корню, было лишь вопросом времени. Он никогда не был терпилой. Даже если все видели его таким.       Ли не сможет избавиться от липкого стыда из-за того, что его провели, как маленького ребенка, а он и не заметил. Там, где он должен был поставить точку, он всегда старался ставить запятую. Даже сейчас его точка не кажется ему стабильной, твердой. Возможно, в этом и была его основная проблема; в моментах он был слишком прощающим, понимающим.       И именно сейчас он из-за этого превышает допустимую скорость на шоссе, со свистом обгоняя машины. Стрелка тахометра и спидометра продолжает крениться правее, машина разгоняется, набрав дополнительную треть от допустимой скорости. Но даже ощущение того, что он, словно в видеоигре, с лихом мчащийся по дороге, едва ли отвлекает.       Даже если недалеко покажутся менты, следующие за ним с сиренами и мигалками, Минхо точно так же будет безразлично. Это не заставит его сердце перестать испытывать боль при каждом мгновении, когда его мозг, даже не смотря на все усилия, продолжает ретроспектировать то, что было несколько часов назад. Или же счастливые мгновения тот же день назад, когда он даже не мог подумать о том, что его подставят. Все те счастливые моменты, благодаря правде, теперь, кажутся наглейшей ложью. Ложью, на которую Ли повелся, словно безмозглый дурак. И, в итоге, остался ни с чем, кроме как разбитого сердца и денег, которые хочется просто сжечь.       Слёзы, скапливающиеся в уголках темных глаз, делают автомобильный побег от чувства собственного ничтожества, более рискованным. Всё становится более туманным, хотя по погоду обещали громовую, грозовую без тумана. Так ещё и дождь, покрывающий машину водным чехлом, так и хотел выжать из Ли все соки.       Чем быстрее он разгоняется, тем сильнее всплески воды от его машины разлетаются в стороны, он слишком отчетливо слышит. Совокупность факторов прекрасна: хмурые облака в небе, дождь, глубоко личное предательство с примесью боли и разрастающимся пятном из ненависти к себе. Будь это алкогольным коктейлем, подаваемым в его любимом клубе, Ли уже давно был бы пьян. Это ощущение хочется достичь поскорее.       Работа отнимает много сил, но не тогда, когда, будучи директором прибыльной компании, всё, что оставалось делать — считать бабло, капающее на карту. Всё же, чаще, стоит признать, оно появлялось на столе купюрами, стоит только попросить бухгалтера рассказать про доходы за месяц. Ли Минхо будучи успешным сыном отца, и, получив компанию по наследству, был достаточно популярным в широких кругах. Никаких «узких», он был популярным, успешным, и, как он надеялся, хорошим. Достойным банального уважения и любви за старания, а, в последствии, и страдания.       Но, неужто, он правда был настолько плохим, что даже, прощая бывшему его промахи и, откровенно говоря, дерьмовые решения, он оставался недостойным. Об этом думать больно. Слишком больно, чтобы сдерживать слёзы, которые и так уже начали скатываться по щекам.       И ведь когда-то любовь Минхо не знала границ. Также как и наглость молодого парнишки, удостоившегося звания его «бойфренда». Возможно, Ли был слишком мягким, или неумел любить. Делал это неправильно, выбрав к, молодому мальчику из его офиса, тактику «люби и будь любим». Возможно, нужно было использовать метод «кнута и пряника», а пряник давать реже, чтобы был ценен.       Новый стажёр, затерявшийся в группе остальных новичков, прибывших в его офис, оказался истинным. Истинным волком в овечьей шкуре. Тем, кто, улыбаясь и, смотря прямо в глаза, в это время аккуратно проталкивает нож под кожу, делая это, словно искусный профи. И заметить подставу можно только когда нож по самую рукоятку будет внутри, слишком глубоко. Правда всплывет, а сладкая улыбка превратиться в отвратительную ухмылку.       Казалось бы, очередной новичок, нервно ёрзающий на месте и всё время дергающий свой галстук, не то поправляя его, не то пытаясь задушить им себя. Что в нем может быть такого? Или скорее «не такого» Да всё в нем было не так, с самого начала.       С самой первой встречи тот конкретный новичок был слишком хорошим, чтобы быть реальным. И, чёрт его подери, зря, как же зря, Ли не послушал свою интуицию, кричащую о том, что паренек не так-то прост. А он, забив на все, и пару неделек проследив за тем, уже разрешил тому залезть в собственную постель, совершенно забыв о том, что нельзя поддаваться искушению, которое росло с каждым днем, проведенным рядом с «зелёным новичком».       Продолжая вести себя тихо, но уверенно, «зелёный» привлекал неоднозначное внимание своих коллег и персонала Минхо в целом. Кто-то стажёра презирал из-за странного, слишком неоднозначного поведения, пока другая, преимущественно женская, половина лагеря, притаившись в декоративных кустах в зоне отдыха, высматривали его. Вот и глава компании попал под чары особо популярного новичка, добровольно вступив во вторую группу. Причем сделал он это с такой уверенностью, желая скрепить с тем связи, что даже не подумал о том, что ну не мог тот быть таким идеальным. Не могло всё быть так идеально, не должно было.       Новичок, имя которого теперь для Ли, по ощущениям, равнялось вызову дьявола, был милым, приятным, уважительным. Идеальный стажёр, показывающий себя более заинтересованным, дающий компании более выгодные и прибыльные результаты в сравнении с другими. Как не просто не выгнать такого, а ещё и, параллельно, не влюбиться? Мальчик показывал себя во всей красе, причём и в самом буквальном смысле этого слова.       Тот всегда был лучше остальных коллег, во всем. И костюм тройка, подходящий, как и по дресс-коду, так и по его фигуре, выглядел прекрасно, а талия, на которой держались ремешки, была просто… просто очередным кинком, который открыл для себя Ли, когда только впервые приметил одного из «зелёных». Возможно, первая половина, те, кто смотрел на того с презрением, просто завидовали его фигуре… В общем тот был отличным стажёром с более результативными проектами, более выгодными сделками и более сексуальным телом.       Хан Джисон.       Золото для компании, не меньше. Только «золото» оказалось поддельным, не более чем временной фальшивкой, краска с которого сползает, обнажая то, что находится внутри. И Ли повелся на эту обманку, позволив развести себя как малое дитя. А теперь жалеет так горько, как, думал, никогда не сможет.       Вся его тогдашняя наивность самому себе казалась милой, мол он так привязался к мальчику, бегающим по его пятам, но делая это с гордо поднятой головой и хищным взглядом. Иногда Минхо даже ощущал такое, словно это не новичок бегал за ним, а наоборот. А новичок это знал, играл, на прочность проверял. Популярность «зелёного» чуть успокоилась, хотя тайные поклонники на этаже остались.       Но тот, кого больше всего тот стажёр подцепил на свой крючок был глава всей компании, Ли. И слишком поздно осознал тот, что собственное желание его и погубит, оставив с разбитым сердцем и неприятным послевкусием на губах. Теперь понятие доверия в целом кажется таким… детским. Наивным с его стороны, как взрослого человека, который умеет оценивать риски. Умел.       Красные флаги всплывали тихо, незаметно. Сначала просто невинные, всё же достаточно долгие взгляды на остальных коллег, расхаживающих в тех же троечках. Причем взгляды эти были направленны на многих мужских работников, но Минхо же замечал, что тот смотрел и на Бана.       Бан Кристофер Чан — правая рукой самого Ли, потому они крепко дружили, ходили по вечерам в бары, и, пусть и не часто, но качественно проводили время. «Правая рука» его была доверенной и проверенной, и если любимчик босса был милым пёсиком на побегушках, то близкий друг и коллега был уже гордым доберманом на страже порядка в офисе. Ключевое слово — был.       А вот холодные ответы со стороны пёсика на побегушках по отношению к боссу, становившиеся обыденностью, пусть и задевали, но были терпимыми. Хотя, смотря за тем, как стажёр разговаривал с другими работниками — Минхо только сейчас это осознал — и флиртуя, с ними, он чувствовал в сердце болезненный укол предательства. Особенно укол попадал прямо в сердце тогда, когда Джисон проводил беседы с Крисом.       Конечно, ревновать тут нечего было; его парень лишь хочет познакомиться и сдружиться с его правой рукой. Почти так же, как он делал со всеми работниками в отделе. Потому босс старался отбрасывать внутреннее волнение, мол, чтобы не переживать по пустякам. Ну не мог же он контролировать то, как два его любимых работника «сближаются»? Не мог? Не мог. А знал бы, к чему это приведет, обоих бы за шкирку выбросил бы за ворота компании. Или только одного. Вопрос был бы в том, на чью сторону встать. На сторону любовника или верного друга… которые оба его предали.       В начале с интимом было всё более чем просто «восхитительно». Всевозможные позы, места, роли. Было ярко. Каждый раз это было словно неожиданный фейверк, который либо зажигался одним большим взрывом, или, чаще, несколькими подряд. Страсть, желание, вожделение, опьянение чувствами — присутствовало больше, чем возможно было описать. Пыл и энтузиазм были на протяжении всех недель.       Но через некоторое, казавшееся слишком малым Ли, время, Хан становился менее заинтересованным в продолжении их прекрасных отношений. Ощущалось это так, словно второму наскучило время пребывания со своим боссом в постели. Количество раундов, которые могли — и раньше проходили — они вместе заметно уменьшалось. «Сухие оргазмы» становились обыденностью, происходящие каждые два раза, это уже начинало настораживать.       Желая быть заботливым бойфрендом, Минхо не оставил это без внимания, попытавшись разузнать, что происходит. Он знал, что это не было из-за работы, ведь он старался давать любимому работнику меньше задач, сокращая его время пребывания на работе. Но была обратная сторона была в том, что старший не знал, чем занимался его парень пока он работал. Так что Ли решил, что это из-за внешних факторов. О которых он разузнать так и не смог.       А в это время отговорки «плохое настроение», «просто устал» и «мне не хорошо» использовались всё чаще, пока в какой-то момент Хан просто перестал оправдываться, бесстыдно пожимая плечами. Но нечто внутри целеустремленного Ли Минхо твердило: это не про усталость тела, не про то, что его партнер устал физически. Это было про то, что его партнер устал быть с ним. Раньше тот был в свободном доступе практически всегда, но режим готовности перешёл на «нет».       Минхо усмехается. Дурак он, какой же он дурак. Ведь было ясно с самого начала, что отношения меж боссом и стажёром явно не кончатся ничем хорошим, и, прими Ли это с самого начала, боль сейчас была бы не такой сильной. Но он не сдавался, всегда брал своё, вот и доигрался.       Изначально всё было чудесно, мило и сладко, когда они оба плыли по течению, мало о чем задумываясь. Правда конфетно-букетный со стороны старшего уж слишком затянулся. Он не имел понятия, что его стажёру это не совсем приходилось по вкусу. Теперь, при одном только воспоминании, мужчине уже становится не по себе. Словно его желудок прямо сейчас избавиться от своего содержимого.       Одна рука поднимается к лицу, чтобы вытереть предательские слезы, а другая сжимает кожаный круг ещё сильнее, до дрожи. И руля, и самих пальцев. Уже через мгновение, снова обхватывая руль двумя руками, Ли продолжает неотрывно смотреть прямо. Он начинает немного снижать скорость, так как рациональная его часть наконец-то прорвалась сквозь завесу страданий, с мегафоном крича о том, что это нецелесообразно. А может всё, потому что на соседней полосе только что проехали менты, которым было до лампочки на его гелен. Даже им плевать на него.       Дождь, капающий на механического скакуна Минхо, раздражает до чёртиков. Тучи, сгущающиеся на небе, становятся темнее, словно гроза совсем скоро начнется. Каждая капля, звук которой эхом раздается по салону, словно отдельная слеза, которую водитель и так уже потерял. Звонкие постукивания влаги о метал раздаются вибрациями в теле, особенно в сердце, которое и так уже болезненно реагирует на всё, что хоть как-то напоминает о «зелёном».       Они впервые встретились, когда на улице была непогода и дождевые капли одиноко скатывались по стеклу офиса. Вот и сейчас те размывают вид на дорогу, даже не смотря на дворники, работающие в полную мощь.       Тело продолжает содрогаться несмотря на усилия подавить всхлипы, которые, если бы не сжатые до боли челюсти, превратились бы в отчаянные крики. Боли, сожаления, разочарования. Ли так хочется просто остановиться, чтобы попытаться проснуться от ужаса, который поглощает его. Желание просто завопить, надорвав голосовые связки, сжигает всё изнутри, испепеляя. Всё тело трясется и горит одновременно, гнев подпитан той частью Минхо, что была готова просто выпрыгнуть из машины и метаться из стороны в сторону, дергая себя за волосы от отчаяния. Просто уткнуться лбом в руль, и, проклиная себя за то, что впустил кого-то в своё сердце, позволить слезам литься.       Размытые силуэты машин сменяются, но все, как одни, похожи. Сливаясь в блеклые цветные пятна, те продолжают проезжать по соседней полосе, не замечая Минхо. Но в какой-то момент всё пропадает. Пропадают пятна, виднеющиеся за тонированным стеклом дорогой иномарки. Теряется и машина, в которой он едет, руль, приборная панель, теряется абсолютно всё. Остается лишь дорога — мокрый асфальт, который простилается под колесами, пока Ли, словно в трансе, набирает скорость. Он щурится, всматривается в дорогу непонимающе. Не осознает, что происходит. Не соображает, почему все размыто.       Глаза застилает темная пелена, укрывающая мир и оставляющая зияющую пустоту, которую нечем не заполнить. Зрение продолжает сужаться, словно по бокам отключают свет, пока не остается серая полоса впереди, от которой теперь водитель не может оторвать прикованный взгляд. Не потому, что не хочет, а потому что уже физически не может этого сделать. Левая нога, что прежде особо не использовалась, теперь жмет педаль тормоза в пол, руки выворачивают руль к обочине.       Скрежет колес тут же раздается в ушах неприятным гулом, который быстро отходит на бэкграунд. Недовольные водители, до этого проклинающее парня за рулем темного гелика за крутые обгоны, теперь звенят клаксонами и орут из-за, уже, совершенно, другой причины. Но это всё сливается в один пустой шум, который, словно помехи в радио, недовольно жужжит. И от него не избавиться, и он просто продолжает трескаться, как и мир перед глазами.       По инерции Минхо бросает вперед, но ремень, надежно удерживающий тело, останавливает его от столкновения лбом с рулем. Но тот словно не чувствует этого, не чувствует то, как грубый материал ремня безопасности, даже не смотря на одежды, болезненно впивается в грудь, пригвождая его обратно к креслу.       Пелена продолжает застилать весь мир Ли, который за последние часы успел потерять смысл и неоднократно разрушиться. Но это не только слёзы, которые обжигают кожу, словно спирт на открытых ранах. Это не могут быть только слёзы, которые, теперь уже, текут безостановочно. Всё не может сужаться до одной точки из-за одной лишь бескрайней боли. А может и может, кто его знает…       Минхо отчаянно впивается дрожащими пальцами в руль, ведь это единственное, что не дает ему провалится в безмерные душевные терзания. Ногти, кажется, могут сломаться от того, с какой грубой силой он скребет дорогое покрытие, на кожаной обивке остаются потрепанные следы от того, как пальцы впиваются в него. Его плечи сгорбливаются, когда он наклоняется вперед, пряча лицо в руках и рыдая.       В первый раз Ли, поглощенный оцепеняющей паникой и страхом, позволяет себе сорваться и рыдать. Горько. Так, что сердце рвется из груди, лишь бы избежать мучительной боли в груди. В первый раз после того, как он увидел, как два его самых близких человека предавали его на его собственных глазах. Нет, в тот момент было непонимание, искреннее желание не верить в то, что увидели глаза. Это состояние ещё долго не проходило, но слёз тогда не было. Зато есть сейчас.       Напряженное тело содрогается, всхлипы, срывающиеся с плотно сжатых губ, наполняют тесное пространство машины, стены которой слово смыкаются вокруг съёжившегося в кресле водителя. Минхо скулит, почти воет, но больше не сопротивляется, когда мозг, делая ещё больнее, подкидывает те моменты, когда с новеньким стажёром ему было так хорошо. Когда им обоим было хорошо вместе.       Каждый взгляд, в то время наполненный лишь любовью, всегда поднимали настроение Ли, заряжая позитивом на весь оставшийся день. Всё поцелуи, которые они давали друг другу украдкой, теперь, даже после прошедшего времени, ощущаются настолько противными, что Минхо на автомате проводит тыльной стороной по губам. Затем ещё раз. И ещё. Костяшки больно проводят по зубам, те впиваются в кожу, но чужой вкус со своих стереть не получается.       Ни будет в его жизни больше раза, когда он позволит поцеловать себя. Не будет больше поцелуев украдкой в его офисе, пока никто не видит. Точно так же, как и не будет на губах его больше привкуса карамели, когда-то такой сладкой, но такой далекой сейчас. Каждый резкий флешбэк, вспыхнувший в голове, становится больнее тех ножей, которые подсовывал под кожу ему его стажёр.       Каждый момент ранит больше, чем само осознание боли. Словно собственное тело и разум Ли предали его, продолжая тянутся к предателю. Не сама измена так ранит, как осознание того, что его смогли заменить кем-то. Причем не просто «кем-то», а его самым любимым работником, лучшим другом. Хрупкое эго полностью рушится, стекая вместе со слезами по щекам.       А самое ужасное то, что он сам виноват. Минхо сам виноват, что так легко открылся, что доверился мальчику с красивыми глазками и хитрой улыбкой слишком рано. Вот теперь и платит за это разбитой душой и горем, которое накрывает его. Из рта вырывается горький смех от того, какой он идиот, идиот, идиот. И каждый раз, проклиная себя этим словом, он бьется головой о руль. Лоб начинает болеть, а машина издавать резкие звуковые сигналы, от которых водитель продолжает вздрагивать, как в первый раз.       Каждый повтор удара становится более безжалостным, словно он пытается выбить из себя всю ту боль, всё дерьмо, которое в него вторглось и сейчас не дает просто успокоится и снова вернуться на трассу. Ему нужно в клуб. Ему нужно домой. Ему нужно куда угодно, нельзя останавливаться и позволять боли захлестнуть всё полностью.       Но неожиданный звук прерывает всё и все мысли, что до этого пытались существовать в пределах головы Минхо. Это не дождя капель звук, с новой силой падающих на машину, слишком этот звук одиночный и резкий. И не очередной собственный удар лбом по рулю. Звук скорее похож на… стук? Нет, наверняка, просто стук дождя о машину, не более. Затем ещё один точно такой же звук, на этот раз более отчетливый и настойчивый. Он, пробираясь сквозь мутную дымку, доходит до сознания Ли, заставляя того поднять голову. Источник не сразу доходит до него, дезориентированный, мужчина тяжело сглатывает, вытирая тыльной стороной ладони, которой он недавно пытался избавиться от тошнотворного послевкусия карамели на губах, глаза. В отражении зеркала заднего вида они выглядят просто… устало. Не плохо, не жутко, а именно устало.       Те опухли, и выглядят слишком сухо, даже не смотря на слезы, стекающие по раскрасневшимся щеками. Темные радужки бездушно смотрят в собственное отражение, словно пытаясь осознать и переварить происходящее. Но продолжительный стук заставляет водителя вернуться в реальность. Звук, исходящий по правую сторону, заставляет его повернуть голову. Организм просто чувствует, что так надо. Потому и смотрит в бок. Но не поворачивается полностью. Боится. За тонированным стеклом силуэт.       Нет, Минхо просто кажется. Он просто слишком устал и распереживался, потому разум просто играет с его воображением и восприятием реальности. Это был просто звук дождя, а не стук, а в боковом зрении, размытым слезами — просто тень. Но стоит полностью повернуть голову, форма за дверью с пассажирской стороны выглядит слишком реальной, для простого сбоя в системе. Ли просто открывает дверь — его рука на автомате тянется к кнопке разблокировки машины. Не проходит и мгновения, как холодный, морозный, ветер тут же проникает в салон, заставляя парня поёжиться в своем кресле.       Его слезы словно застывают от ледяного ветра. И он просто смотрит, в сторону человека стоящего у открытой пассажирской двери его авто, не понимая, что делать. Но Ли будто бы уже и всё равно. Он просто не может почувствовать к незнакомцу ничего, не считая бездонности внутри. И мужчина просто пялится на фигуру, устало утирая новые солёные дорожки с лица.       Темный дождевик, промокший под дождем, и капюшон на пол лица не дают водителю никакого представления о том, кто человек по правую его руку. Даже не понятно — чья фигура это, мужская или женская; объёмный плащ покрывает все тело, укрывая обладателя с головы до ног. Ничего не понятно, а, чтобы разбираться кто это и что это, сил, как и желания, нет.       Ли поднимает голову, заплаканным взглядом встречается с капюшонником, но тот мгновенно опускает взгляд в пол, словно боится смотреть водителю в глаза. И, вместо того, чтобы объяснить что-то или, как минимум, представиться, незнакомец лишь достает телефон и начинает что-то набирать на нём. А хозяин гелендвагена в это время продолжает пытаться понять, что происходит, и что новоприбывшему от него нужно. Быстро пробегая по тому взглядом, он замечает то, как фигура, это видно даже не смотря на объёмную ткань, закрывающую её, трясется от холода. Мороз с улицы пробирается и в салон, к Минхо, который только сейчас ощутил холод от ледяных капель, которых силы ветра приносит в теплое пространство. Но стужа снаружи не так важна, как тот лед, который покрыл его сердце.       Особенно — как он заметил — у незнакомца дрожат руки, которые не были покрыты перчатками или хоть какой-то защитой от ледяных порывов ветра и влаги. Руки были мужские, напряженные и крепко сжимающие телефон так, что костяшки все белые, хотя на бледной коже того это едва ли заметно. Те трясутся так, что телефон в них может выпасть в любой момент, прямо в мокрую землю вниз. Руки самого водителя же напрягаются на руле, когда он устало смотрит в сторону незнакомца, ожидая от того каких-либо действий, нарушивших бы эту напряженную тишину, которую обрывают только капли дождя.       Через пару мгновений незнакомец протягивает телефон, но руки трясутся настолько, что прочитать то, что было на экране невозможно. Буквы прыгают, а расфокусированный взгляд Ли едва ли может концентрироваться на тексте. Потому мужчине ничего не остается, кроме как выхватить гаджет из чужих пальцев.       Когда их пальцы соприкасаются — его теплые и пальцы каплюшонника — ледяные, почти на грани отмерзания, — Минхо чувствует, как его рука дергается, словно от ожога. А возможно и от него, существует ведь такая вещь, как ледяной ожог, ну так может незнакомец пробыл на холоде настолько долго, что получил такое? Возможно… И, всё же, ощущения соприкосновение их рук дало электрический разряд, пробежавший по телу Минхо, затронув сердце в том числе.       Игнорируя странное чувство, наполнившее его ещё большей болью, Ли мельком пробегается по тексту взглядом. Тот так и кичился ошибками на лицо. Скорее всего, те появились из-за того, что капюшонник просто не смог попасть по нужным клавишам, но Минхо смысл понятен. Слишком хорошо. «Здравствйте. Пжалуйса помгите мне добратся д дма. Меня некто не подберает, вы моя посленя наджда. Мне нужн домой» А следом адрес, при первом взгляде на который, у мужчины опускается сердце. А затем его отпускает. Потому что это не тот адрес, который в первое мгновение показался до боли знакомым.       От прочитанного появляется лишь больше вопросов, чем ответов, которые, в любом случае, будет лучше оставить неразрешенными, ведь сейчас ни на что сил нет. От усталости от мира и жизни он с трудом держит глаза открытыми, только отойдя от туннельного зрения и боли, которая сжала тело в тугих тисках. Так что он просто не сопротивляется и возвращает телефон хозяину, очередной контакт пальцев заставляет невольно сжаться и отдернуть конечность в то же мгновение. Благо мальчик ловкий и своими дрожащими пальцами успевает подхватить гаджет. Водитель лишь кивает коротко, хотя он не уверен даже, что новый попутчик заметил его кивок из-под чёрного капюшона, который закрывает лицо.       Тот всё так же не поднимает взгляда, ещё пару мгновений неловко переминается с ноги на ногу, но всё же залезает в машину, тихо прикрывая дверь за собой, словно резкий хлопок ею может сломать его. Их обоих. Водитель краем глаза наблюдает за действиями парня, даже не зная какое оправдание можно использовать. Ведь, по большей части, ему просто всё равно на всё.       А если сейчас он поступил совершенно глупо, впустив к себе незнакомца, лица которого даже не разглядел, то пусть будет так, не волнует. Судьба наверняка уже распорядилась его будущим, и оно закончится так, как должно. И Ли не просит повторить адрес, потому что запомнил его почти идеально. Потому что точка назначения была слишком близка к тому месту, в котором он был не раз, но лишь последнее посещение стало столь болезненным.       Слишком глупо было верить, что жизнь будет похожей на ромком с радугой и цветочками, хотя, конечно, и то и то в его отношениях было. Слишком глупо было предполагать, что отношения со стажёром не будут насколько секретными и неявными, что никто даже догадываться о них в его офисе не смог об этом. Минхо позаботился о секретности и категорично отказывался рассказывать коллегам, ссылаясь на то, что это большой секрет. Но эти отношения подразумевались быть скрытыми от других, а сами оказались полными секретов. От самого Ли.       Та треклятая многоэтажка, ранее будучи раем, при одной мысли теперь становилась оголенным адом, в котором сжигает всё хорошее. В ней было все — шугар толкинги и сплетни про остальных коллег, грубый БДСМ, совместная готовка — что-угодно, чего можно было только пожелать. Чистая простынь, всегда готовая принять Ли и его любимчика в объятия? — пожалуйста. То было место, куда оба возвращались с радостью. Минхо — оттого, что им предстояла очередная ночь вместе, наполненная как сладким и невинным, так и грязным и откровенным.       А Хан Джисон — от того, что выматывающий рабочий день кончился и можно было наконец-то отдохнуть. Не только от работы, которая неизбежно преследовала его в лице собственного босса, но и от него самого. Красиво поданные старшим завтраки принимались как должное, а объятия и поцелуи уже как обязательства.       Сжимая руль, чтобы не забивать мысли «мусором», который он не может выбросить из своего хранилища, водитель рукой тянется к навигатору, чтобы вбить адрес. Сначала на экране высвечиваются отдельные буквы, после буквы сплетаются в слова. Но больнее всего бьет то, когда, дописав почти весь адрес, за исключением номера дома, на экране высвечивается предложенный гаджетом адрес. Любимый. Помеченный сердечком. Добавленный в избранное. Этот адрес остается помеченным в «избранное» самим сердцем, хотя разумом он уже отвергнут.       Тот нажимает на мусорную корзину, надеясь, что это сможет помочь ему забыть. Хотя это просто иллюзия обмана. Боль не пройдет, просто удалив, когда-то родной, адрес из избранных. Да даже если бы Ли всю оставшуюся жизнь провел, избегая того района, это мало помогло бы.       Он пересиливает себя, всё-таки кликая на нужный адрес, хотя каждая клеточка в его организме не хочет этого делать. Разница — всего лишь одна циферка. Один. Простая палочка. И очередное напоминание о том, кем был его партнёр. Номером один во всем. «Зелёный» чуть ли не поставил весь офис на колени, настолько все видели в нем лишь милого новенького стажера, который отчаянно трудится, чтобы встать на один уровень с более опытными работниками.       Номер один во всем — от самого раннего прибытия на работу, до главного «краша» на постаменте. И до него никто не мог добраться и заменить его. Кажется, в моментах тот был даже лучше самого главы компании. Но то была всего лишь иллюзия, в которую все верили. А больше всего в нее верил именно сам глава, которому, в глубине души, было принципиально отдавать премию и надбавки именно этому любимчику. Не Крису — тот сам признавался, что получает более чем достаточно и больше тому не требовалось.       В первый раз взглянув на дорогу, после приступа туннельного зрения, Минхо глубоко вдыхает и выдыхает, усмиряя тревогу внутри. Собирается с силами. Потому что поездка до туда займет почти час, и этот час на экране будет непрерывно гореть то название улицы, от которого внутри всё скручивается. Но Ли уже мысленно поставил себе установку, что доставит новоприбывшего пассажира домой, посчитав это возможностью забить мозги дорогой и новой целью. Потому, устало бросив взгляд в сторону пассажирского кресла и убедившись, что, до сего момента, тот не был лишь зрительной галлюцинацией, он снова заводит мотор.       Разворачивается, игнорируя то, что в очередной раз нарушает половину существующих дорожных правил за раз. Пересекает сплошную, перестраиваясь на другую полосу, на что на его машину и него самого сыплется агрессия из других машин. Его словно обругали и прокляли абсолютно все за этот день. Водители, которые, по ощущениям, уже накаркали ему на самые страшные муки и пять пожизненных. Погода, которая сейчас сдерживает слёзы вместе с ним — на небе остались только грозовые тучи, из которых в скором должна вылететь молния. Смешно. Как будто всё против него. Хах.       Снова сцепливает взгляд с дорогой, не нарушая тяжелую тишину, заполнившую салон вместе с ощущением сырости. Не пытается завести разговор с автостопщиком, а тот не собирается делать того же. И это Минхо хоть немного успокаивает, потому что он бы точно снова сломался, только бы открыл рот. Потому безопаснее держать его крепко закрытым, губы плотно сжатыми, а челюсти напряженно захлопнутыми. А пока он просто сосредотачивается на мокром асфальте и на том, как ритмично дворники сметают влагу с тонированного стекла. Вправо-влево, прямо как маятник, притягающие и отвлекающие внимание. Прекрасно. То, что как раз нужно. Влево-вправо.       Атмосфера тяжелая. Болезненная для обоих в машине. Такая, которую даже самые сильные слова не смогут растопить. Потому что у каждого из них есть свои секреты. В воздухе витает знакомая аура, на которую тело реагирует кровоточащей, тупой болью в области колотящегося сердца. А с каждым мгновением, что они проводит в замкнутом пространстве вместе, боль растет, и это пугает больше всего. Потому что не за что зацепится усталому мозгу и отвлечься, он может, разве что, смотреть на асфальт, исчезающий под колесами его машины.       Даже если бы к Минхо снова вернулась способность говорить, а голосовые связки не саднили бы так сильно, ему бы все равно не было, что сказать. Потому что какая разница, любая полученная от попутчика информация всё равно забудется мозгом, когда водитель окажется в своём месте назначения. А может даже и раньше.       С подобранного пассажира неприятно капает — дождевые капли с тихим журчанием скатываются вниз по темной ткани. Раздражающе-громко ударяются о резиновый коврик у ног. Это не продолжается долго, прежде чем водитель теряет терпение. Он наклоняется вперед, протягивая руку к панели и прокручивая регулятор на пару градусов. Но тепло становится не от этого. Тепло вообще исходит не снаружи. А глубоко внутри. Потому что пустой взгляд, невольно брошенный в сторону автостопщика, на мгновение застывает, но уже через мгновения снова возвращается к прежней отстраненности, смотря на дорогу.       Бледная кожа, словно сделанная из фарфора, выглядит красивой, почти демонически чистой. Особенно чисто она выглядит для того, что долго стоял на улице в такую непогоду. Та, будучи бледной то ли от мороза, то ли от натурального цвета, почти светилась, призывая прикоснуться к ней, провести кончиками пальцев, почувствовав текстуру. Аккуратный и ровный подбородок, опущенный вниз, в то преступно-короткое мгновение захотелось поднять. Резко так дернуть, чтобы посмотреть капюшоннику в глаза, понять кто он, почему он. Но желание пропало, сменяясь на всю ту же скудную апатию.       Даже когда рев тормозов и скрип шин раздался в ушах Ли, он снова проигнорировал это. Хотя, во всех тех разах, когда его на дороге проклинали, остальные, те, кто жаловались были правы. Настолько правы, что он уже как-то перестал обращать на это внимание, не беря во внимание. Когда он потянулся, переключая температуру, руль его ушёл чуть право, в очередной раз.       Засмотревшись на незнакомца и кусочек открытой кожи его, Минхо словно зачарованный пением сирены, отвлекся на слишком долго, и рука съехала. А, не ожидавшие того бедные соседи по дороге, испугавшись до чёртиков, все как один, понажимали на тормоза, гордым хором обругивая чёрный гелен.       Он снова концентрируется на дороге. Напряженно сжимает руль, когда в, постепенно согревающемся, воздухе чувствует слабый аромат карамели, наполняющий ноздри. Когда Ли вспоминает о губах, которые мельком увидел из-под чужого капюшона. Ткань и вправду была длинной, открывающей лишь четверть лица, если не меньше. Только подбородок и краешки подрагивающих губ были открыты. И, взглянув на те губы, мужчине казалось, словно он прямо сейчас ест карамель. Плавно проводит языком, ощущая вязкую, тягучую сладость, что болезненно оседает на языке.       Нет. Карамель и карамель. Нечего морочить голову над этим. Он сглотнул. Тяжело. Потому что во рту резко появилось так много слюны, что он всерьёз боится подавиться от количества. Приторно. Вязко. Слишком сладко, чтобы быть правдой. А даже если это и была бы правда, Минхо скорее разбился бы в аварии, чем поверил в эту реальность. Страшно в такое верить.       Прямое шоссе, на котором даже не встречается, чёрт возьми, ни одного поворота, кольцевого движения или чего там ещё, что могло бы занять беспокойный мозг. Тот, в свою очередь, не давал покоя водителю, создавая воображаемые сюжеты один за другим, каждый из которых был хуже предыдущего. Просто прямая дорога, от которой у Ли и началось туннельное зрение, перетекшее в истерику. Но в этот раз он попытается быть сильным. Не хватало ему ещё расклеиться перед каким-то незнакомцем, которого он знать не знает. Потому четкую установку насчет того, что нужно держаться и не распускать нюни, водитель исполняет, надеясь, что так продлиться и до конца мучительно поездки.       Километры до конечной цели с тошнотворным адресом на экране телефона теоретически уменьшаются, а фактически кажется, словно этот скучный серый бетон, расплывающийся на дороге, не уменьшается. Надо ведь было поехать в клуб, который находится так долго от города, чтобы теперь так страдать с попутчиком в машине. Если бы не тот, Ли уже был бы в клубе, запивая боль дорогими бокалами игристого, заедая конфетками с шоколадом и карамелью на губах, и затрахивая понравившихся работников. Так он сам на себя проблем навлек.       День с утра обещал быть хорошим. Пятница, игривое настроение как у стажёра, так и у самого Минхо, неделю старавшегося за двоих, ради того, чтобы сегодня можно было ускользнуть с работы пораньше. Новичок, которого уже и новичком было называть не приятно — это, видите ли, его оскорбляло — ушёл с работы пораньше. А в те хмурые послеобеденные часы, глава компании как раз старался, замазывая их ранний отход и переводя обязанности на других. Он бы доверил это Крису, но тот на работе с утра не появлялся. Потому отняло ещё минут десять находить правую руку его правой руки, которая, как раз разгуливала без дела.       До того, как Джи покинул офис, старший оставил ему прощальный поцелуй, после которого стажёр вручил боссу ключи от своей квартиры. Соприкосновение губ и губ были горячими, слишком вязкими, но на тот момент босса это радовало. А теперь бесит. Настолько он был взбудоражен, что руки сами подписали все отчёты раньше на час раньше, чем планировалось, быстро доделав скучную бумажную работу. И, закончив он совершил ужасную ошибку. Конечно же, после того как запал на одного из новичков, которых вообще не стоило принимать в свой офис на стажёрство. И без них работников хватало.       Всю дорогу Ли почти что домой, чтобы скорее застать своего любовника; он едва ли успевал снижать скорость до камер контроля скорости и ментов, которые караулили таких же «сорванцов». «Зелёный» даже шутил, насчет того, как его начальник гонял по дорогам, пока закон не видел. Но тут дело было скорее в нетерпеливости старшего по отношению к своему парню.       Если бы не новенький пассажир, водитель бы даже засмеялся в голос, звонко. А что уж там, он больше не беспокоится об этом и смеется. И пусть парень на соседнем кресле посчитает его психом. Игривые комментарии стажёра часто описывали поведение Минхо, попадая прямо в яблочко. Тот быстро раскусил натуру своего босса, поняв за какие ниточки дергать, а вот обратного старший, к сожалению, сделать уже не смог.       Подъезд, в котором первый раз появился Ли, приветствовал тихо, но это было только до того, пока мужчина не начал подниматься на этажи выше. Стены, кажется, подрагивали, но это не сопровождалось звуком сверла бензопилы или ударами молотка. Тряска сопровождалась стонами, которые разносились по лестничным площадкам, отскакивая от стен. С того момента, как он услышал первые такие звуки удовольствия, ему уже захотелось убраться отсюда.       Он сверился с адресом в телефоне, ведь буквально соседний дом был почти пентхаусом, а зная то, какие надбавки Минхо давал своему основному любимчику, не ожидалось, что тот будет жить в… ну, не в таком апартаменте, какой представлял себе Ли. Подъезд был приличным, не один из тех грязных многоэтажек, что находились в спальных районах, просто ожидания у входящего были немного другие. Опять же, он знал, что «зелёному» нравилось всё дорогое и богатое, но то, где был мужчина было просто обычным подъездом, с, оказалось, очень тонкими стенами.       Но нет, навигатор показывал именно это здание, потому парень побрел по ступенькам дальше, не обращая внимания на отсутствие роскоши на лестничной площадке. Интуиция редко подводила, но всё же и палка раз в год стреляет.       Но предвкушение от встречи в гостях у его парня не отменялось. Он ведь первый раз будет в гостях у любимого «зелёного», и, возможно, что будет так, что внутри будет более изысканно, чем снаружи. День так и обязывался оставаться в его памяти на долго. И ведь и вправду остался, только не под той маркировкой. Не со стикером «счастлив», а скорее скомканные и сожженные с пометкой «не верю». Судьба — жестокая штука, ведь исполнила она пожелание Ли, но на своих условиях.       Чем проходимый этаж был ближе к нужному, тем отчетливее слышались чужие голоса. Какой-то пенсионер этажом ниже пробубнил о том, что, мол, ремонт надо делать — стены уплотнять, а ему самому снижать громкость на слуховом аппарате. Но бог с этим пожилым человеком, Минхо просто продолжил подниматься. Оказавшись на необходимой лестничной площадке, он достал ключи, полученные от хозяина квартиры, невольно вспомнив момент их получения.       Джисон в момент прощения достал из сумки одну связку, но не сразу дал ключи своему начальнику, замешкался. Оглядел те внимательно, а затем почти судорожно впихнул их обратно на дно сумки. Достал другие. Проверил. И только тогда протянул их старшему, опуская напряженный взгляд вниз. Последний на это внимание не обратил, уже и забыв о первой связке, которую так и не получил.       После долгого осмотра новоприбывший в чужую квартиру новоприбывший понял, что внутри не оказалось хозяина. Был лишь сам Минхо, оставшийся один на один в помещении, что приятно пахнет крамельками. Одну из которых, кстати, он стащил из чужих припасов, попробовав на вкус то, чем пахнет его возлюбленный. Конфета оказалась по вкусу как сгнивший сироп — отвратительная. Словно при приготовлении массу подожгли, а вместо настоящей карамели была сгоревшая корочка и подсластитель.       Пришлось выплевывать, а на зубах эта гадость осталась. Прилипла так, что пришлось отскребать. Быстро действия из «аккуратных» превратились в противоположные из-за стонов буквально за соседней стеной. Чье-то возбуждение было настолько сильным, что, видимо, аж с соседями захотелось поделиться. Именно это и подбешивало Ли, который ожидал появления хозяина квартиры. Тот должен был приехать уже давно, ведь свалил тот часа на два раньше, чем сам начальник.       Тем не менее, когда очередной гортанный звук заставил Минхо резко подпрыгнуть от неожиданности, его спокойствие и предвкушение встречи мигом испарилось. Точнее, то, что благодаря своей реакции на резкий шум, зубная нить соскользнула под неправильным углом и порезала десну до крови. Кровь смешивается с карамелью, а привкус во рту от этого становится ещё более отвратительным.       Это было уже слишком. Он спешил, готовился, настраивался на романтический вечер, как эмоционально, так и физически. А вместо пятничного романти́ка — пустая квартира, пошлые соседи, отвратительная конфета и порез. Так в добавок ещё эти стоны, которые даже прекращаться не хотели. Это явно не входило в планы и было полной противоположностью того, чего от сегодняшнего вечера ожидал Ли.       Тогда-то, обычно спокойный и не конфликтный Минхо пошел разбираться, что происходит у соседей и какого чёрта те столь бесстыдные. Да он в любом случае сделал бы это. Даже чёрт собственной персоной вряд ли кто захочет заниматься любовью с кем-то, когда за стеной будто снимают порнофильм. Так что то был просто вопросом времени; охи и ахи чужие резали слух.       Вернувшись на лестничную клетку, его не покидало неприятное чувство. Настойчивый стук в дверь по соседству разнёсся по пустому пространству. Он ожидал просто полуголого паренька, который встретил бы его и извинился за причиненные неудобства. Но Ли увидел… явно не того, кого ожидал. На пороге квартиры, стоны из которой мгновенно прервались, появилась его правая рука. У которой, будучи в одних штанах, спереди отчетливо вырисовывался силуэт крепкого стояка. Его Крис Чан.       В голове не укладывалось то, как один из его любимых работников с отличной зарплатой, видимо, жил не в люксовом большом доме на частном секторе, а в среднестатистической многоэтажке. У Ли в голове и так было слишком много смешанных эмоций, потому он явно тупил, с удивлением глядя на лучшего друга. И, если бы, через мгновение не раздался бы ещё один мужской голос из глубин квартиры, Минхо бы просто попросил быть потише и ушёл. Но голос звучал слишком знакомым. Высоким, немного похрипывающим и сухим. Словно тот, кто бормотал что-то, надорвал себе связки от громких занятий «вокалом» ранее.       Тут то глаза начальника хозяина квартиры раскрылись от шока. Ведь тот голос из глубин квартиры однозначно принадлежал ещё одному мужчине. Сам же Ли потрясен от того, что Бан гей. Обычно с таких как он девушек нужно пачками стягивать, и то, если не вцепятся. Хотя, в основном, в офисе так и было, мужчина сам видел то, как девушки облепляли лучшего друга со всех сторон.       Ну а что? Старший мужиком был хорошим. Верным и целеустремленным, с высоким капиталом и внешностью такой, что иногда сам Ли не мог оторвать взгляда. Кому может не понравиться правая рука начальника компании? Да, старший бывал серьёзным и строгим, имея твердый стержень внутри, но внутри тот был достаточно милым. Таким его видел только Минхо, и то, из-за близких дружеских отношений.       А затем и второй мужчина из глубин квартиры всё же явился. С полотенцем, обмотанным на худых бедах. Со следами от зубов на шее, отметками любовных меток на стройном теле. С раскрасневшимися пухлыми щеками и раздувающимися ноздрями. И охреневшим взглядом, который в мгновение ока сменился на притворное равнодушие. И только тот подошел к хозяину квартиры, приобняв немного, вот в тот момент всё оборвалось.       Его «зелёный». Его стажёр. Хан Джисон. Его, блядь, Хан Джисон.       Рот от недоверия раскрылся, челюсть чуть ли не упала на пол. Глаза, размером с пять копеек, уставились на двоих напротив. Холодные пальцы нервно задергались, словно желая в то же начать мгновение рвать и метать. Горло засохло, словно в глотку запихали песка, а остатки конфеты — которые так и не удалось соскрести с зубов — стали полностью мерзкими. Настолько, что Минхо был близок к тому, чтобы начать рвать в то же место.       А ведь оба пред ним — самые близкие, к которым Ли уже привязался. Кого он к себе подпускал без страха предательства. И… и благодаря ему самому те сдружились. Крепче, чем планировалось.       Про любовь то Ли Минхо твердили с детства, пока бизнес и компания переписывалась на него. Про то, что нужно уметь принимать удар ему рассказывали, когда он только получил звание директора. Но никто не объяснял, что такое «измена». Измена.       Поцелуй, дарованный от Чана, подчиненному Минхо, стал тем, что полностью вырвало сердце из тела. Потому что теперь он собственными глазами увидел, что в них есть что-то больше, чем просто общение. Чем дружба, чем мирный флирт и хитрые взгляды в сторону друг друга.       Если бы поцелуй не произошел на глазах Ли, то он бы ещё смог утешить себя. Мог бы заставить себя поверить в то, что он себе все напридумывал, что это усталость с работы так сказалась на нём. Что были десятки, нет — сотни — причин, почему это не могло быть правдой и что способствовало тому, что Хан Джисон оказался дома у Бан Чана в одном полотенце и почему у последнего сквозь тонкие спортивки четко виднелось возбуждение. Но глаза все заметили, четко и холодно, а мозг запечатал картинку в памяти, словно фото на фотопленке.       Внутри Ли война вселенского масштаба, а снаружи — не было ни истеричных криков, ни грандиозных истерик с побоями, не ненависти в глазах. Того же не было ни с одной из сторон. Просто тишина, будто затишье перед штормом. Ключи в руках начальника тех двоих, зубчики которых впивались в ладонь, со звоном упали на пол. Звук раздался по подъезду, быстро поглощенный гробовой тишиной. А затем тело словно отказалось смотреть на эту уродливую для мира Минхо, картину.       Спокойными, флегматичными шагами — по крайней мере такими они казались со стороны, хотя внутри не было ни того, ни другого. Сердце, слишком быстро бьющееся в груди, было готово рассыпаться на мириады осколков, расслабься владелец его только на мгновение.       Его шаги — Ли едва ли держался на ногах и шёл — слышал, кажется, весь дом, когда он спускался вниз, не отрывая взгляда от пола и не поднимая головы. Мозг отказывался понимать то, что только что запечатлели в памяти глаза — будто, если потянуть время, вместо удара в живот прилетит лишь пощёчина. Но даже в минуты, пока он, с головой на груди, шагал к машине не было ничего. А место сердца пустовало.       Потому что всё, что только было в Минхо, каждая его частичка искренне отказывалась верить. Не истерично, крича о том, что жизнь не справедлива, а упрямо скрестив руки на груди и высоко задрав подбородок. Все живое в разбитом внутри мире его вцепилось в реакцию «отрицание» и полностью отрицало возможность того, что хозяина предали. А хозяин едва ли был против этого, лишь бы боль не пришла как можно дольше.       Он просто плюхнулся на водительское кресло, закрыл дверь, пытаясь не просто понять, а осознать, что произошло там. На это понадобилось минут десять. За это время люди, снующие туда-сюда просто шли, не замечая Ли, но каждый раз, только кто-то проходил в районе пяти метров, голова мужчины инстинктивно поднималась, а глаза искали тех двоих. Хоть кого-то из них.       Машины отъезжали и приезжали, уехала белая «бэха», на ее место приехали ещё две машины подешевле. Взгляд всё больше затуманивался от слёз, но ни машины, ни люди уже не волновали водителя, что молча сидел в кресле, сложив голову на руки. Спрятал лицо в ладонях, словно боясь, что его увидят таким слабым и жалким. Сломанным. Со слезами на глазах.       В скрюченном положении Минхо провел час, а может больше… или меньше… кто его знает. Шея затекла, глаза болели, хотя слёз почти не было.       Потом в голове вспыхивает мысль: нужно уезжать. Возможно, на быстрой скорости он успеет оторваться от болезненных эмоций подальше. Недолго думая, педаль газа в пол, резкий выезд из квартала, на большую дорогу, а там — за город, куда подальше. А первое, что пришло в голову — клуб. Его любимый. Там часто бывали его друзья из другой большой компании.       С тех пор — что было часа два-три назад — в место, с которого он свалил на высокой скорости, Ли пообещал не возвращаться. И он сдерживал это обещание. До того, как адрес, который написал на телефоне автостопщик, не показал улицу, которая совсем недавно впитала в себя боль и ложь.       Слёзы снова наворачиваются на глаза, но водитель проглатывает их, закусывая губу, чтобы сдержать бурю внутри. Знает ведь, что, коль его снова накроет, так он уже не сможет снова собраться. Потому сейчас перестать сдерживаться нельзя. Он отвечает не только за своё жалкое существование, но и за автостопщика, которого он подобрал, пожалев. То ли его, то ли об этом. Даже если тот парень посмотрит на него, увидев своего временного водителя в слезах, это меньше всего это волновало бы самого Минхо.       Где-то на горизонте гремит гром, тихий удар, застающий водителя врасплох, заставляя поежиться в своём кресле. Руки в момент резкого звука сжимают руль крепче, но позже снова немного расслабляются. Самой молнии не видно ни в зеркале заднего отражения, ни в лобовом стекле, ни с левой стороны. А на правую смотреть страшно. В небе, давно из тёмно-синего перешедшего в чёрный, лишь облака, капли с которых продолжают держать машину в скользких объятиях.       И это разгневание природы не только почуял не только водитель. Сосед вздрагивает, с губ того срывается рваный звук, напоминающий не то всхлип, не то вздох. Понимая это, ладонь незнакомца тут же ложиться на собственный рот, пытаясь остановить себя от издавания ещё одного всхлипа. Но Ли это больше не нужно. Потому что, когда парень, явно ошарашенный от собственной реакции, невольно поворачивает к нему голову, мир останавливается.       «Зелёный». Его стажёр. Джисон Хан.

⛔⛔⛔

      Минхо? Серьёзно?!       Этого, конечно, Хан Джисон не сказал. Хотя очень хотел.       Когда только черный джип остановился недалеко от него, парень был вне себя от радости. Наконец-то, кто-то заберет его, он сможет добраться домой! Простояв под ледяным дождем, по ощущениям часа два — хотя на деле — минут десять — он дружно всем телом дрожал от холода. Мороз ветра и влага дождя пробирались под кожу и непромокаемый дождевик. Который, конечно, оказался промокаемым.       Никчемный кусок ткани, который бросил последний новый бойфренд, был просто жалким. Но это было не самой главной проблемой, было кое-что хуже — связь в полях, на которых его выбросили, не ловит от слова совсем. И помощи ни от кого не дождешься, машин почти нет, а ближайшего населенного пункта не видать.       По собственному, неподкупному мнению Джи с ним поступили как с куском мусора, который можно выбросить, даже не пожалев. Эта мысль была словно огненной пощечиной, отнимающей половину HP, которые и так востанавливались слишком долго. После прошлого раза… Самооценка парня опустилась к слякоти под блестящими — когда-то — ботинками, утопленная дождем.       Было ясно, что с каждой минутой, что на дождевик попадало всё больше тяжелых капель, срок максимального того служения, отнюдь, не возрастал. В итоге ткань проиграла суровому дождю быстро, позорно не выдержав осадков. И, благодаря этому, Хан теперь дрожал, пока влага просачивалась куда только могла. За шиворот, заставляя его проклинать погоду. И в одежду, впитываясь в его офисный костюм тройку, в котором он собирался ехать в клуб. Троек у Джисона было много — весь гардероб так и был забит дорогой одеждой, а когда он прознал, что его начальнику нравятся как такая одежда сидит на нем… было глупо не закупиться ещё парочкой.       Но сейчас красивый костюм, скрытый под дырявым дождевиком, был промокшим до нитки, а влага стекала даже в белье. Но всего этого не было бы, коль его последний ухажёр не бросил бы парня прямо здесь, поведя себя как последний козёл. С того момента, как машина, с которой его сбросили, дала дёру, водитель ее и перестал быть бойфрендом для Хана в настоящем. Потому что он такое прощать не собирается. Он слишком горд, чтобы терпеть, когда о него вытирают ноги.       Некогда серьезный и рассудительный Кристофер закатил скандал на почве того, что узнал от младшего, который не подумал, что отвечает. Конечно, тот не подумал, ведь глаза просматривали на телефоне фото горячих работников, что работают в клубе. А мозг в те минуты был занят пикантными генерациями картинок того, как он и его хён будут брать кого-то, кто попадется под руку. А после и самого Джи будут брать, пока его состояние не станет хуже, чем у затянувшегося наркомана с ломкой. Вечер, даже несмотря на то, что произошло в квартире старшего, обещал быть восхитительным, полным эндорфинов, допаминов, и ещё много чего положительного, что заканчивается на «-инов».       А пока его собственник разрешил выбрать то, с кем они проведут сегодняшний вечер, Хан пользовался этой возможностью, не думая ни о чем. Его новый парень всю дорогу молчал. Это парня не беспокоило, он тупо лыбился, воображая последующие часы блаженства. Атмосфера в машине старшего была напряженной, но легко игнорируемой для беззаботного и расслабленного стажёра.       В момент затянувшейся тишины, старший решил проколоть этот пузырь тишины, спросив, что произошло на лестничной площадке у его квартиры. Что там делал их босс и почему он выглядел так, словно получил пулю в грудь. Джи же в тот момент, не подумав, пробормотал, что это его бывший. По команде Бана белая бэха в то же мгновение становилось прямо посреди полосы. Но, кажется, что вперед накренило только пассажира, пока водитель остался сидеть как сидел, разве что шокированно-разъяренно смотря на младшего.       Ну да, Джисон сначала сделал, потом подумал. Ну да, сглупил, сказав то, чего его хёну знать не нужно было. Но не устраивать же из-за этого полномасштабный скандал! Чан пришёл в ярость из-за того, что узнал, что его коллега в лице Хана встречался с его лучшим другом и, по совместительству, боссу.       Сам парень считает ту реакцию просто дикостью. То, что старший повел себя так радикально-критично, когда он должен был просто пожать плечами на произошедшее, откровенно бесило Хана. Нет, конечно он понимал, что тот просто хотел защитить своего лучшего друга, но всё же выбрасывать Джи со стороны Чана было гранью.       Ну не понимал он, хоть убейте, чё старший прицепился к тому, о ком тот даже не должен был думать. Всё, там был конец, только начальник увидел своего стажёра с другим. Нечего из этого всемирную трагедию делать. Ну не сложилось у него с Ли, что с того, что парень выбрал двигаться дальше, а не останавливаться и тратить лишнее время на того, кто быстро наскучил…       Ложь, даже в мыслях, была горькой, слишком фальшивой, даже для такого, как он сам. Дело было не только в том, что его начальник наскучил ему. Джисону просто было мало. Нужно было больше, больше внимания, любви, больше… всего. Он сам знал, что он жадный и сломанный, но что-то внутри не позволяло ему остановиться. И он даже знал, что это было.       Спервоначалу парень правда запал на своего босса, ходил за тем по пятам, потому что не мог иначе. Ему нужен был сторонник, тот кто будет любить его, ведь прошлые отношения… кончились слишком не хорошо для него. Потом пришлось натянуто улыбаться, когда отношения становились более слащавыми и близкими. Ему раньше нравилась нежность, но, поняв ее настоящее предназначение, нежность была противна. Приходилось долго вымывать со совей кожи все те нежные поцелуи, которые становились, хотя куда уж там, ещё слащавее.       Он просил грубо. Быстро. Тяжело. Потому что это был единственный способ не сломаться снова. Не вернуться в болезненные воспоминания.       В постели, или где там его брал его начальник, приходилось подыгрывать и вести себя так, как он вел себя раньше. Поскуливал, хныкал, стонал. Только его гордости в постели места не было, пока их любовь была чиста, без лжи со стороны младшего. Правда, отношения быстро превратились в игру одного актера, пока старший продолжал вести себя, словно не замечая меняющееся поведение своего парня. Ли был чутким. К сожалению.       Всё же старший пару раз спрашивал о изменившемся поведении Джисона, но каждый раз тот не знал, что ответить. Признаться и потерять какую-никакую любовь не хотелось. Но продолжать притворяться было изнурительно, а ложь накапливалась. И вылилась. Именно человеку, который снова зажег Хана изнутри.       Не палющиеся на работе засосы, парень оставлял на чужой коже просто потому, что «так надо было». Необходимо было продолжать играть роль, сохранять профессионализм, что бы его не рассекретили. Местами было даже интересно узнать, сколько он продержится в таком подвешенном состоянии.       Оргазмы фальшивировать было труднее всего. Не родился Джи девушкой, чтобы с высоким стоном отделаться и быстро сбегать. Приходилось выкручиваться. Сначала сухие оргазмы, которые, на удивление, но работали. Правда не долго, но это давало время подумать, придумать следующий ход. Парень всегда был стратегом, имел запасные планы на каждый план, но в его случае его запасные планы были действенными слишком короткое время. Как дымовая шашка — эффективно, но не на долго.       Когда отмазка с «сухими оргазмами» стала неэффективной, пошла череда клишированных отмазок по поводу того, что парень просто не в духе или физически устал с работы. Пусть даже начальник часто освобождал его пораньше. За исключением тех моментов, когда вечерами в офисе они оставались одни и делали то, о чем никто не должен был прознать. Даже Крис.       Бред про то, что Джи не нужен оргазм, а нужна лишь любовь и её будет достаточно, сначала, конечно, доставляли его боссу гордость. Позже метод заевшей пластинки так же стал недействительным. А в самом конце отговорки и вовсе кончились. Тогда пришлось просто делать жалостливую моську и пожимать плечами.       Хан снимал квартиру буквально в соседней, от своего дома, многоэтажке. Потому что в настоящий дом он приглашать Ли боялся. Дом, хоть был и не дешевый, но и не люксовый пент, более соответствующий статусу парня. Как оказалось жить в временной квартире было не столь плохо, даже интересно. Этакий спектакль, театральная игра, азарт разоблачения. Ставки повышались. Это ведь не просто была ложь со стороны Джисона, это была игра «все или ничего», где под первым обозначалась любовь сразу двух парней, а под вторым — потеря, и возможная ненависть со стороны обоих.       И, не спроси Минхо о том, где живет его любимый работник, всей клоунады не состоялось бы. В первый раз попросив адрес парня, старший получил лишь молчание в ответ. Но уже на следующий день, оперативно поработавший Хан, с утра получив ключи от новой квартиры, был легче на подъем. Потому что эта ложь была покрыта и ее нельзя было разоблачить. Правда парень сам едва ли успел осмотреть квартиру, бросив на кухне пакет карамелек.       Он знал, что на вкус карамель — всегда ее ел, только купить нормальные у него уже не получилось. Слишком торопился и взял первую попавшуюся карамель на развес, по дороге попробовав одну. Хорошая приманка.       Была только одна вещь, которую, по дороге на работу, чтобы, как всегда, прибыть раньше, Хан не мог понять. Когда он зашел так далеко, что даже специально арендовал квартиру, только бы не приходилось босса в настоящий дом тащить. И где его совесть, которая раньше была при нем. А она так и осталась там в прошлом. Наверное.       Аренда и своеобразная игра немного продлила чувства и интерес. Который быстро угас, когда оказалось, что на той же лестничной площадке, где живет сам Джи живет тот, кого его босс называет «правой рукой». Совместное жилье было ещё один фактором того, что он и Кристовер Чан крепко сдружились. Возможно даже слишком крепко.       Чан был хорош, именно таким, как парню и нужно было. Крепкий стержень внутри, и, чёрт возьми, снаружи; серьезный характер оставался даже вне рабочего времени, и всё же тот не был слишком жестоким или грубым. Когда, узнав коллегу по лучше, тот признался, что он мягче, чем кажется, Хан специально попросил не быть с ним мягким. Уж слишком много плохих воспоминаний были созданы с помощью этой нежности.       Даже несмотря на то, что изначально Джисон не был заинтересован в лучшем друге своего босса, их отношения пошли в гору, набирая не просто «дружеские» обороты. В первые недели дружбы секса не было, лишь, разжигающий внутри новое пламя, флирт. Парень по этому поводу не волновался; знал, что своего добьется. А сегодняшний вечер, который планировалось провести с начальником стал кое чем более интересным, чем обещалось.       Ожидая появления Ли, который обещал — ключевое слово: обещал — быть не скоро, парень изучал свою квартиру. Заняло быстрее, чем ожидалось. Потом, от скуки Хан вышел погулять по подъезду, все равно заняться не чем было. Затем появился Чан, с которым у парня завязался разговор, который перешёл внутрь, на удивление, роскошной, квартиры старшего. А после этот «разговор» перешёл и в спальню, где продолжался наряду с слиянием тел.       Старший, втрахивая тело под собой так, словно желая слить Джи с матрасом в одно целое, предложил скрепить их, теперь уже «официальные» отношения поездкой в клуб за городом. Клуб, так клуб, младший согласился на «первое свидание».       История была стремительной, словно блядская комета в космосе. А парень едва ли не наслаждался тем, как внутри что-то, давно сломанное, расцветало. Было приятно. Но почему-то Чану в машине приспичило расспросить про их начальника. Мужчина не был дураком и видел, что тот, увидев их полу голыми на пороге квартиры, выглядел разбитым. Таким Бан за много лет дружбы видел своего начальника в первые.       Сам скандал начался из-за того, что у Криса в голове не укладывалось, как можно так поступить с человеком, которого Джисон, пусть когда-то, но всё же любил. Особенно с учетом, что это был их, мать его, босс! Не просто человек, не значащий ничего, а босс Хана, который может того уволить к чертям собачьим. И самого Чана в придачу. А потерять лучшего друга из-за кого-то, пусть даже собственного парня, последнему не хотелось. Конечно, старший был на стороне своего начальника Ли — предельно это очевидно, как и то, что Чан не мог понять, почему Джисон так поступил. Хён мог лишь читать лекции, нудеть о морали и понятии, как «человечность», вместо того что бы понять.       А Джи снова всё-таки не сдержался, взорвался. Начал бомбить. Ведь у него, чёрт возьми, было полное право не рассказывать пятичасовому бойфренду о том, кем были его прошлые партнеры. Что они вообще были. Что они с ним делали… каким его сделали…       Как «восхитительный» итог — Чан отказался продолжать отношения с пятичасовым бойфрендом, использовав грубый лексикон на сразу трёх языках. Сказал, что либо младший покинет машину добровольно, либо пинком под зад, лицом в грязь в самом буквальном смысле этого слова. Выбирать меж двух зол пришлось быстро, взгляд старшего предупредительно пилил дыры. И за то, что он покинул машину добровольно, старший удосужился кинуть дождевик, который едва ли не упал в грязь. Спасибо хоть на этом.       В мокнущей одежде и с совершенно испорченным настроением, желания отправляться в клуб больше не было. Но ещё хуже было то, что за сегодняшний вечер он потерял сразу двоих… сразу двоих, кто его любил и… и кто ушёл. Хотелось добраться домой — в настоящий дом — как можно скорее. Выпить чего покрепче. Написать увольнительное письмо без объяснений.       Но вот, стоя под дождем, на морозе и наедине со своими мыслями Джи думал, что теперь делать и как добраться до населённого пункта. Автобусов, хоть даже тюремных, которые рано или поздно довезли бы до города или населенного пункта, не видалось. Он бы засунул свою брезгливость ехать с чужими людьми себе в задницу, если в обмен ему бы дали что-то, что отвезет его обратно в город. Или клуб. Или куда угодно, подальше бы от оглушающей тишины собственных мыслей.       Но, конечно, такого шанса ему предоставлено не было. Потому пришлось опускаться в самые низы, вставая в ряды тех безрассудных идиотов, что пользуются автостопом, не боясь, что родные их расчлененное тело увидят заблюреным по новостям. Для Хана эта идея была не просто из его зоны комфорта, его всё ещё трезвый мозг считал эту идею реально опасной.       Если ему всё же попадется водитель, который подберёт его — что уже будет редкостью — нужно будет надеется, что тот, кто сделает это не увидит в Джи секс куклу, которую можно будет взять, а потом выкинуть обратно на обочину. В лучшем случае — живым. Хотя с ним так сегодня уже поступили.       С горем по полам, но парень бы даже согласился на сделку в духе «за отлиз любой каприз», лишь бы его доставили в его уютную квартиру в стильном пентхаусе с теплым камином, горячем бренди с карамелью и плотным пледом.       После долгих раздумий отмороженный, в буквальном смысле, мозг Джи принял решение наступить, и, для уверенности, попрыгать ещё пару раз на своем эго. Сердце протестовало громкими и быстрыми ударами о грудную клетку, — хотя, возможно, это был просто адреналин, — а холодный мозг принял реальность, нарисовав план по спасению собственной задницы. План составлял два пункта, от каждого из которых хотелось бежать.       Первый пункт был трудным физически — просто идти, не останавливаясь, пока ноги ещё несут. Ведь стоять на месте и ожидать божественного спасения — это самое худшее, что можно в данной ситуации придумать — это он по телевизору видел. Потому и выживает, как может. Второй же пункт был трудным морально, потому что рявкающие голоса внутри него ярко протестовали против унижения, на которое Хан буквально шагал.       Пока машин нет, Хан продвигался вперед, идя с усталой физиономией, потому что тратить силы на улыбку самому себе не было. Когда же на трассе появлялась машина, шум которой доходил до ушей, парень разворачивался, натягивал улыбку на лицо. И, одновременно, капюшон на голову, чтобы хоть как-то спрятаться от дождя. Вытягивал руку. С поднятым вверх пальцем, или как там делали это автостопщики. Махал, пытаясь привлечь внимание, чуть ли не на полосу выбегал, пока внутренности сжимались, а позвоночник не прилип к животу. То ли от стыда, то ли от холода, пытаясь сохранить частички тепла.       Никто не смотрел на него, а, даже если и смотрели, то проезжали мимо. Если бы у Хана был транспарант, он бы пообещал денежное вознаграждение подобравшему его. Хотя вряд ли кому-то понадобятся насквозь промокшие купюры, которые уже и бумагой назвать тяжело. Даже те не выдержали изнурительной дороги. Был бы хоть шанс, не важно какой постыдный, — его гордость уже смылась дождем — он бы сделал всё.       К огромному, почти детскому счастью, делать это неизвестное «всё» не пришлось. С резким визгом буквально паре метров позади него остановилась машина. Чёрный гелик с затонированными под ноль стеклами, что хрен чё разглядишь внутри, и замызганными грязью номерами. Это, выглядело как сцена из триллера с самым высоким рейтингом. Возрастным.       Ещё бы, блядь, неизвестная машина, в которой даже водителя не видно, подъехавшая к усталому парню, который не был силен в самообороне. Это просто… невероятно! Наконец-то! И плевать на инстинкт самосохранения, красными транспарантами кричащий остерегаться водителя и машины.       Но отчаяние сильнее эмоций, что в себе держит он, потому что у него появился его шанс попасть домой. А если он продолжить так маленькими шагами идти и пытаться остановить каждую машину… какой вообще шанс того, что кто-то ещё остановится? Эта мысль и заставила бежать Джисона назад. Он правда боялся, что судьба долго с ним играть не будет, и если он будет тянуть кота за яйца, то до дома он не доберется.       Но даже когда он подходит к массивной машине вплотную, тонированные стекла всё равно не дают увидеть даже крошечный кусочек того, кто находится внутри. Потому он стучится, другой рукой натягивая капюшон пониже и пытаясь держать лицо и голову сухими, насколько это возможно. Ему никто не отвечает, а из машины не слышно ни звука.       Сначала ему показалось, что это розыгрыш и что это его Кристофер, вернулся за ним, но уже на другой машине. И, конечно же, эта версия показалась ему правдоподобной; мозг забыл о том, что что бы добраться уже до сюда нужно было минимум больше часа. Первый аргумент в пользу того, что это его бывший было тем, что тот Хану не показывал коллекцию машин, которые у него имелись.       А ведь Минхо познакомил его со своей внушительной коллекцией крутых тачек. Рассказал по каким поводам использует каждую, какая подходит для лучших целей. Парень не запомнил и половину от того, что имел Ли, ведь в голове парня было слишком много лжи, которую приходилось одновременно поддерживать, чтобы мосты доверия не разрушились в самые ненужные моменты.       Быстро встряхнув головой, Джисон постучался снова, на этот раз настойчивее, пытаясь призвать водителя внутри, в, наверняка, теплом салоне, открыть дверь. Ведь пока водитель явно нежился в тепле и, возможно, наблюдая за парнем, тот потирал плечи и трясся, пытаясь почувствовать хоть малейшее подобие на тепло. Водитель явно был богатым, раз имел такую дорогую тачку. Может быть, новое знакомство даже послужит началом чему-то новому… по крайней мере на это можно было понадеется. Может, хоть на немного, но ему снова подарят внимание и тепло…       Но Хану нужно концентрироваться на возможности спасти свою промокшую задницу от ещё больших физических проблем, например, в лице простуды. Сейчас было не время концентрироваться на своих внутренних проблемах или загонах. Потому он стучится ещё раз. Каждая клеточка его усталого тела в отчаянном поиске убежища, которое машина может предоставить. И парень не перестанет настаивать, пока его не пустят.       Но, вопреки невезению, этот раз ему открывают дверь, и в первое мгновение Джисон чуть ли не прыгает на месте от счастья. Лишь из-за страха, что его посчитают неадекватном и не возьмут в салон, он держит себя в руках. А потом он попёрхивается не то от собственных слюней, не то от дождевых капель, которые попадают ему в рот, когда его челюсть отпадает от шока.       Ли Минхо? Серьёзно?! Этого, конечно, Джисон не сказал. Хотя очень даже хотел. Потому что за рулём роскошной машины оказался не менее роскошный, когда-то человек. Который сейчас выглядел разбитым. И это почти надтреснуло кусочек сердца, что был предан одному из бывших. Который — один единственный — относился к Хану как к человеку.       Помятый, сгорбленный вид, когда тот смотрел в его сторону, даже не потрудившись поднять взгляд. В один извращенный момент Джисону захотелось посмотреть в эти глубокие, с недавнего момента, полные боли глаза. Понять, что он натворил, раз сломал такого сильного человека, как Ли Минхо. Директора крупной компании, босса сотен человек в своем офисе. Человека, которого сломать было невозможно.       А своим действием Хан надломал что-то важное внутри бывшего. То, что поддерживало старшего на плаву, не давая раскелиться. И, возможно, крохотная часть, желающая, что бы его продолжал любить конкретно этот человек, была разачарованна Джи. То, что он сломал единственного человека, который относился к нему самому как к человеку.       Но, всё же, то, что водитель не удосужился поднять взгляд и посмотреть в лицо автостопщика, Хану играло на руку. Но его голова всё же опустилась, просто инстинктивно. Совершенно бездумно. Но это гарантировало сокрытие настоящей сущности и тем, кем он являлся. Изменщиком. Предателем. Бесстыдником, который дал лучшему другу своего парня взять себя.       Без сожалений, которые обычно приходят утром. Без чувства какой-либо совести, которая, по идее должна душить своей токсичностью. Но гордое эго с вечно поднятым подбородком вверх не давало это сделать, круша сомнения и сожаления. До этого момента.       Отчаянно отчитывая секунды, Джисон начал печатать письмо на почти разрядившемся телефоне. Голос свой он выдавать не может. Потому что внутри всё сжималось от одной только мысли, что Минхо, всё же распознает его голос. Отмёрзшие пальцы не слушались, падающие с неба капли попадали на экран, мешая. В итоге, через, рекордно медленное время, получился текст, который, обычно расчетливый парень написал бы за секунд десять. Получилось коряво, с ошибками, слова едва ли были разборчивыми. Всё же текст хотя бы относительно получился уважительным       Водитель, даже принимая телефон из чужих рук так и не удосужился столкнуться взглядом с автостопщиком, словно тоже боясь. И это почти было похоже на правду. Почти. Молчание знак согласия. Потому, игнорируя страх собственной же трусости, автостопщик сел в машину. Разум, всё ещё хотел выкинуть хозяина обратно под проливняк, заставить передумать, осознать риски и лучше пройтись пешочком. А тело, тут же почувствовавшее щупальцы тепла, что слишком приятно окутывают, побеждая дрожь, не дают вернуться. Инстинкт побеждает.       Пристёгиваться не хотелось. Отнюдь не потому, что Джи было наплевать на безопасность, отнюдь, именно поэтому мозги, отмерзшие на улице, не хотели оставаться тут. А потому что в каждом движении, старший мог узнать его. Хан Джисона, что предал.       Раньше, ещё в начале отношений, когда они только изучали друг друга, у кого какие привычки, кто как ведет себя, как двигается, это считалось милым. А теперь сознание и тело тряслось от ужаса. Сейчас каждое движение ощущалось словно ходьба по минному полю с закрытыми глазами. Он не знал, как далеко зашёл Ли во время горя и сколько всего помнит. Но знал, что любое неверное движение может заставить парня пожалеть, что сел в эту машину. Или что просто бесстыдно изменил.       Чёрное кольцо на пальце, проступающие вены на руках, чёрт, даже длинна ногтей, всё, всё могло напомнить Минхо о том, кто заставил его быть в таком состоянии. Каждое движение парень старался делать как можно более коротким и незаметным. Плавным и не привлекающим внимание. Пальцы, не только от остаточного холода, он прятал в рукавах плаща, влага с которого звучными каплями падала на коврик под ногами.       Всё время поездки Хан в кресле сидел, почти свернулось калачиком, поджав колени к груди и обняв их руками. Щека прислонялась к обжигающе холодному стеклу, глаза на короткие, рваные мгновения прикрывались. Он был настолько уставшим и обездвиженным, что практически засыпал, хотя отчаянно боролся с этим чувством, боясь потерять контроль. Потому что ему нельзя терять контроль; никогда. И уж тем более не сейчас, когда он рискует спалиться.       Для парня поездка не была поездкой в буквальном смысле этого слова. По ощущениям, это было испытание, где его выживание зависело не от выбора, а от его первых инстинктов. Эти инстинкты его и предали, когда прогремел гром, заставив, почти провалившееся в сон тело, вздрогнуть, невольно повернув голову. Встретившись взглядом прямо с Ли. Который смотрел в ответ с неменьшим шоком.

⛔⛔⛔

      Минхо не понял, что происходит в первую секунду. Не понял и во вторую. Мозг заел, перестав обрабатывать резко поступающую информацию, потому осознание пришло слишком поздно. Первые секунды — без мыслей, без боли, без абсолютно ничего. Лишь гнусное, блеклое непонимание того, какого в его машине находился его бывший. Хан.       Затем, словно во сне, приходит уяснение, сильным подзатыльником бьющее по голове с размаху. Он сам его пустил. Сам разблокировал машину, открыл дверь, разрешил погреться. Даже не удосужившись посмотреть автостопщику в глаза. Собственными действиями обеспечил паразиту, разрушившему его жизнь, уют, тепло. Место рядом. Не опять. Снова.       Бездумно решив помочь неизвестному, судьба преподнесла ему… это. Этого. Награду за его труды. За то, что, чёрт его подрал, даже не смотря на то, через что Ли прошёл, он нашел в себе силы помочь другому человеку, даже не потрудившись опознать того. Он помог тому, которого хотел забыть.       Минхо думал, что у него доброе сердце — а оно помогло… извергу.       Воздух плотный, словно ставший ещё холодней, даже не смотря на обогреватель, что поддерживал температуру. Теперь холод излучается не от Хана, который сидел с затаившимся дыханием. Да, раньше тот приносил холод. Физический. Теперь холодом веет от водителя, который смотрит младшему в глаза и медленно моргает, всё ещё пытаясь переварить всё это. Для него это всё ещё шок, даже несмотря на то, что прошло, кажется, часов пять. Это шок самой разрушительной степени. Все пять баллов по шкале Саффира, если не больше.       Пассажир же изначально, только садился в машину к одному из бывших, прокручивал в голове то, как его… больше не его Ли может отреагировать. Подстраховался. Попытался продумать оправдания на каждый случай возможного развития событий. Придумал девяносто две отговорки как ответить на вопрос «Ты что здесь делаешь?», каждая из которых всё дальше уходила за грань фантастики, становясь всё более нелогичной.       Джисон всегда был стратегом, никогда он не оставался без плана запасного плана на каждый запасной план. Но сегодня… последние несколько часов — полное недоразумение, которому он не может придумать достойную отговорку. Так же как он и не может придумать отговорку на один единственный вопрос, на который даже он сам не знает ответ. Парень мог придумать оправдания на все вопросы, мог продумать каждый ответ на будующие реплики старшего. Но не мог ответить на один простой вопрос.       «Почему ты согласился?»       Всю дорогу это было основное, что занимало мысли. Правда, почему он согласился? Из-за отчаяния что это его единственный шанс добраться до дома целым? Из-за того, что его больше никто не подберет? Или потому, что он хотел… чего-то. Но сам испугался того, на что пошёл.       Минхо Ли, однозначно, был спокойным человеком, но обычно его спокойствие было… иным. Теплым, позитивным. Комфортным, успокаивающим. Это было именно то, что Джисон чувствовал, когда ещё был с ним. Не только не по-настоящему. Но в тот момент, когда некогда теплое молчание переросло в то, что парень увидел на той лестничной площадке… то было… то было молчание такое, какое Хан никогда не чувствовал. Тем более от Ли.       Это молчание со стороны водителя было болезненным, если не скрыто-угрожающим, словно у пантеры перед прыжком на жертву, запуганную в угол. И Хана это, блядь, откровенно пугало. Внутреннее чувство надвигающейся опасности было не просто пустым волнением, а крупногабаритным страхом, давившим на плечи и заставляющим вжиматься в кресло.       Смотреть старшему в глаза — страшно. Ведь если посмотрит, то напомнит о своем жалком существовании. Но взгляд старшего оставался таким же как прежде. Только теперь чужие глаза блестели не от слёз, а от чего-то похуже. От чего-то, что за всю беззаботную жизнь не встречал беззаботный Джи. Последствия. И это страшно. До усрачки. Парень снова начинает дрожать, но едва ли от холода.       Минхо моргает. Единожды.

Дважды.

Трижды.

      Причем каждый раз делая это слишком медленно, чтобы это выглядело нормально. Наклоняет голову немного в бок, так, что беспорядочная челка спадает на лицо, закрывая глаза. Глаза, которые ещё час назад были влажными и опухшими. Глаза, в которых была только боль, ранее уступившая место безразличию, а теперь… тому, чему нет объяснения. Ни у пассажира, ни у самого водителя.       В тех не было ни света, ни тьмы, ни холода, ни прежнего тепла. Просто зрачки, просто радужка. Просто взгляд. Направленный не на парня, а сквозь него, словно происходящее за окном было более занимательным. Чем наблюдать за тем, как Хан, стараясь сдерживать холодки, проходящие по позвонкам, избегает смотреть в сторону старшего.       Затем последний выравнивает голову, словно нарочито медлительно. Глаза снова становятся открытыми взору чужому, пусть даже ни один из них не смотрит друг другу в глаза целенаправленно. Одному из них страшно до мозга костей, а другому словно всё равно. Хотя нет, не всё равно. Не полностью; его губы — на долю секунды — дергаются. Можно не заметить, если не приглядываться. Но Джи пригляделся. То, что он не смотрит в глаза, ещё не значит, что он не оценивает ситуацию, пытаясь понять, какую отговорку использовать, чтобы объясниться. Извиниться.       То, как нижняя часть лица Ли улыбнулась вряд ли было усмешкой — слишком недостаточно — что уж говорить о полноценной улыбке. То было что-то, что на короткое мгновение наполнило глаза старшего хоть чем-то, кроме болезненного безразличия. Тот медленно, еле заметно, кивнул головой самому себе, будто в нем проснулась доброта. Понимание. Ностальгия. Но также быстро, как и появилось, это выражение лица быстро стерлось. Кончики губ опять опустились, а взгляд затуманился темной пеленой.       Джисон же не знает, что его пугает больше — то ли то, что проблеск света за долю секунды успел просочиться на, когда-то знакомые, черты лица, то ли то, что свет так же быстро пропал. Он понимает, что абсолютно не понимает, что происходит. И что теперь ему делать.       Эгоистично валить и спасать свою задницу? Та примерзла к креслу, а тело застыло, словно пытаясь раствориться и стать менее заметным для добычи. Осмелившись поднять взгляд на старшего, — своего бывшего — Джисон смотрит, почти впивается, глазами в чужие, на этот раз не от страха. Скорее от отчаяния. Словно пытаясь вытащить из старшего хоть слово, хоть одно объяснение происходящему. Вместо этого лишь тихий клик.       Звук, быстро достигает настороженного парня, даже когда он не может разобрать откуда тот. Застывший во времени, он даже не осознает, что звук был не в его воображении, а в реальности. Не доходит только от чего это.       Нет. Доходит.       Тело двигается на автомате. Глаза опускаются, пока рука шарит в поисках ручки. Даже несмотря на то, что металл неприятно кусает кожу, пальцы впиваются в нее, боясь отпустить своё спасение. Холод стягивает запястья, почти такой, какой был снаружи, куда Джисон прямо сейчас и рванет. Без стыда, а из чувства самосохранения, которое быстро набирает обороты. Кисть резко, бездумно, тянет на себя. Не поддается.       Сердце проваливается не просто в пятки, а в самый центр земли, тут же растворившись, по ощущениям, где-то в желудке. Судорожно осознав, что применённой силы было недостаточно, пальцы сжимаются сильнее, тянут на себя со всей силы, не волнуясь о возможности сломать что-то. Внутренности болезненно сжимаются, когда он снова пытается открыть дверь с неменьшей потребностью, но дверь словно заклинило. Не поддается. Не поддается. Не поддается!       Взгляд, гипнотизирующий ручку ранее, поднимается, бегая по салону автомобиля, цепляясь за каждую из четырёх дверей, мысленно умоляя их открыться. Но нет. Ни остальные три, ни его дверь не открывается, даже когда пальцы с отчаянной настойчивостью дергают метал на себя снова и снова. Мир, кажется, останавливает своё вращение, вместе с тем выбивая внутреннюю опору Джисона, когда до него доходит. Машину заблокировали.       Однако ещё через мгновение в напряженном салоне снова слышится щелчок, и парень слишком громко выдыхает, напряжение тут же выходит из его тела. Минхо понял, что это не стоит того. Слава Богу. А Хан в серьёз волновался, что кто-то, кто… кто проявлял к нему заботу… не позволит ему выйти. Немного расслабившиеся пальцы, снова повторяют то же движение, на этот раз почти лениво. Нет…       Ужас снова возвращается, мгновенно наполняя тело младшего по самое горло. Дверь заперта. Всё ещё. До сих пор. По-прежнему, блядь! Попытки открыть её не увенчаются успехом, а страх с удвоенной силой растёт. Лишь ещё один тихий клик, похожий на прежний и шуршание. Это ощущается как извращенная игра в кошки мышки, где кот, загнавший мышь в угол, на мгновения отодвигается, чтобы освободить выход. Но только мышка делает шаг навстречу, дорога снова перекрывается.       Дверь остается закрытой, не смотря на все попытки. И вроде свобода там, за тонированным окном, в мокрых полях, где нет ни связи, ни людей. Но до свободы слишком далеко, слишком рано.       Парень снова поднимает взгляд на водителя, а в том напротив —то же безразличие, скрытый намёк на ухмылку. И до Джисона доходит. Двери никогда не были открытыми. Они не разблокировались, они лишь…       Из мыслей, а по ощущениям, и из собственного тела, его выдергивает рывок. Джисон зажмуривается, когда тело падает куда-то то ли в бок, то ли вперед. Открыв, глаза, парень чувствует лишь темную ткань у себя под носом. Ткань, что так вкусно пахнет, чей аромат был когда-то им любим.       Капюшон спадает с, бледного от страха лица, открывая всю голову. Мокрые от дождя и пота волосы, прилипшие к голове, так и не высохли, не успели. Брови, взлетевшие вверх от удивления, над ничего не понимающим взглядом. И лицо, то бледнеющее, то краснеющее от всевозможного спектра ярких эмоций.       Но не успевает Хан ещё раз вдохнуть родной запах, смешанный с сыростью снаружи, как чувствует, что его левое запястье сдавили ледяные пальцы. Кисть и предплечье пронзает холодная боль, от внезапности, расползающейся по всей руке. Парень не вскрикивает, кусает щеку до боли, сдерживаясь. Просто поднимает голову наверх, где его взор встречается со взором Ли. Тот снова усмехается, обнажая белые зубы… на которых виднеется карамель.       Карамель. Его карамель. Та, что хранилась в фальшивом дома. Приторная до мозга костей и почти не похожая на настоящую карамель: конфеты словно были лишь жалким притворством и даже не полноценным плагиатом на карамель. Как ни странно, Джи она понравилась. Килограмм конфет с настоящей, неподдельной, карамелью стоил столько, что даже богатый и бесстыдный Хан планирует перейти на нее. А капитал можно будет сохранить и чуть позже купить собственную машину, что бы не повторилось таких ситуаций, как сегодня. Капитал, заработанный гордыми слезами, пóтом, некогда искренними чувствами и глубокими минетами.       Ханово тело с новой силой дергают наверх: он даже опомниться не успевает, как его мотает из стороны в сторону. На бедре чувствуются чужие пальцы, что сжимают плоть под толстыми слоями ткани. Хотя прикосновение скорее напоминает укус, чем захват, по шкале боли так точно.       Мягкого, почти послушного на мгновение, Джисона утягивают на водительское кресло, пока мозг всё ещё пытается предпринять попытки понять происходящее. Теперь, сидя на Минхо, парень возвышается над старшим, хотя едва ли это приятно, особенно, когда до потолка остается сантиметров десять. И из-за разницы в положении их голов, ему приходиться покорно опустить голову что бы посмотреть на водителя. Тот, даже несмотря на то, что был под младшим, имел контроль: это ощущалось в воздухе, который не проталкивался в сжатые легкие; это читалось в бесстрастных глазах старшего, который не отводил пронзительный взор ни на мгновение; это чувствовалось в тяжелой атмосфере, которую они сами создали.       Когда младшего прижали вниз, держа за бедра так, словно тот — опасный зверь, которого нужно держать, дабы тот не сорвался, ему это совсем не понравилось. В нем вспыхнул огонь, требующий уважения, более спокойного и менее агрессивного взгляда в свою сторону. Но внутреннее пламя погасло, когда владельца словно окатили ледяной водой, ибо тот почувствовал то, как под своей задницей парень почувствовал то, чего там быть не должно.       А там явная выпуклость, на которую Джисон буквально насаживали, придавливая его вниз, каждый раз с новой силой. Самый острый конец этого состояния впивался в джисонову задницу, прямо в самое сокровенное. Раньше, пару дней… а может и недель — Хан давно потерял счет времени, запутался в датах, в своей лжи, во всей жизни — назад, он бы не отказался от секса в машине. С Ли Минхо. Которого он знал. И который знал его.       Глаза боятся, а руки делают, или как там говорят? Так пока глаза, расширенные, словно блюдца, смотрят вниз, здоровая ханова рука шарит с правой стороны, пытаясь вслепую нащупать то, в чем сейчас он так нуждался. Выход. Выход! Клик, уже дважды раздававшийся прежде, оглушающе громок. Старший под ним дергается, но не от неожиданности, а от едва сдерживаемого раздражения.       Но, прежде чем подрагивающие пальцы нашли спасение в дверной ручке, чужие руки, снова вызывают щелчок. Он уже начинает бесить, честно. Прежде чем Хан успевает дернуть ручку, открыв дверь на свободу, снова раздается оповещение о том, что дверь снова была заблокированна — чёртов клик. Джисон слышал его чаще собственного дыхания за последние минуты, честно.       Глаза, наполняющиеся слезами от отчаяния, встречают безразличный взгляд водителя. Руки умоляюще хватают за твердые плечи, сжимая и пытаясь вернуть старшего к реальности. Губы беззвучно произносят молитву, но не божью. А молитву на спасение от Ли. Которого, на самом деле нет. Его не было нет и не будет.       Потому что гнев, непонимание, боль предательства, смешавшиеся в противоречивый коктейль, за последние часы скопившееся внутри, теперь не знают слова «стоп». Даже если бы и знали, то не услышали бы их молчаливые мольбы, потому что остервенение кричит громче, вырываясь из тела и буквально сдавливая младшего в сокрушительных объятиях. Или скорее клетке.       Другая рука опускается вниз, забираясь под ещё мокрый дождевик, и грубо расстегивая чужую молнию. Минхо мог бы использовать медленные, мучительные движения, ставшие ещё большей пыткой для них обоих. Но не будет. Потому что, как бы не хотелось делать это, чтобы наказать младшего… наказать… так приятно звучит…       Как бы не хотелось делать это, чтобы наказать младшего, в глубине души Ли знает, что он делает это не из-за мести. Не для того, чтобы сделать тому больно… а что бы исцелить себя. Чужой стыд, сожаление, уязвимость поможет. Потому руки уже начинают спускать ткань вниз, обнажая вид на тёмные боксеры, которые раньше, только дело доходило до этого, были не абсолютно сухими.       Но теперь, в эти мгновения, те не были влажными, а от младшего не шёл запах возбуждения. Теперь было интереснее; не как всегда. Ставки были выше, и каждая чужая эмоция дороже собственной. Теперь меж бывшими сгущалась аура отчаянного непонимания, отчаяния, желания равенства. В одинаковой степени.       Шелест опускающейся ткани, обнажающей кожу. Но только с одной стороны, только сзади, потому что только та часть нужна была. К переду старший даже не прикасался — за ненадобностью. К члену Хана так и не приливала кровь. Тому нравилось грубо, жестко, жестоко, и в моменты, когда они раньше раздевали друг друга, была та же неудержимая страсть. Одежда тогда рвалась, снималась как можно грубее, портилась. Сейчас тоже спускается грубо.       Раньше Минхо поступал так через силу. Потому что не был тем, кому доставляло удовольствие доставлять боль своему парню. Сквозь стиснутые зубы, но он делал точно так, как младший просил его, как они договаривались; потом как-то вошло в привычку своего брать резко, быстро. И, всё же, в отношениях он всегда был нежнее, чем в постели. Сейчас же нежности не было. О ней речь и не могла идти.       Тем не менее, прежде чем повернуть младшего от себя лицом, он позволяет им встретиться взглядами, и ухмыляется тому, что видит. Надлом. То, что никогда — никогда, чёрт возьми, — самый гордый стажёр не позволял себе. И этого достаточно, более чем. Можно было бы остановиться сейчас, закончив с человеком, который, некогда был так близок, но… но Ли… не хочет терять контакт. Боится прекратить прямо сейчас, зная, что, если остановиться, что придется отпустить.       А отпускать, пусть даже того, кто изменил с лучшим другом… хочется застыть во времени, просто что бы остаться тут. Его слишком сильно тянет, чтобы останавливаться прямо сейчас. Зажмуриваясь на пару мгновений, что бы собраться и не расклеиться как сопляк, мужчина разворачивает своего стажёра, спиной к своей груди. Этот стажёр, кстати, завтра будет первым собирать своё шмотьё на вылет из офиса Ли. Дальше будет с ним больнее.       Спина — самое уязвимое место, это он Минхо понял, когда понял, что ложь протыкает толстую кожу, добираясь в самое сердце и оставляя уродливый шрам. Не физический, а более глубокий — душевный. И прямо сейчас в планах у него отплатить тем же, только жестче. Грубее. Беспощаднее. Почти так, как нравилось его бывшему. Только в те моменты не было у младшего ни ощущения стыда, недовольства или ущемленной гордости. А сейчас будет.       Спуская по, покрытой мурашками, коже брюки и белье, что бы не мешалось, старший оставляет парня сверху беззащитным. Мокрый плащ, с которого всё ещё капает, нижняя часть темного пиджака, что резко контрастирует с предельно светлой кожей. Сочная задница, которой Ли мог наслаждаться часами, теперь была явно напряжена. Джисон сам виноват. И в том, что сжимается сейчас, — для него же некомфортное и менее приятно — и в том, что тот вынуждает мужчину делать такое. По крайней мере в голове Минхо это оправдание звучит логично.       Водитель расстегивает ремень безопасности, проталкивая его под живым грузом на нём, чтобы вернуть на место. Заглушка бьется о дверь от силы, с какой мужчина кинул её. Следом идёт собственная молния, которая с той же легкостью дергается вниз. Пару недель назад Хан бы поторопил, фыркнул, что старший действует слишком медленно, но тот, видимо подавившись собственными слезами, молчит как рыба. Не язвит, не говорит колкости, от которых раньше сердце билось в разы быстрее от привязанности.       Теперь же сердце выбивается из груди от ощущения — осознания — того, как неправильно поступает хозяин. В остальном — мёртвая тишина. Даже гром, до этого бушующий где-то вдалеке прекратился, оставив после себя только дождь, барабанящий по стеклу. Тихие стуки идут почти в такт поверхностному дыханию Хана. И самого Ли.       Если внешне Хан цеплялся за остатки гордости, пытаясь сдержать слёзы и быть сдержанным, то на то, чтобы поддерживать эту иллюзию внутри сил не было. Мысли, крутящиеся в голове со скоростью торнадо F5, полностью не поддаются контролю. Он хочет оправдать себя, сказать, что это не его вина, что его чувства угасли, а жадность росла. Но он знает, что сейчас получает наказание. Не тела, которое возбуждается, а души, для которой потеря лица есть позор жизни.       Стоп. Нет, правда — стоп! Джисон опускает взгляд, замечая то, как под задранным, дырявым, дождевиком, находящийся, всё ещё, в боксерах и штанах, член, напрягается, явно проявляя интерес к происходящему. Игнорируя то, что мозг запрещает возбуждаться. Ведь это дополнительные минус пять, нет, минус сто очков крутости. Которая уже давно провалилась к ядру земли, успешно растворившись.       Вкупе всех пережитых эмоций за последние часы, сейчас, безусловно в голове командует инстинкт самосохранения и чувство волнения. Там не бабочки в животе. Там блядские слоны, топчущие Джи изнутри. Те раздавливают, заставляя хозяина опустить голову ещё ниже, чем раньше, ощущая, как стыд заливает щеки.       Волнение, непременно, разгоралось сильнее всего, но это не то, что было раньше. Да, в предыдущие разы парень чувствовал себя нелегко перед сексом, желая, чтобы его босс был удовлетворен процессом. Самим Джи. Самим Джи. В те дни от этого зависела его самооценка. А от этого завесила и вся жизнь.       Но потом… когда отношения стали привычными, когда сердце перестало трепетать от поцелуев, когда тело не реагировало так мощно на прикосновения, а Хан обнаглел в край… нужна была замена. Быстро. Пока собственное чувство достоинства не укатилось в преисподнюю за ненадобностью. Нужно было искать новое одобрение, новых поклонников, новых… Крис. Бан Кристофер Чан.       Ещё и сосед по этажу. Большая шишка с таким же большим членом. Строгий, но чертовски страстный в постели. Показывающий любовь таким способом, что Хан, со всеми его отношениями за плечами, не ощущал ничего подобного. Это чувство новизны, вымогания чувств из бесстрастного на публике Чана, зажигало. Пока он неосознанно тушил чужое пламя, эгоистично зажигая своё.       Взгляды, обращенные на красивого мужчину, были долгими. Пристально изучающими. Приходилось бороться за внимание правой руки босса с девушками, которые неизменным гаремом толпились вокруг. И в какой-то момент, будучи замеченным, Джисон понял, что всё сделанное было не напрасно. Наградой были разговоры, прикосновения, что были совсем не дружеские, флирт. А потом ещё и горячий секс, пусть даже тот продлился короче, чем ожидалось.       Правой руки его босса на работе сегодня не было, и, так вышло, что Ли, освободив любимого стажёра от бумажной волокиты, поручил стажёру разведку того, почему второй лучший работник не появился на службе. Хан, а что Хан, он был рад, что его изнуренную душу избавили от лишней бумажной работы, потому он и погнал с работы подальше. Звучало бы хорошо, если бы он шёл не пешком. Да, всё-таки плохо, что у него нет собственной машины.       Покинул офис он слишком быстро, возможно из-за того, что смотреть начальнику Ли в глаза дольше необходимого было трудно. Ах да, старший ведь ещё хотел посмотреть на то, где живет его любимый работник, потому запросил ключи чтобы прийти в гости. А Хан, по ошибке, чуть не выдал боссу ключи от настоящего дома, что находился буквально на той же улице. Потому он так быстро и ушёл с офиса, ведь начальник мог почувствовать что-то неладное.       Как итог — встреча лучшего и второго лучшего работника закончилась — нет, не сцепкой, как было бы логичнее, хотя… в каком-то смысле это можно было назвать сцепкой. Всё было прекрасно настолько, что с работы вернулся их начальник, про которого Джисон напрочь забыл, развлекаясь с Баном. Чёрт, если бы не его невнимательность, если бы не легкомыслие, тогда сейчас он бы не оказался с голой задницей в тонированном гелике бывшего. Возможно, тогда ему бы не пришлось избегать смотреть в зеркале заднего вида, искажающее реальность.       Минхо отодвигает собственные слои одежды, чтобы его плоть соприкоснулась с плотью; это движение провоцирует мурашки от самой головки члена до кончиков пальцев по коже. Хотя и на чужом теле это чувствуется, ведь когда одежда больше не становится преградой, младший вздрагивает, хотя заметно как он старался не подать виду, что почувствовал. «Пытается держать себя под контролем» — мысленно усмехается Ли, мотнув головой — «Посмотрим на сколько тебя хватит, Сонни».       Левая рука опускается вниз, хватая из дверного кармана тюбик. Его планировалось использовать в совершенно не таких условиях. Минхо знал, что когда-нибудь он предложить заняться сексом в машине, потому он и заложил одну в машину, просто на случай. Ли мог бы не использовать ее — он знает, что она едва ли нужна. Но внутренности кричат навзрыд не продолжать без лубриканта. Или это его человечность, а не внутренности кричат об этом.       Звук, разрезающий глухую тишину, обескураживает живой вес на коленях и тот снова дергается. Почти так, как дернулся во время грома, показав свою сущность. И тоже невольно дернул голову назад, словно желая посмотреть на Ли снова. Убедиться, что он всё ещё держит, всё ещё тут.       Растяжки пальцами больше не требуются. Потому что сердце болезненно-остро помнило все те разы, когда младший повторял «сильнее» или «грубее» больше, чем стонал. Потому что Минхо слышал, как его парня брал… его лучший друг. Чан. Теперь не требуется лишних прикосновений или ласк в целом. Прелюдий, которые, как раньше казалось, доставляли удовольствие даже больше, чем сам секс, были лишними для этого раза. Последнего их раза.       Пусть даже внутри бурлит ядовитое желание, мужчина не произнесет не слова. Как не произносил до этого всю поездку, так и не произнесет сейчас. Это будет наказание. Но для парня ли? Скорее для самого Ли…       В этот раз пальцы последний использует, чтобы сжать мягкое тело, сидящее у него на коленях. И, в скором, сидящее на его члене. Без растяжки. Да даже если бы он захотел, то не сделал бы этого. Ведь его «зелёный» уже и так широкий, растянутый Крисом. Ли видел каким большим тот был — походы в баню и бары с коллегами открыли много запретного. Минхо знает как его правая рука ведет себя в постели; хоть тот и был серьёзным, но это не означало, что он не мог без стыда обговаривать подробности за обедом. Вспомнилась гордая ухмылка старшего, когда-то верного человека. Вспомнились и взгляды Хан Джисона на того.       Минхо подставляет кончик смазанного члена к напряженному входу. Снова поднимает глаза на зеркало заднего вида, пытаясь поймать чужой взгляд, но безуспешно. Вместо этого, видит лишь чужие прикрытые веки, под которыми потекла тушь. Джисон в его руках словно чувствуя то, что сейчас начнётся самая болезненная для его эго часть, лишь зажмуривается сильнее.       Больше не чувствует свой контроль, больше не держит зрительный контакт в зеркале, словно принимая поражение. А Ли этой капитуляцией наслаждается, делая резкий толчок бедрами. Входит. Молчаливо со своей стороны. И так же молчаливо это ощущается и с другой стороны.       Толчок в влажное, сжатое, тепло едва ли доставляет удовольствие хоть кому-то из них. Старший уверен, что ему просто нужно войти в кураж, настроиться и всё пойдет легче, как шло всегда. Потому он снова делает резкий толчок, отрываясь от кресла и в то же мгновение с тяжелым хлопком опускаясь обратно. Руки вцепливаются в ткань на чужих бедрах сильнее, словно если отпустить, то Джисон пропадет. Бросит его одного на растерзания собственному чувству мести и… слабости.       Хан зажмуривается до головокружения и боли в глазах, потому что если откроет их, то снова вернется к реальности, то… то сломается окончательно. Его тело против воли сжимается, словно если он станет как можно меньше в чужих руках, то на него не обратят внимания. Оставят в покое, но хотя бы одного, никому ненужного… Нет, нет, нет… это… это не то, что ему нужно, совсем не то, совсем, совсем.       Резко выпрямляя спину, парень, даже ударившись о твердый потолок, не сгибается по полам снова. Но и не размыкает слипшиеся между собой веки. Потому что страшно. Даже разрываясь между тем, чтобы сжаться до минимальных размеров и гордо выпрямить спину, он не знает, что сделать; как сделать так, чтобы чужие движения не приносили столько внутренней боли. Не только, потому что внутри он ощущает член, который он хотел раньше, но и потому, что… потому что эти действия снова приносят чувство ущемления собственного достоинства. От которого, в любом случае, остались лишь крупицы, разбросанные в неизвестных направлениях.       Если бы хоть пару дней назад, до роковой измены на лестничной площадке, Х сказали бы, что его, обычно мягкий, бойфренд оттрахает его грубо, со всей силы — то, возможно, всё было бы по-другому. Искра бы сохранилась. Но, все же… происходящее не то, чего он хотел. Да, Джисон был, кается, был поклонником грубого отношения к себе, нет, не к себе, а к своему телу.       Ведь тогда физическая грубость, которую причиняли ему любимые люди на немного заглушала внутреннюю боль. Укусы, синяки, ссадины, хлыстовые травмы — всё это покрывало ощущение никчемности внутри. Потому что тогда он в любой момент мог остановить процесс, сказать: «Стоп». Но никогда не говорил. Возможно, это потому, что ему взрастили мазохизм. Правда, это ему взрастили слишком поздно. Когда он просто привык к боли, а не наслаждался ей.       Хан пытается успокоить дыхание, только бы его начальник не услышал то в слишком громкой тишине. Но, несмотря на все попытки контроля, оно каждый раз сбивается, только очередной толчок в него прошибает с ног до головы. Так ещё и эти предательские слёзы, продолжающие свои короткие пути вниз по его щекам и по дождевику. Некоторые капли же стекают по шее под костюм. Та же тройка, что обожает Минхо. Только сейчас никому нет дела до этой мелочи, что прежде казалась всем миром.       Мысленно Джи бы дал себе по лицу, зарядил бы себе со всей силы, чтобы отвлечь мысли о физических ощущениях и о том, что происходит там внизу. Но первое, что приходит в голову, когда ритм толчков ускоряется, сильно не помогают.       Кристофер брал его так же, как его берут сейчас. Было то, что напоминало Джи о Чане — отсутствие зрительного контакта. В то короткое, но бурное время, когда Хан находился в кровати лучшего друга своего начальника, старший взглянул ему в глаза от силы дважды. И то, когда они только в первый раз поцеловались и когда старший раздевал стажёра. Но это не волновало тогда, не волнует и сейчас. Ведь новую, огненную и пылающую, любовь он получить успел. Но та так же быстро и сгорела дотла.       Правда сейчас, когда не Бан его берет, а другой бывший, Джисона можно смело корить, что он сам упорно избегает посмотреть в ответ, продолжая чувствовать на себе палящий взгляд старшего. Странно, но от тех же фрикций в той же позе с минимальными отличиями он чувствует себя не так. Словно он раскаивается.       Потому, что сейчас под ним был не Чан, что двигается в быстром ритме с самого начала, заполняя пустоту в теле приятным жаром собственного. Потому, что сейчас под ним был не Чан, что оставляет глубокие метки зубами, а потом старательно их вылизывает. Потому, что сейчас под ним был не Чан с которым он чувствовал то, как расцветал. А теперь, по ощущениям, погибал, распадаясь на куски. Но… если это значит, что его Ли сможет… попытается простить его позже… вернуть его… то Джи готов. Даже собственными границами. Ему просто нужно одобрение.       Минхо толкается в чужую пустоту, наполняя другого — предателя — хотя он отчаянно пытается наполнить себя. Хоть каким-нибудь чувством, что не убивает внутренности, в частности выжигая в сердце дырищу. Которая так же наполнена ничем, кроме сожалений и, выплескивающейся на виновника, боли. Он не смотрит сам на себя, смотрит лишь на того, кто сейчас тихо хрипит, звуча, словно его душат. Возможно, то были внутренние чувства или слёзы, которые младший тяжело сглатывал, забывая дышать. Но Ли, не сказать, что не наслаждался этим видом.       Мужчина знал, что его лучший стажёр боролся, не сдавался и в конечном добивался своего — будь то очередная премия, одобрение коллег или дополнительный раунд в его постели. Или в гостиной, или в душе, или на кухне. Но, стоило поиграть в этакое перетягивание каната с кнопками автомобиля, как тот тут же капитулировался. Хотя, протяни тот сейчас руку и нажми на кнопку блокировки, двери бы открылись. Только не факт, что младший выбрался бы из клетки рук, что сжимаются, не отпуская. Сжимая так, просто потому что не желая отпустить, желая просто продлить этот момент.       А Хан просто сжимает челюсти на внутренней стороне щеки сильнее, чувствуя, как на языке материализуется тяжелый металлический вкус. Если он будет кусать губу, чтобы сдержаться от звуков, то старший будет наслаждаться своей властью ещё больше. А он этого не позволит. И так опозорился до конца своей жизни, сдавшись так, как сделал он. Даже не боролся. Ведь где-то в глубине его тело нуждалось только в этом. В этой любви, в этом ободрении и принятии.       Раньше он даже не подозревал, что его доброжелательный и светлый босс может быть таким, каким Джисон ощущает его сейчас. Холодный. Властный. Безжалостный. А может это он сломал его до такой степени, что старший опустился до такого уровня. Смешно, однако. Сломанный сломал непоколебимого.       Правильно говорил его… тот — те — кто были в его жизни раньше. Он всё ломает, всё портит. Вечно жаждет большего, даже понимая, что это невозможно. Но всё равно идет до конца. И в итоге остается сломанным. Опять.       Издавая короткое, хриплое фырканье, понятое старшим как прямое желание ускориться, Джи чувствует, как в него долбятся со всей силы, скорости и отчаяния. Ни одна отвлекающая мысль не может отвлечь от физических ощущений, накатывающих на него. Единственное, что облегчает положение — мысли о персоне, из-за которой все его отношения — в том числе и к себе — вылетели в окно.       Бан небось уже в клубе, развлекается, берет кого-то, кого, ещё часа два назад, они обговаривали вместе. И парень хотел бы оказаться на этом чьем-то месте, чтобы его брал тот, кто снова зажег его. Крис бы лапал его, а не только держал его за талию, как делает это Ли. На коже Хана уже были бы отметины, покрасневшие, а позже даже ставшие болезненно-фиолетовыми. Грязные слова с чужих губ долетали бы до его красных от смущения ушей. Старший любил громкий, как, с одного короткого раза, успел понять парень, секс.       Да и в отношениях, которые на стремительных парах перерастали в нечто-большее, старший едва ли скрывался, будто ему было некого боятся. Конечно. Тот ведь даже не подозревал, что сам Джи изменял минимум двум людям — ему, встречаясь с Ли. И Ли, встречаясь с его правой рукой. Так в процессе он успел изменить в добавок и самому себе. Даже сейчас изменяя себе, когда чувствует, как член в пределах его спущенных штанов становиться тверже. Господи. Его тело в паре с разумом окончательно сошли с ума. Не сказать, что Джисон сильно против.       Для тела это не так плохо, как казалось ранее. Это… Боже, помоги ему, пусть даже боль в груди из-за собственной слабости адская, какая-то больная, мазохистская часть его души наслаждается ею. Пока другой кусочек пытается внушить мозгу, что то, чем занимается старший это от любви, а не от ненависти. От остатков бывалых чувств а не от разожжённой ненависти, что заставляет парня потеть как не в себя под дождевиком и «тройкой».       Кончик члена Хана предательски течёт, оставляя слишком аккуратную полоску на брюках. И это явно не остается без внимания старшего, который, чувствуя, что вес на его руках задрожал сильнее, свободной рукой берет того за подбородок, ногтями впиваясь в нежную кожу. Дергает вверх рвано, а, от неожиданности сего действия, младший распахивает глаза удивленно, напоминая оленя в свете фар — испуганный и дезориентированный.       Минхо это желание просто исчезнуть, в чужих глазах не нравиться. Оно напоминает ему о том, что он делает, какие чувства заставляет младшего испытывать. И, всё же, он расплывается в пьяной, «потекшей», улыбке на короткое мгновение, а в следующую наклоняется к месту сплетения шеи и правого плеча и кусает, бедрами поддаваясь с новой силой вверх. Не до боли кусает, не до крови. Только в зеркале заднего вида, ясно отражающее происходящее, явно следящее за ними, старший видит то, чего не ожидал от, сдерживающего себя, — даже не смотря на слёзы — Джисона.       Внимательный, слишком пристальный, Ли замечает, как после того, как его зубы почти нежно вонзились в кожу Хана, тот, видимо от шока, едва приоткрыл губы. И темно красная струйка потекла по подбородку, притягиваемая вниз гравитацией. Не хлынула, не залила, а аккуратным следом вытекла из чужих губ, словно обозначив то, как сильно младший держался. Но не справился даже с тем, чтобы держать рот закрытым.       И, Минхо не знает почему, но он тянется к младшему. Рукой, что всё ещё держит того за подбородок поворачивает чужую голову, даже не обращая внимания на нежный профиль, которым раньше любовался. Он просто проводит языком по чужой коже, забирая с собой соленый след и сглатывая кровавый вкус. Будто бы так и должно было быть. Будто бы так правильно. Но нет, ничто из того, что совершает сейчас Минхо Ли уже не может быть правильным.       Кончик языка на мгновение успевает выйти из-под контроля и дотронуться до края пухлых губ, которые подрагивают от неожиданности, пытаясь не выпустить ещё больше крови. Сжимаются. Также как и нутро Джи внизу, создавая пульсирующее ощущение давления со всех сторон. Хорошо тот всё же сжимает член Ли, заставляя увеличивать резкость толчков, чтобы протолкнуться дальше.       А телу Хана это всё словно доставляет извращенное подобие удовольствия, раз слёзы по щекам начинают стекать ещё сильнее. Это не от боли. Потому что тепло, жар его внутренности всегда был гостеприимным, широким и вместительным. Парень сам не знает, почему он почти рыдает навзрыд, словно маленькая девочка. То ли здесь вина эмоций, накрывающих с головой, то ли дело в физических ощущениях, что перестают быть столь болезненными.       Но слёзы же никто не слизывает; они просто падают вниз с новой силой. Парень готов отдать многое, чтобы почувствовать ещё хоть на мгновение чужой язык, проводящий по солёной коже. Но он знает, что больше не в его власти просить о таком. Тело от силы грубых эмоций бьет неконтролируемая дрожь, разрываясь между тем, чтобы попросить ещё и держать холодный тон, не поддаваясь на секундные соблазны. Первое дороже себе же, а второе трудно выполнимо.       Металлический вкус остается на языке, который тоже хочется прикусить, чтобы сдержать тихий всхлип. Но Джисон не делает этого. Потому, что боится, что если хоть ещё на мгновение его тело получит утешение в роли языка Ли, то они просто не выдержат. Если его душа получит ещё хоть грамм того, что он получал раньше со стороны старшего, то ему это может понравится. И это самое страшное, что сейчас может произойти.       Старший, резко отдернув себя, холодно отворачивает голову, откидываясь назад в дорогое кресло, обтянутое кожей; та липнет к его собственным открытым участкам. Выгибает спину, чтобы его толчки попали в более глубокие точки, чем сейчас. В те, в которые — которую — каждый раз приходилось целиться, доставляя больше всего удовольствия.       Это ощущается как их секс раньше — почти всё то же самое. Но именно это «почти» и убивает. Для напряженного тела это сходство с бывалыми временами близости почти идентичное. Ощущение пьянящей теплоты, разливающейся от кончика члена дальше по всему телу, согревая кровь. Жаль только физическое тепло не перебарывает эмоциональную отстраненность. Которая местами начинает таять. Пусть даже ни один из них не признается в этом даже самому себе.       Минхо слишком задет, чтобы проявить доброту, ласковость или что там ещё он проявлял в начале отношений с этим засранцем. Потому что в его случае это воспринималось как должное — само собой разумеющееся, обязанное. И, даже несмотря на то, что в мгновение, в которое его защита на мгновение разбилась и он позволил себе нежное движение в единичном количестве, Ли заставляет себя вспомнить, почему всё это делает. Почему берет то, что больше не принадлежало ему, оскверненное чужими руками, губами, зубами.       Гром где-то далеко снова напоминает о себе, заставляя младшего вздрогнуть в очередной раз, слышно сглотнув остатки крови от прокусанной щеки. Дождь усиливается в несколько раз, громкость звука удара капель о машину повысилась, а интервалы меж ними стали почти отсутствовать, создавая ужасный шум. Который напрочь сбивает ритм.       Старший замечает то, как синяки, впадины, созданные чужими зубами пару часов назад, проявляются на чужой шее, а, под одеждой, те, наверняка расцветают и на остальном теле. Правда он точно не собирается раздевать — или раздеваться — больше, чем необходимо. Раньше — да, без полной наогты трудно было обойтись, даже если они были в публичном месте, например в офисе. «Раньше» прошло. Давно.       И Ли снова наклоняется, но не для того, чтобы провести языком по коже, которой раньше поклонялся, а что бы тоже оставить на ней свою метку. Как он и планировал сегодня, подъезжая к многоэтажке в которой жило, как оказалось два ему самых близких не по крови. Ли не удивится, если узнает, что весь его блядский отдел живет в том же доме.       Отодвигает капюшон, под которым раньше скрывался Хан, наверняка думающий, что сможет спрятаться как от наказания, так и от самого Ли, который этим наказанием и является. Губы у кожи надолго не задерживаются, челюсти широко распахиваются, словно пытаясь поглотить как можно больше теплого тела на нём.       Укус получается сильным, Минхо со всей силы сжимает челюсти, всасывая чужое плечо так, словно желая высосать всё дерьмо из младшего. Это полная противоположность того, что делали его губы и язык ещё секунды назад. Теперь он звереет, делая больно за тот раз. И отрывается от младшего, получая награду для сломанного эго: до ушей доносится неожиданное аханье, когда тот резко наклоняется вперед, словно пытаясь избавиться от ощущения губ на собственной шкуре. Лбом упирается в кожаный руль, трясясь.       Минхо понимает, что происходит, почему вес на его руках, что до этого почти не показывающий признаки податливости, теперь почти сложился пополам в его машине, издав несдержанный всхлип, словно тот окончательно сломался. Снова, не сдержавшись, он через зеркало заднего вида наблюдает за чужим лицом, отмечая слишком зажмуренные веки, неровное подергивание кадыка на покрытой метками шее. Пот, струящийся по разгоряченной коже, от которой чуть ли не пар идет — даже не смотря на натурально бледный цвет, та настолько красная после интенсивных действий со стороны Ли.       Пару коротких мгновений старший не может оторвать взгляда от примитивного вида веса, что извивается на его коленях, а потом его взгляд скользит по зеркалу, встречаясь со своими же глазами в отражении. По телу проходят отрезвляющие мурашки, когда в отражении, вместо, когда-то, ясных глаз с теплым взглядом на Ли смотрит человек, которым он сам и стал. Не злым. Не грустным. Сожалеющим. Просто уставшим от сегодняшнего дня.       Он морщится, отводя взгляд. Руки невольно притягивают живой груз на нем ближе к телу, словно ребенок, обнимающий плюшевого мишку и не желая выпускать того из рук, даже если родители говорят, что это неправильно. Он не может продолжать. Потому что боль свою он сделает только хуже. Не только свою.       Сам Джи понимает почему так трясется только через пару мгновений, когда чувствует тепло в области паха и волны расслабляющей легкости, что наполняют тело. В моменте парень думает — что он обмочился, ведь такое приятное ощущение появляется только в двух случаях. При уже упомянутом и… нет. Нет. Блядь, нет! Всё что угодно, ну кроме этого!       Опуская туманный взгляд вниз, он судорожно оттягивает дождевик в сторону, только, чтобы заметить пятно, становящееся обширнее; липкое тепло расползается по темной ткани брюк. Боксеры полностью промокли, не впитав влагу в себя. Пальцы тут же снова накидывают толстую ткань обратно, что бы только водитель не заметил того, что заметил хозяин своего тела.       Тошнота от самого же себя подступает к горлу, смешиваясь с остаточным тяжелым вкусом, но Хан сглатывает, пытаясь собраться. Успокоить бушующие мысли, которые… которые, на удивление, совсем не бушуют, а покинули его голову вместе с теплой спермой, что почти согревает. Джисону хочется блевать от самого себя.       Но, так как опустить планку ещё ниже и обблеваться в машине бывшего он не может; это будет последний уровень позора, который только можно будет представить. А он и так потерял лицо, себя, слишком много раз. Потому, сдерживая себя от того что бы не сделать всё их положение ещё более некомфортным, Хан ерзает в явном дискомфорте от того, что всё ещё ощущает внутри себя член своего начальника. Который не стал мягким внутри него, и тепло в буквальном смысле не растекалось по Джи. Пусть он до сих пор не имеет мыслей благодаря климаксу, который произойти не должен был, младший понимает, что Ли не достиг своего оргазма.       Он был уверен, что старший будет преследовать собственную кульминацию, даже если придется вытрахать из Джи все потроха, оставив без сознания. Это было очевидно с самого начала, когда он увидел голодный, но болезненный взгляд водителя. В итоге же вышла катавасия: Джи, когда его брали без его воли, достиг пика, а тот, кто должен был — нет.       А может это парень просто отключился и видит сон о том, как большой член перестает долбиться в него. Как ни странно, после его кульминации. Это было бы восхитительно; тело насквозь мокрое, но не от дождя, барабающего за стеклом, неснятая одежда неприятно липнет к коже.       Пиджак под высохшим дождевиком, протестующе хрустит, не отлипая от кожи владельца. По, спрятанными под длинной плаща, штанам растекается вязкое тепло, и парень, сейчас ненавидя это тепло ерзает ещё сильнее, пытаясь закинуть ногу на ногу, не смотря на тот факт, что плащ скрывает всё тело. Ноги так закинуть не получается из-за руля, о который Джисон ещё недавно опирался лбом; слишком узко. Потому тот сжимает бедра, желая просто исчезнуть.       Но то, чего он желает ещё больше так это… блядь, попросить прощения! Раскаяться! Признать, что ему нравиться, нравился и будет нравиться Минхо Ли, который влюбился в него первым! Который подарил тепло и любовь! И заставил снова почувствовать себя человеком — любящим и ценным.       Но только глаза поднимаются вверх, устало сощуриваясь, чтобы поймать чужой взгляд, это желание распадается в прах. Потому, что Джисон видит то, чего за всё разы, что можно пересчитать по пальцам одной руки, когда их глаза встретились в отражении, не видел. Разочарование. Разочарование, что заставляет краснеть и так разгоряченную кожу на беличьих щеках. Хан не был силен в понимании чужих чувств — скорее он был хорош в скрывании своих собственных — но ту ненависть, сожаление, которые он просмотрел за короткое мгновение он понял. Потому что та была обращена не к нему.       А к самому Минхо, чьи руки постепенно отпускают, расслабляя клетку, что те же сами создали.       Его дыхание всё ещё играет на шее парня, обжигая укус, который до сих пор горел будоражащим огнем. Единственное, что Джи слышит, на чём концентрируется — чужое дыхание, настолько близкое у его уха, что-то перекрывает даже пульс, бешено стучащий в ушах. Кожу опаляет так, словно позади него разгоряченное солнце.       А ведь позади него человек, который всегда и был этим солнцем: был позитивным, любящим, добрым. Только Джисон заставил старшего быть таким. Только с ним. Он снова ошибся в самом себе, ожидая, что останется любим всеми: Чаном, Минхо, или хотя бы самим собой.       Но на размышления в уязвимой позиции с, всё ещё смущенными штанами и твердым членом в заднице, парню не дают подумать пальцы, что его снимают с члена, пересаживая обратно в кресло. В то, в котором Хан просидел всю дорогу, скрючившись у окна. Его задницу опускают в кресло, которое тут же прилипает к его коже, пока с его задницы стекает холодная смазка, что в первое мгновение заставила его дрожать всем телом.       Опущение пустоты непривычное, простата, по которой старший попадал все это время, доводя до климакса, неприятно пульсирует, а анус сжимается, пытаясь сохранить остатки тепла. Джи же просто пытается осмыслить, почему руки, что держали его за талию были почти что бережными. А возможно это был просто временный сбой в спутанном, словно моток ниток, сознании. И все же контраст грубости, что была всё время до этого, слишком резко ощутим. Прикосновение было слишком хорошим.       Ли просто бросает короткий, но от этого не менее эмоциональный взгляд в правую сторону, опуская руки к собственному паху и начиная приводить себя в порядок, застегиваясь. Брать собственный, всё ещё твердый, влажный от смазки, член, приятно. Тело просит о том, что бы провести рукой по стволу, прикоснуться к головке, чтобы получить наслаждение, кое обладатель получал, когда он и его пассажир были вместе счастливы. Или просто вместе.       Мужчина просто зажмуривается на мгновение, заправляя себя в темную ткань, с резким «бзиком» застегивая молнию брюк и затягивая ремень. Не автомобильный, что он отбросил ещё в начале процесса. В момент узнавания друг друга было три щелчка: блокировка машины — раз; отстегивание собственного ремня — два; отстегивание ремня безопасности попутчика — три. Водитель даже аварийки не включил, остановившись чуть ли не посреди дороги. Не подумал.       И, всё же, лицо последнего, когда тот, будучи в дичайшем ступоре, не мог понять, что от чего и просто дергал ручку… вернись Ли в прошлое, не факт, что он сделал бы другой выбор. Может бы просто поменял некоторые свои решения. Но не изменил бы главного факта. Он бы взял младшего. В последний раз, словно это могло что-то изменить.       Водитель убеждается, что дорога свободна. Медленно выходит из машины, даже не закрывая дверь полностью. Не выключает двигатель, что приятно урчит. Просто покидает своё водительское место. Неторопливо обходит машину, ощущая на каждой частичке своего тела взгляд пассажира его машины. Но не пытается повернуться в сторону лобового стекла, которое, в любом случае слишком хорошо затонировано, чтобы снаружи можно было видеть происходящее в салоне.       На улице пахнет грязью, сыростью и вялостью, даже погода не тратиться больше на полноценной дождь, какой был раньше, просто капли, на которые Минхо не обращает внимания. Влага тут же попадает на и так прилипшие ко лбу волосы, на смятый пиджак, который он не успел переодеть с работы, ведь так спешил. Шаги неторопливые, а дорога, лужи на которой попадают прямо в ботинки, скользкая.       Его поступь — он уверен — находился под пристальным вниманием. Возможно, в эти короткие мгновение Джисон Хан смотрит на его лицо, ему в глаза, Ли не поднимает взгляда от луж на дороге, по которым идёт. Влага попала по самые щиколотки, носки все промокли, но он едва ли боится заболеть или ускоряет шаг из-за этого.       Подходит к двери с пассажирской стороны, тихо вздыхая, но вздох поглощен дождем и остатком грома с грозой, который отходят, пусть даже чёрные тучи на небе сохраняются. Мужчина протягивает руку, пальцы тут же сжимаются со всей силы на хладном металле, не желая ни отпускать, ни тянуть на себя. Ему тяжело, желание просто вернуться в машину и уехать от ответственности выбора огромное, соблазнительное. Только Ли знает, что так будет неправильно. Пусть даже почти все его сегодняшние действия неправильны в той или иной степи.       Если он просто остановиться так, зависший, под дождем, то «против» гораздо возрастет в числе, чем отметки «за». Потому он дергает эту ручку, блокируя все свои пути назад. Внутри в теплом салоне так и сидит его бывший. Не сбежал сам, всё-таки, но ладно, пусть будет так. В том изменилась осанка, что была идеальна прямой сейчас. Старший знает, что такая слишком «прекрасная», ровная спина выдает волнение и страх. А, ну, ещё штаны были снова надеты на пассажире полностью, больше не оголяя ни одного сантиметра кожи.       Не будь у Минхо потерян дар от — да и желание — речи от того, что произошло в последние пару часов, он бы попросил Хана покинуть его машину. Заговорил с ним в первый раз с того момента, когда они последний раз виделись на работе, обмениваясь ключами. Он бы сказал это тихим, усталым голосом, кой использовал не часто. Это была бы просьба, которую, он надеялся, пассажир выполнил бы, что бы не пришлось за воротник вытаскивать из салона. Ли знает, что сейчас его поза вкупе с взглядом, что зацепился за Джи, выглядит, отнюдь, не просящей. Требующей. Но у него нет сил, чтобы попытаться выглядеть менее враждебным. Сейчас эта наименьшая из имеющихся проблем, которые Минхо создал себе, подобрав автостопщика с трассы, даже не взглянув тому в лицо.       Хан же, отдаленным куском мозга, отошедшим от недавнего оргазма, понимает к чему клонит водитель. Он медленно поднимает взгляд, цепляясь за каждую деталь, которую отмечает на старшем. Выпуклость в штанах, слишком напряженная поза — тот явно был на грани дрожжи от дождя и хлещущего ветра — то, как в пустых глазах не было злости или ненависти, которой ожидал парень.       Он хочет остаться в машине. Не только из корыстных целей — продолжать греться в машине или всё-таки добраться до дома или другого населенного пункта, где ловит связь. А потому, что желал бы… сделать то, на что не имеет права, зная, что потерял кредит доверия уже ещё до того, как начал изменять физически.       Взгляд приклеился к глазам напротив, пришлось отрывать. По правде, Джи боялся. Отвержения. Опять остаться одним. Особенно в тридевять земель от цивилизации, непонятно, где за городом. Но он понимал, что это его «заслуга» — предать человека, который был для него лучшим из всех. Сейчас он расплачивается за всё что натворил. И хотя бы это — даже не смотря на адскую боль в груди — он сделает гордо. Вернет себе себя.       Мгновения проходят, и, не будь Ли проницательным, бы подумал, что пассажир до сих пор не догадывается о чем он беззвучно просит, стоя под дождем и рискуя заболеть без верхней одежды. «А его заторможенный мозг, оправляющийся от шока» — только такое оправдание можно использовать, когда владелец протягивает руку к младшему. Словно слуга, протягивающий руку господину, что бы последний с удобством покинул авто. Возможно, это тело просто хочет в точно последний раз прикоснуться к виновнику сегодняшних страданий, почувствовать гладкость чужой кожи, тонкие пальцы и теплую температуру. Или разум просто запечатать момент последнего прикосновения, что бы потом можно было вспоминать и болезненно улыбаться… или горько рыдать. Ну тут как посмотреть.       Джисон окидывает взглядом протянутую руку; в сердце щемит настолько болезненно, что, кажется, что ему его сжимают физически. Рука инстинктивно дергается, поднимаясь вверх, желая прочувствовать этот контакт. Но парень тут же опускает руку, со всей впиваясь в ладонь ногтями, пытаясь подавить пульсирующее внутри него желание согласится прикоснуться к бывшему.       Хан всегда был гордым и никогда это не скрывал. Но никогда раньше эту гордость не хотелось порвать, сжечь, засунуть себе же в задницу, чтобы та не мешалась. Поднимаясь со своего места, он кусает щеку, снова чувствуя кровь, и выходит из теплого салона. Избегает взгляда, смотря на землю, и выглядя, в целом, как провинившийся ребенок, получивший наказание. А он сам же ощущает себя так, будто своим действием дает старшему удар в самую уязвимую область; это ощущается ужасно, но он ничего не может с этим поделать. Не может ничего поделать с собой. Если уж уходить, то делать это с гордо поднятой головой, какие бы чувства он не испытывал внутри.       Для Джисона это защитная реакция. Для Минхо — удар в живот.       Даже несмотря на то, что последний знал, что младший вряд ли примет его протянутую руку, осознание того, что он правда ее не принял, отказавшись от контакта в последний миг — он видел, как тот сдерживал себя — всё же ранит. Мужчина просто зажмуривается, чувствуя, как влага стекает по его щекам. Это чуть больше, чем дождь, но всё равно незаметно.       Он просто смотрит на младшего — «зелёного», стажёра, бывшего, и всего того, кем был Хан Джисон в его жизни. Это последний их взгляд, и оба трезво понимают, даже несмотря на то, что в обоих парах глаз читается одинаковое желание остаться. Никаких прощаний, никаких слов, никакого контакта. Просто упрямое молчание, словно на грёбанных поминках.       И они просто смотрят друг на друга, понимая, что могли сделать все по-другому. Но об этом каждый будет думать уже по отдельности. Минхо по пути в клуб на своей машине, а Джисон по пути к населенным пунктам пешком. Под проливным дождем. Который почти прошёл, оставив после себя только запах петрикора и пустоту, смешанную с едким сожалением.       Тяжело отпускать такого, как было долгие месяцы, родного человека, даже когда Ли напоминает себе, что тот первым нарушил правила игры и подорвал доверие. Влага стекает по его щекам быстрее, и теперь уже не смахнуть это на дождь. Правда он не вытирает их. Просто дарит в последний, самый последний, раз, болезненную, еле видимою улыбку краешком губы, как если бы пытаясь сбросить груз с души.       Поворачивается спиной, делая глубокий вдох, направляясь к водительскому месту. Вряд ли он хотел бы выглядеть как ужасно измотанный и усталый бесчувственный, зомби. Но ничего не поделаешь, придется просто идти, если он не хочет остаться на улице. А он хочет. Но не может.       Снова опускается на кресло, закрывая дверь и блокируя все четыре, просто потому что. Чувства почти такие же, как и когда он вышел из подъезда многоэтажки пару часов назад. Та же пустота, сожаление за то, что сделал чего не должен был. Но на этот раз легче, пусть и почти незаметно.       Минхо берет руль в руки, вспоминая, как бился о него головой и сжимает пальцами сильнее. Но затем разжимает, понимая, что больше не нужно злиться, тратить негативные эмоции, которые он и так уже потратил в своем недельном количестве. Потому, упрямо не смотря на право, он возобновляет движение на пустой трассе. В очередной раз начиная давит ногой на педаль газа сильнее, чем необходимо, словно снова желая сбежать от проблем. Но он знает, что он не сбегает от них. Потому что никогда не сбежит от них.       Так же как и от собственных чувств.