Serotinal/Поздноцветущий

      Когда Мордекай просыпается, на улице все еще темно, но это его не тревожит. Он просыпался в этой комнате, в этой постели, достаточное количество раз, чтобы знать, что и где здесь находится.           Он знает, что, если сядет на кровати и надлежащим образом повернет ноги, они опустятся прямо в тапочки, покоящиеся на толстом шерстяном ковре. Знает, что, если после этого слегка повернет голову влево, то будет смотреть через широкое окно на зеленые деревья и холмы вдали. Знает все, что там живет и движется. Нежный звон ветряных колокольчиков, которые они повесили за окном. Щебетание крапивников, которые проносятся через их задний двор.           И, конечно, он знает имя здоровяка, крепко спящего напротив него, пока его сильная рука и нежная лапа перекинута через него, как полуденный солнечный луч. Теплый. Успокаивающий. Надежный, как тот старый пылающий шар в небе.           Виктор.           Имя вызывает в нем трепет, даже спустя столько лет.           Снаружи все еще темно, так что Мордекай лежит, в этой волшебной бархатной тишине, и фокусируется на дыхании Виктора: вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох.           Он задерживает дыхание на один удар, два, и потом выдыхает в противоположном ритме: выдох-вдох-выдох. Вдох-выдох-вдох. Выдох-вдох-выдох.                    Это игра, в которую ему нравится играть, оказываясь в подобной ситуации, в ней он пытается выдержать самую сложную возможную полиритмию, противопоставляя собственное дыхание дыханию Виктора. Несмотря на то, что Виктор спит, это вызывает ощущение приятной интимности. Даже в бессознательном состоянии Виктор излучает  устойчивое и успокаивающее присутствие, и есть что-то приятное в попытках втиснуться в пробелы этого присутствия, в попытках исполнить самый замысловатый маленький односторонний танец, на который он способен, на основе ровного простого ритма Виктора. Однако, сегодня довольно ленивый день, так что он довольствуется чем-то стандартным и простым, вместо того, чтобы напрягаться. Три на два.           Он походит до семидесяти двух вздохов Виктора и сто восьми собственных, когда его партнер широко зевает, сбивая ритм. Тем не менее, нарушенный ритм не вызывает у него раздражения, потому что зевок означает, что Виктор просыпается, и через секунду…           Виктор переворачивается, все еще обнимая Мордекая одной рукой, и в головокружительном порыве движения черно-белый кот оказывается лежащим на своем партнере, упираясь лапами в мягкую шерсть на большой бочкообразной грудной клетке.           Боже, как Мордекай любит, когда он так делает.           Виктор причмокивает, снова зевает и заспанным голосом невнятно произносит: «Mee-ooeehm ssha». Слов не разобрать, и не из-за полудрёмы; Виктор не может говорить, теперь. По крайней мере, не очень хорошо. Не после того, что Савои с ним сделали.           И все же, Мордекай знает, что это за слова.           Milujem ťa.           Я люблю тебя.           Однако, по-видимому, Виктор хочет убедиться, что его чувство выражено ясно, потому что он пробует снова:           -Mee-ooeeh… Mee-OO-eeh…           Теперь уже нет того спокойного тона, с которым он говорил на пороге бодрствования, только низкое раздраженное рычание.           Слышать его в таком состоянии, чувствовать, как разочарование сдавливает ему грудь – больно. Так что, прежде чем он успеет попытаться снова, Мордекай прерывает его, шепча в ответ:           -Я тоже тебя люблю.           Но плечи Виктора все еще напряжены, и Мордекай видит мысленным взором лицо Виктора. Сосредоточенно напряженное, губы растянуты почти в оскале, челюсть приоткрыта для еще одной попытки, которая, он знает, провалится…           Мордекай отвлекает его единственным доступным способом, в момент между ударами сердца.           Поцелуй выходит медленный, глубокий и ласковый. Такой поцелуй, где первоначальный шок успевает утихнуть, и то, что было спонтанным, может стать осознанным.           Часть Мордекая сейчас пользуется этим, протягивая лапы, чтобы погладить лицо Виктора, наклоняя голову, чтобы сильнее прислониться к успокаивающему телу своего партнера.           Но у той части Мордекая, что всегда остается отстраненной, расчетливой, теперь есть время поразмыслить. Найти закономерности. У него нет цифр перед глазами. Но если бы ему нужно было угадать, он бы сказал, что в девяти случаях из десяти, когда Виктор пытается говорить, а не жестикулировать, это происходит после пробуждения. Это заставляет его задаваться вопросом, пускай он и не произносит его вслух:           «В твоих снах, Виктор, у тебя все еще есть язык?»           Он не знает, если может что-то с этим сделать, не сейчас, во всяком случае. Но он может, по крайней мере, попытаться показать Виктору, что это не имеет значения.           Он выучил на собственном опыте, что слова на Виктора не действуют; нет таких слов, которыми он мог бы сказать «Я люблю тебя», чтобы они разгладили морщинку на лбу Виктора или сняли тяжесть с его сердца. Но если он сможет заставить Виктора почувствовать его любовь глубоко в этих старых усталых костях, через незаметное прикосновение, через нежный взгляд, через дорогую и искреннюю мольбу… Тогда, возможно, этот здоровый упрямый болван наконец начнет понимать то, во что Мордекай так горячо верит: что Виктор, даже полуслепой, немой и хромой, все еще значит для него больше, чем целый мир.           Поэтому он добавляет в свои штаны ровно столько желания, сколько нужно, когда горячее дыхание Виктора касается его усов. Он вздрагивает и содрогается в такт настойчивым поглаживаниям пальцев Виктора, сжимающих его талию. И он издает, с идеально выверенным удивлением, писк, когда Виктор прикусывает его ключицу, достаточно сильно, чтобы причинить боль.           Пружины матраса скрипят, когда крупный кот отодвигается в сторону, увлекая за собой Мордекая (который издает смутно озадаченное «мм?»). Раздается тяжелый звон стекла о дерево, и Виктор издает напряженный стон, прежде чем Мордекай осознает, на чем сосредоточен его партнер: Виктору трудно отвинтить крышку, обнимая его одной рукой. И вот, продвигаясь на ощупь в темноте раннего утра, он проводит лапой по широкой груди, вниз по мускулистой руке – которую он любовно сжимает на бицепсе – и касается банки с вазелином. Его хватка усиливается, стекло холодит подушечки лап, когда Виктор отвинчивает крышку.           Непристойное хлюпанье наполняет воздух, когда Виктор смазывает пальцы лубрикантом. Этот звук – хорошо известная прелюдия к тому, что должно произойти – заставляет Мордекая дрожать в предвкушении, его твердеющий член трется о теплый мех на животе Виктора.           В какой-то момент, всего на короткое мгновение, Мордекай теряет контроль над собой, когда скользкие пальцы Виктора прижимаются к его входу. Дрожащий вздох, который он тогда издает, - это по-настоящему обнаженный, подлинный он. Но момент проходит, он замыкается снова, и тихие умаляющие вздохи, которые он издает после, намеренно, осознанно совпадают по времени с прощупывающими круговыми движениями пальцев Виктора, которые затрудняются пройти сквозь плотное кольцо мышц. По-прежнему, даже когда он сосредотачивается на том, чтобы расслабиться до нужного восприимчивого состояния, другая часть его разума откалывается и задается вопросом:          «Почему я никогда не могу отдаться моменту? Почему другим это дается так легко, а меня приходится к этому принуждать?»           Вероятно, это потому что такая большая часть его жизни требовала тщательного контроля. Математика. Стрельба. Тактика и планирование. Его сила заключена не в его инстинктах, а в интеллектуальных занятиях, тех самых вещах, в которых эмоции и непроизвольная реакция часто оказываются губительны. Возможно, это потому что использование этих навыков, снова и снова, научило его уклоняться от всего, что угрожает контролю, который для них требуется. Или, возможно, это потому что-           Все его упорядоченные мысли разлетаются вдребезги, когда пальцы Виктора с влажным хлюпаньем проскальзывают внутрь него.           Дрожащая волна удовольствия прокатывается по его позвоночнику, взрываясь в черепе и вырываясь изо рта наружу в виде отчаянного, гортанного скулежа. Затем Виктор целует его, и беспомощные стоны исчезают во рту его партнера, пока его лапа медленно, тягуче двигается туда-обратно.           Мордекай теряется во всеобъемлющем присутствии Виктора. Вкус Виктора на его языке, тепло Виктора на его груди, хвост Виктора, крепко обвивающийся вокруг его собственного, и, конечно, пальцы Виктора, ласкающие его внутренности, раскрывающие его в нетерпеливой подготовке. Этого достаточно, чтобы заставить его потерять счет времени; когда Виктор разрывает поцелуй, он понимает только, что прошло достаточно времени, чтобы он был подготовлен и расслаблен рядом со своим партнером, и достаточно времени, чтобы он судорожно хватал ртом воздух, пропуская запах Виктора глубоко в легкие.           Он успевает трижды тяжело вздохнуть, прежде чем Виктор подхватывает его и переворачивает с непринужденной легкостью, утыкая кота поменьше мордочкой в матрас. Кровать скрипит, когда Виктор наваливается, удобно располагая свой вес на спине Мордекая, и из его горла вырывается собственническое рычание.           Рычание усиливается, когда крупный кот прикусывает ухо своего партнера, вытягивая из него хрип, который перетекает в одобрительный вздох, когда Виктор покрывает поцелуями заднюю часть уха Мордекая. Вниз по щеке и подбородку. Вокруг его плеча и на загривок, где наступает пауза, горячее дыхание овевает его шерсть, словно спрашивая:           «Можно?»           Можно ли ему?           У каждого кота был опыт, когда он свисал изо рта матери за загривок, а тело становилось покорным и податливым благодаря неослабному инстинкту.           Мало котов переживали удержание за загривок во взрослом возрасте, и еще меньше назвали бы это приятным опытом. Так делать просто невежливо, даже в ситуации, в которой оказались сейчас Виктор и Мордекай.           Но Мордекай чувствует, как сильно Виктору это нужно. Это выходит за рамки низменного, дикого желания, исходящего от напряженной твердости, прижимающейся к заду Мордекая. Он нуждается еще и в одобрении, в признании того, что несмотря на все его телесные недуги, он по-прежнему сильный. Он по-прежнему достойный. Он по-прежнему тот, кому Мордекай готов отдать себя.           И, ну… Это Виктор.           Поэтому Мордекай прижимает свою шею к горячему рту Виктора в молчаливом согласии, оставляя себя уязвимым в челюстях своего партнера, своего избранника.           Виктор кусает его, сильно, и все ниже шеи обмякает.           Потеря контроля пугает. Это пугает каждый раз, и Мордекай невольно всхлипывает.           Однако, его беспокойство ни к чему. Прикосновения Виктора нежные, почти благоговейные, когти любовно прокладывают бесцельные дорожки по шерсти Мордекая. Затем прикосновение исчезает, ненадолго, как раз на время, что требуется Виктору, чтобы протянуть лапу вниз и приспособиться так, чтобы его кончик утыкался во вход Мордекая.           Беспомощно свисая из челюстей Виктора, Мордекай не смог бы остановить то, что последует дальше, даже если бы захотел. Но он не хочет, чтобы Виктор останавливался. Он хочет чувствовать Виктора внутри, хочет этого так сильно, что все его тело дрожит, и его стояк упирается в кровать, протекая на простыни. Виктор, чувствуя, как его трясет, прижимает грубые подушечки лап к его ладони таким бережным прикосновением, что он может буквально слышать обеспокоенность, молчаливые вопросы: «Ты в порядке?» и «Ты хочешь продолжать?». Несмотря на то, как забота, ласка ободряют его, часть его горячится из-за задержки, и он сжимает лапу Виктора в ответ так сильно, как может, сквозь слабость от укуса, взывая к своему возлюбленному пронзительным:           -Пожалуйста…           Он почти, почти сожалеет об этом рвении, когда Виктор начинает толкаться в него. Невозможно привыкнуть к тому, насколько у Виктора зверски толстый член, почти без сужения и с нелепой выпуклостью на кончике, которая растягивает Мордекая до такой степени, что он готов поклясться, что вот-вот порвется. Видимо, Виктор тоже это чувствует, потому что он останавливается и слегка отстраняется, позволяя лапе Мордекая нанести еще немного смазки на вход своего партнера и на самую толстую часть себя. Затем он кладет лапу на поясницу Мордекая, поглаживая ее круговыми движениями, чтобы снять напряжение в теле своего партнера, пока он толкается туда-сюда, медленно, мягко, но все же неумолимо, понемногу приспосабливаясь к коту поменьше.           Если бы Мордекай слышал, какие непонятные звуки он издает, он был бы в ужасе, но в данный момент он полностью поглощен кое-чем другим. Он должен сосредоточиться, чтобы принять Виктора, задействовать нужные мышцы ног и спины, чтобы толкаться назад в такт с втискивающимися движениями Виктора, сохраняя при этом другие части тела расслабленными и восприимчивыми. И поскольку его тело предпочитает реагировать не на него, а на хватку зубов Виктора на его шее, он чувствует, словно пытается двигаться под водой.           Самые простые движения оказываются вялыми и в три раза более трудными, чем должны быть. Его бедра уже горят от натяжения, все тело напряжено и подрагивает, и как раз в тот момент, когда он собирается спросить, не могут ли они попробовать что-нибудь другое, их усилия, наконец, окупаются, давление под хвостом Мордекая плавно сменяется приятной наполненностью, когда они проходят через самую толстую часть Виктора. Затем остальная часть плавно, без усилий скользит внутрь, потираясь о внутренности Мордекая так, что черно-белый кот поощрительно выскуливает имя Виктора.           Они оба издают звуки, когда бедра Виктора соприкасаются с задом Мордекая: Мордекай - сдавленный вздох удивления, Виктор - непристойный стон глубокого удовлетворения. Этот глухой стон рокотом вырывается из его груди и прокатывается по спине его возлюбленного до его кошачьих пальчиков на ногах, которые неосознанно поджимаются, образуя маленькие узелки на одеяле.           Мордекай знает, что есть люди, которые воспользовались бы сложившейся ситуацией, воспользовались бы тем, что он лежит под ними безвольный и беспомощный. Люди, которые наслаждались бы таким контролем над другим, которые задавали бы темп, заботясь только о своем собственном удовольствии, невзирая на его комфорт. Даже упивались бы тем, что навязывают ему свою волю.           Но только не его Виктор. Никогда. Его Виктор ласковый, мягкий и деликатный, как весенний ручей, он обнимает его одной рукой и задает неспешный темп, мягко покачивая бедрами взад-вперед. Знает об этом Виктор или нет, но этот темп - ритм его дыхания во сне, тот же ритм, который Мордекай отсчитывал этим утром, ожидая его пробуждения.           Лишь постепенно, с запинками, Виктор ускоряется, выжидая, пока не убедится, что его партнер готов, прежде чем ускорить темп, отстраняясь чуть сильнее и прижимаясь чуть быстрее каждый раз.           Мордекай чувствует себя настолько согретым, настолько наполненным Виктором, что малейшее движение заставляет его впиваться когтями в руки Виктора и выкрикивать его имя. Дрожь сотрясает его с головы до ног; каждый раз, когда Виктор толкается в него, все его тело содрогается вокруг проникающей в него длины, сжимаясь и разжимаясь в ритме, который вызывает у его любовника урчащее, одобрительное мычание.           Этот ритм сбивается, обрывается, когда Виктор входит в Мордекая на всю длину одним протяжным, дрожащим движением. Затем он почти полностью выходит из него и позволяет Мордекаю выскользнуть из его рта в уже ожидающую руку, мягко опускающую черно-белого кота на кровать.           Укус был достаточно глубоким, долгим и сильным, чтобы Мордекай все еще был вялым и беспомощным, дрожащим от пустоты, которую Виктор больше не заполнял. Его ухо дергается, когда Виктор приближает к нему мордочку и выдыхает:           -Как... Шиино?           Насколько сильно?           С огромным усилием Мордекай отрывает рот от подушки и выдыхает в ответ:           -Так сильно, как ты хочешь, любовь моя.           Довольное, дикое рычание вырывается из горла Виктора. Он целует Мордекая в шею, коленом раздвигает бедра кота поменьше еще шире и входит в своего любовника до упора.           Затем он делает это снова, и снова, и снова, и каждый мощный толчок сотрясает тело Мордекая. Изо рта Мордекая вырывается прерывистый поток стонов, когда Виктор дает себе волю, вдалбливая своего хнычущего, извивающегося партнера в матрас. Вскрики Мордекая становятся все громче и громче; он принимает всю длину Виктора снова и снова, стоны переходят в пронзительный жалобный вой по мере того, как внутри него нарастает давление приближающейся разрядки.           Он чувствует, как Виктор тоже теряет контроль, темп крупного кота становится все более беспорядочным, а его движения становятся короче и быстрее - злобное выражение его потребности заполнить Мордекая. Затем раздается протестующий скрип пружин кровати и резкие, тяжёлые вздохи прекращаются, когда Виктор кусает Мордекая за ухо, и весь орган исчезает у него в пасти.           По какой-то причине именно боль доводит Мордекая до пика. Черно-белый кот напрягается, из его горла вырывается долгое жалобное мяуканье, пока его тело сотрясают беспорядочные конвульсии, а раскаленное блаженство от разрядки очищает его разум.           В тот момент единственное, что есть в мире, - это Виктор, рычащий и толкающийся в Мордекая. Виктор, вонзающий когти в бока Мордекая. Виктор, который, наконец-то, сам доходит до кульминации, и каждый толчок его члена наполняет его партнера мощными струями жидкого жара.           Со временем всепоглощающее наслаждение проходит, и Мордекай приходит в себя достаточно, чтобы слегка смутиться от того, что он все еще извивается и судорожно сжимается вокруг слабеющей эрекции Виктора. Затем и это тоже проходит, и они оба, уставшие и выдохшиеся, становятся жертвами своих стараний.           Виктор падает на кровать рядом с Мордекаем, переворачивается на спину и сгребает кота поменьше в объятия. Они лежат вместе, с щекой Мордекая, прижатой как раз к тому месту, где бьется сердце Виктора, и переводят дыхание, утопая в запахе друг друга.           Время снова течет как в тумане, пока Мордекай дремлет, лениво считая удары сердца Виктора, как овец. Он балансирует на грани между сном и явью, растворяясь в объятиях возлюбленного. В конечном счете, что-то жидкое, стекающее по его бедрам, заставляет его проснуться, и мысль о его испачканных простынях подталкивает его к действию.           Небо уже достаточно просветлело, и когда Мордекай поворачивается, чтобы поговорить с Виктором, он может видеть морду крупного кота. Глаз Виктора потрясающего зеленого цвета, как летняя трава, на фоне серого облачного рассвета, трогает Мордекая до глубины души, он запинается, и слова замирают где-то между мозгом и ртом. Не подозревая, как изумительно он выглядит, Виктор приподнимает бровь, глядя на Мордекая, и на его лице появляется кривая, довольная усмешка. Они смотрят друг на друга, Виктор ждет, что Мордекай сделает, а Мордекай пытается справиться с комом в горле.           В конце концов, ему это удается, и он шепчет:           -Хочешь принять душ, любовь моя? - Виктор кивает в ответ.           По пути в ванную Мордекаю приходится опираться на Виктора, ведь его шаги все еще нетвердые и судорожные после укуса. Дерево под ногами у Мордекая гладкое, доски подогнаны друг к другу без щелей и зазоров. Безопасные. Крепкие. По крайней мере, крепче, чем ноги Мордекая; на полпути в коридор он спотыкается, бедро и икра подгибаются под ним. Виктор хватает и поднимает его, когда тот падает, отправляя Мордекая скорее в стену, чем на пол, но затем колено Виктора подламывается от внезапного порыва, и они падают вместе, грохнувшись на пол как кучка тряпичных кукол.           Твердые доски пола выбивают из него дух, а вес Виктора, давящий ему на грудь, затрудняет дыхание, но ни то, ни другое не является причиной, по которой Мордекай не решается заговорить. Он должен извиниться, должен спросить, все ли в порядке с Виктором. Но он не хочет поднимать взгляд, не хочет видеть, как красивое лицо Виктора хмурится, не хочет чувствовать, как утренний покой рушится из-за этого сурового напоминания о немощи Виктора.           Он не хочет признавать тот факт, что с Виктором, возможно, не все в порядке.           Но если он ничего не скажет, ничего не сделает, то что тогда помешает Виктору снова погрузиться в свои мрачные, тихие раздумья? Эту мысль о том, что Виктор замкнется в себе и погрязнет в самоненависти, Мордекай не может вынести.           Итак, он медленно поднимает морду, открывает рот, хотя все еще не знает, что собирается сказать, его мысли проносятся по нескольким направлениям сразу, когда он использует весь свой интеллект для решения проблемы.           Но Виктор целует его в лоб, и все напряжение в его плечах улетучивается. Потому что, когда он смотрит на своего партнера снизу вверх, он не видит в нем того безразличного, мрачного взгляда, которого ожидал. Вместо этого Виктор лишь улыбается и одними губами спрашивает: "Ты в порядке?”           Испытывая головокружение от пережитого, Мордекай кивает, прежде чем запрокинуть голову и рассмеяться в лучах восходящего солнца.