галерея чувств

На столе лежали несколько раскрытых тетрадей. Я крутил между пальцами ручку, откинувшись на спинку стула. Из настежь открытого окна дул холодный воздух. Ветер игрался с моими рыжими волосами, раздувая пряди, запутывая их и взъерошивая. Из динамика телефона доносился приятный голос старого чистокровного, вроде профессора, а вроде бы искусствоведа — я не запомнил. В моей тетради неаккуратным почерком было написано всего три слова -"Кризис красоты и эстетики», — именно так звучала тема лекции, которую слушал Готье, висев со мной по телефону. Голос профессора, или же все же искусствоведа, звучал монотонно, низко и убаюкивающе. Я прикрывал рот и нос ладонью, зевая, но все равно стараясь уловить, что мне пытаются донести. Иногда, Готье вставлял свои комментарии, соглашаясь или опровергая точку зрения лектора, что каждый раз выводило меня из полудрёма. Подперев голову, я склонился над тетрадью и нарисовал какое-то животное — что-то между волком и тигром. Мой рисунок был корявым, размашистым и нелепым — голова больше туловища, лапы разной длины, пушистый хвост и раскосые глаза. Я закрашивал черными чернилами полосы на теле зверя, пока лектор продолжал освещать поставленную тему. Уловив суть монолога, я услышал, что искусствовед рассуждал о качестве искусства в современным мире. Из тетради на меня взглянул мой волк-тигр — он был явно представителем низкокачественного современного искусства. Хотя, с моей стороны называть это искусством, а меня деятелем — невежественно. — Ты тут? — голос Готье был резким и резанул уши, которые привыкли к тихой и гладкой речи искусствоведа. Я зажмурился от неожиданности и наклонился над смартфоном. — Я слушаю, — это было и вранье, и правда одновременно — я действительно слушал, но невдумчиво, поэтому все пролетало мимо меня. — Просто ты долго молчишь, и я подумал, что ты отключился, — сказал Готье уже спокойно. — Включай дальше, — отозвался я и услышал, как на том конце провода щелкнула клавиша клавиатуры, и лекция продолжилась. Я выводил новые узоры на своем рисунки, наполняя его деталями — солнце, трава, жучки, птички — мое творение все больше походило на полёт детской фантазии. На время моя голова отключилась, и я не сразу заметил, что телефон замолчал. — Алло? — Я поднес экран смартфона к лицу. На дисплее высветилось знакомое имя «Готье» иснизу таймер, продолжавший отсчитывать секунды нашего разговора. — Джером, — отозвался Готье с другого конца трубки, — Как тебе? Моя рука застыла, и пальцы выпустили ручку. Я задумчиво почесал затылок, отсмотрел тетрадь — кризис красоты и эстетики, как заголовок, а под ним расшифровка в виде моего нелепого зверя. В моем рисунке явно считывался кризис не только красоты и эстетики, но и таланта. — Ну, — задумчиво и звонко протянул я, откинувшись на спинку стула, — прикольно, — и я тут же шлёпнул себя по лицу. Какое дилетантское. Я не видел собеседника, но представил, как прямо сейчас Готье сидит в своей комнате и, округлив глаза, смотрит в монитор ноутбука, переваривая мой поверхностный комментарий. Зато искренний. Я ничего не смыслил ни в искусстве, ни в эстетике, ни в красоте; моя жизнь была полной противоположностью этих слов, но я находил что-то «прикольное» просто в том, чтобы слушать всякие заумные лекции и понимать, что искусство это сложно и прикольно. Прикольным было и то, что Готье разбирался в этом, у него было безграничная мотивация и стойкое желание погружаться в мир искусства, который, к сожалению, мне был недоступен. Готье коротко рассмеялся. Я слышал, что он продолжал улыбаться, и выдохнул. В окно вновь подул холодный ветер, и я одним движением прикрыл его. — Ты не слушал, — не спрашивая, а утверждая, сказал Готье, — Я думал ты записываешь. Я слышал как ты ручкой пишешь. Мой взгляд вновь упал на раскрытый разворот тетради. Зверь посмотрел на меня раскосым взглядом, в котором я разглядел сочувствие. — Я слушал и писал, — хмуро начал я, — но потом забил. Честное признание вызвало лишь обреченный вздох с другого конца телефона, и я сконфужено добавил: — Прости. Готье, так же как и Скэриэл, был убежден, что я не безнадежный случай, что внутри меня может проснуться тяга к новому, прекрасному, к эстетике, но только мне нужно помочь направить. Его энтузиазм и позитив во мне не откликался. Я не разделял его точку зрения ипоставил на себе жирный крест — мир прекрасного и эстетики под замком, а ключ от него были у Готье, и у Скэриэла, но только не у меня. Раздался ещё более глубокий вздох, и Готье принялся объяснять о чем была лекция понятными доступным для меня языком. Слушать Хитклифа было в разы приятнее, чем того чистокровного искусствоведа, или все же профессора. Мне не нравилось слушать записи лекций или читать статьи; я испытывал большое удовольствие от живого обсуждения даже на те темы, о которых я слышал впервые и ни черта не понимал. При живом диалоге я мог спрашивать, общаться, делиться и получать. Во время лекций я не чувствовал отдачи. Я всегда внимательно слушал всё, что говорил Готье, и даже высказывался, на что часто получал снисходительный взгляд и смешок в ответ, но меня это не задевало. — Джером, — Готье протяжно позвал меня, растягивая последнюю гласную. Наверное, он прямо сейчас смотрел в потолок, раздумывая над своими словами. Я промычал, отзываясь. — Ты ведь не был никогда в музее или галереи? Вопрос Готье для меня показался глупым. Я — низший, в моей жизни нет места искусству. Когда мне успевать ходить по музеям и выставкам? В перерывах между разборками в банде или работой? В интернате у меня и подавно не было возможности даже заглянуть в обитель искусства. Для меня всё это было далеким. А идея о том, чтобы посетить галерею даже никогда не возникала. Да, честно говоря, мне банально не с кем пойти — Скэриэл занят разборками с мистером Н и озабочен фанатичными идеями о революции, а кроме него у меня никого нет. Сейчас у меня был Готье, но пригласить его посмотреть на картины и инсталляции — никогда не приходило мне в голову. Вместо всех слов и того монолога, что пронеслись в голове, я выдал короткое иисчерпывающее: — Нет. Установилась звенящая тишина. Из динамика можно было услышать тихий гул из комнаты Готье, шуршание листов его тетрадей и тиканье настенных часов. Спустя пару минут он прервал тишину: —Хочешь сходим? — Его голос звучал неуверенно, но я слышал отголоски тихой надежды.Готье явно ожидал, что услышит отказ — я неохотно соглашался присутствовать, даже дистанционно, когда он делал домашку или слушал очередную лекцию, объясняя мне о чём-то из мира искусства, поэтому Хитклиф ожидал, что я забракую его идею. В запретных землях нет подобных мест; галереи, музеи, выставки, театры — все это развлечение для привилегированной элиты; нам в запретных землях нужно давиться плотскими утехами в стрип-клубах и барах. Приглашение Хитклифа значило, что мне нужно будет пересечь границу и находиться какое-то время в окружении чистокровных, таких же посетителей галереи. Я молчал, раздумывая. Мой нос сощурился, а брови встретились у переносицы. Гримаса отвращения и омерзения исказила мое лицо. Как Готье себе это представляет? Да в нас будут тыкать пальцами и смеяться — посмотрите, низший в высшем обществе пришел посмотреть на произведения искусства, ни черта не различая модерн от пост-модерна! — я передразнивал чистокровных, которые могли нам это сказать, в своей голове противным и высоким тоном. Это была заведомо плохая идея. Внутри меня все протестовало. Получается, если я соглашусь, то придется покупать подходящий костюм. А какой его надо купить? Он должен быта деловым или более повседневным? А какие аксессуары подобрать? А волосы тоже придётся как то по-особенному укладывать? А туфли? А галстук? Запонки? От всех вопросов голова пухнет. По телу пробежала неприятная дрожь от мысли, что я буду выглядеть, почти как чистокровный — опрятно и вылизано. На том конце молчали. Готье терпеливо ждал моего ответа. Я слышал, как он ритмично стучит ручкой по краю стола.

***

Я подошёл к зеркалу, висевшем на первом этаже у гардероба. Черный пиджак сидел на мне, как влитой. Такой же черный галстук обрамлял мою шею петлей. Он сидел удобно, но мне казалось, что он меня душит. Эта петля напоминала мне ошейник. А недалеко от меня стоял тот, кто накинул на мою шею поводок и дергал за него, когда хотел — Готье Хитклиф. Парень мило беседовал с гардеробщицей, передавая ей нашу верхнюю одежду. Увидев его спокойное лицо, я цокнул и закатил глаза. Из зеркала на меня смотрел не просто Джером Батлер, а Джером Батлер, но в красивом и дорогом костюме с аккуратно уложенными волосами, пришедший сюда попытаться хотя бы дотронуться до искусства. И да, укладку пришлось сделать. Готье подошел ко мне, вложив в мой карман брюк два номерка от гардероба. — Уже нет шансов убежать? — Вымученно обратился я к Хитклифу. Готье недовольно закатил глаза и взял меня под руку, введя верх по крутой лестнице, от чего закружилась голова. Мои глаза оценивающе пробежались по образу Готье. Я залип на его сухие губы. Всё моё внимание сосредоточилось на аккуратном лице с мягкими и округлыми формами. Будь у меня способности к творчеству — я бы рисовал только портреты Хитклифа. Рисовал бы его, как тех барышень на картинах — томно возлежавшего на траве в прекрасном саду в окружении алых цветов. Чистокровный был настолько безупречен, что даже жаль класть его на землю, а то вдруг испачкает свои белоснежные ноги или руки. Розоватые губы плавно двигались, когда Готье обращался ко мне. Кожа на них пересохла, и его язык влажно прошелся по ним. Это отрезвило меня. Пришлось крепко зажмуриться, стараясь больше не думать о том, что я только что увидел. Я держался чуть позади Готье, но он все ещё не выпускал мою руку из цепкой хватки. Улыбчивая билетерша-полукровка протянула нам брошюрки. На обложке большими красными буквами было выведено название выставки, на которую мы пришли — «Эхо Времён: диалог Искусств». Пока мы ехали в машине, нас подвозил Чарли, до здания завода, где и проходили выставки, Готье объяснил почему выбрал именно эту: — На выставке будут представлены не только репродукции известных картин прошлого, но и современные художники. Ты сможешь сам оценить, что тебе ближе. Может, современные авторы смогут тебя заинтересовать? — в конце Готье обнадеживающие улыбнулся и отвел взгляд к окну. Ну пусть эти авторы попробуют заинтересовать меня. Не думаю, что они сильно обидятся, если их картины не произведут на меня бурное впечатление, и, покинув выставку, я так и останусь невеждой. Завод был красивым кирпичным зданием, находящимся в центре Ромуса. Его двери были стеклянные и большие. На стенах висели огромные плакаты картин и такие же громадные афишы с грядущими выставками. Забавно. И в центре, и в запретных землях были заводы, но они были полными противоположностями друг друга. Я невольно вспомнил, как тогда у заводов меня, Скэриэла и Готье поймали люди мистера Н и чуть не прикончили. Этот день был худшим и вспоминать о нём не хотелось; я отдернул себя, поёжился, будто промёрз, и проследил за Готье — его голова опустилась, а плечи напряглись, видимо, мы думали об одноми том же. Я пролистнул брошюрку. На развороте, словно большая клякса, растекалась схема зала и пунктирной линией был выведен маршрут. Мы пройдем круг, проходя через коридоры, где будут висеть картины. На схеме так же были отмечены полотна и секции, в которых они были представлены. Внизу разворота была подпись «Временная петля». Наверное, эта была метафора с глубоким значением. Настолько глубоким, что я ничего не понял. Готье потянул меня вперед, и, смяв брошюру в руке, я поплелся за ним. Мы вошли в первый коридор — ознакомительный. От высокого потолка до самого пола висели длинные, черные и плотные шторы, на которых были прибиты гвоздями пластмассовые буквы, сложенные в название выставки. «Эхо Времён: диалог Искусств», — вновь прочитал я, когда мы остановились у штор, устремив головы вверх к названию. — Пошли, — Готье вновь дернул мой рукав, и мы прошли вдоль коридора. День был будний, середина недели, поэтому народу здесь было совсем мало. Вдоль картин бродили одинокие кураторы, скучающе осматривая залы. Они все были полукровками, и незаинтересованны ни во мне, ни в моем спутнике. Я не чувствовал их тяжелые и осуждающие взгляды, но все равно внутри меня разрастался дискомфорт и тревожность. Я не должен здесь находится. Это организовывается не для таких дилетантов, как я, обращающих внимание, в первую очередь, на визуальную привлекательность той или иной работы и не зревших в суть картин. Готье мог уловить посыл и смысл, передаваемый автором через образы, цвета и фигуры, но не я. — Смотри, — шёпотом проговорил Готье в самое ухо, кивая в сторону первой картины, а точнее инсталляции. На невысоком пьедестале лежал большой и пожелтевший камень, обращенный к нам своей плоской стороной. На ней было изображено стадо быков; все яркие, красные и коричневые.Животные были неаккуратно разбросаны по всей глыбе, чуть ли не стоя на головах друг удруга. Туловища некоторых быков были объемными, за счёт неровного рельефа камня. Это был наскальный рисунок. Рядом с глыбой стояла прозрачная табличка, а на ней был выбит лозунг: «После Альтамиры всё — упадок!» Пабло Пикассо Я прочитал и кивнул головой, мысленно соглашаясь с Пабло Пикассо, не понимая, что за Альтамира такая, что после неё всё в упадке. — Полихромная каменная живопись эпохи верхнего палеолита, — всё так же шептал Готье, прижав моё плечо к своей груди. От такого тесного контакта я смутился и, если быть честным, стало не до палеолита. Я дернулся, и Готье ослабил хватку, но все ещё прижимался своей грудью, — Я плох в наскальной живописи, но нам рассказывали в лицее о пещере Альтамира. Тонкий и аккуратный палец Хитклифа изящно указал на табличку: — Пабло Пикассо говорил, что ни он, ни другие художники не смогут никогда рисовать так же, как наши предки. Я вновь устремил взгляд на бизонов. На удивление, внутри меня что то откликнулось. Фантазия разыгралась и перед глазами пронеслось представление, как наш предок, за долгодо нашей эры, стоял в пещере и выводил самодельной кисточкой, окуная её в своеобразную краску, изображение бизонов. Уже тогда люди стремились к искусству и красоте, пытаясь запечатлеть её на скалах. Было в этой фантазии что-то захватывающее — смотря на камень, я заглядывал в прошлое, представляя жизнь в то время. Мы прошли вдоль нескольких стендов с наскальными рисунками, замедляя шаг у каждой глыбы, рассматривая детали. Готье привстал на носочки и прошептал мне на ухо: — Чувство красоты заложено в нас. Люди всегда стремились к ней, потому что для нас, — Готье помотал между нами рукой, объединяя меня и его в одно слово «нас», — это естественно. Вступать в спор сейчас не хотелось. В словах Готье был смысл. Наши предки в то время уже соображали настолько, что могли создавать искусство, что подтверждало — красота необходима нам. Я, возможно, тоже входил в это число мы. Мой мозг напрягся, а лоб сморщился. Неужели, и для меня это тоже естественно? Мы прошли далее, постепенно шагая в глубь коридора, заворачивая, совершая круг. Как я понял, по ходу движения мы будем идти по временным отрезкам, наблюдая, как искусство постепенно менялось и отражало действительность своего времени. Что-то было уже мне знакомым, как например Да Винчи или Сандро Боттичелли. Я не заметил, как Готье отстал от меня, и я прошел дальше без него, остановившись у большого полотна. «Поцелуй» Эдвард Мунк 1897 г. Картина была большая и занимала целый стенд. Темные краски размашистыми мазками лежали на полотне, создавая картину двух целующихся людей. Их лица были смазанные, слившиеся в одно целое непонятно что. Фигуры мужчины и женщины тесно обнимались. Цвета приглушенные и мрачные. Смотря на картину, я наполнялся чувством горечи и дискомфорта. Мне было неуютно смотреть на полотно. Я заметил яркие акценты в элементах одежды фигур, но они все равно блекли на мрачном фоне. Картина передает ощущение интимности, слияния и, одновременно, тревоги и растворения в другом человеке. Сделав шаг ближе, я наклонился рассматривая трещинки на краске. «Поцелуй», — задумчиво протянул я. — Нравится? — Готье тихо, словно кошка, подкрался ко мне, что я его даже сперва не заметил. Наши глаза были устремлены в сторону картины. Мой взгляд был хмурым и задумчивым. Готье по-птичьи наклонил голову в бок. Картина мрачно смотрела на нас в ответ. — Жуткая, — честно и сухо произнёс я. — В этом и суть, — тихо и мягко отозвался Готье, будто объяснял что-то очевидное ребёнку, — Мне кажется, Мунк хотел сказать, что любовь может приносить и вред, например, потеря себя, — немного погодя Готье добавил, — обезличивание. Мои глаза скользнули вдоль полотна, и я мельком взглянул на Готье. Он лишь пожал плечами. — Поэтому и жутко, — подытожил он. — Прикольно, — опять это тупое слово, и я бегло посмотрел на Готье, оценивая реакцию. Он прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться громко и не мешать редким посетителям. — Так тебе нравится или нет? — Возмутился Готье. — Не знаю, — Я сутулился, смотря исподлобья, на что получил крепкий хлопок по спине от Готье. Я тут же выпрямился, ответив легкой затрещиной по голове. Поцелуй второе, что я здесь увидел, и это смогло пробудить во мне эмоции. В груди приятно тянуло. Я ощущал захватывающее чувство. Возможно, картина рассказывала мою историю. Я тоже любил до безумия и отдавался человеку полностью без остатка, обезличивая себя и растворяясь. Любовь разъедала меня и топталась по моей личности. Постепенно приятное, тянущее чувство в груди сменилось сдавленностью. Я машинально потянулся к галстуку, ослабляя узел, создавая иллюзию того, что это позволит мне дышать свободнее. Мне одновременно и нравилось, и нет то, что сюжет картины был мне знаком. В голову пришло озарение, что, возможно, в этом и скрывался смысл многих картин? Я не должен понимать все глубинные замыслы автора — достаточно того, что это тронуло меня. Я не был уверен в своей догадке, но эта версия меня вполне устраивала. Заметив мое замешательство, Готье вновь взял меня за руку и чуть приблизился. Жест был дружеским и поддерживающим, но легче от этого не стало. В один шаг, мы оказались у другой картины Мунка. «Измена» Эдвард Мунк 1895 г. Искаженное ревностью и негодованием лицо героя картины смотрело прямо мне в глаза. Я поёжился. За его спиной была обнаженная девушка, болтающая с юношей. Между героями завязался любовный треугольник. Мужчина будто хочет высказать мне всю боль, съедающую его, но не мог. Мне стало неловко, будто я действительно стал невольным свидетелем чего-то интимного — измены. Рядом со мной я чувствовал ровное дыхание Готье. Изредка он поглядывал на меня, видимо ожидая моего комментария. Я набрал в легкие воздух: — Это выглядит… неловко. Готье довольно улыбнулся и наклонил меня за рукав, чтобы ему было удобнее шептать мне на ухо. — Мунк запечатлел любовный треугольник между ним, его женой и… — Готье взглянул на пол, будто там было написано слово, которое он не мог вспомнить, — Не помню, как звали того мужчину, — он выдохнул. Я медленно кивнул. Лицо Готье выглядело, как у довольного кота, которого только что покормили. Его губы тронула легкая улыбка. Не знаю, чему он был рад, смотря на запечатленную на холсте измену, но виду не подал. Услышав сзади шаги, я обернулся. Вокруг нас слонялись кураторы и парочка престарелых чистокровных, рассматривающих работы Ван Гога. Я инстинктивно вжал шею и потёр нос пальцами. Захотелось спрятаться или убежать, особенно, когда я вспомнил, что Хитклиф все ещё держал мою ткань пиджака, будто маленький ребёнок держит маму за край юбки. В одно мгновение его пальцы стали слишком горячими, обжигая мою кожу через плотную ткань пиджака. Я подцепил его запястье и опустил, показав Готье, чтобы он ко мне не прикасался. Взгляды кураторов так же ощущались расплавленным свинцом, капающим на голое тело. Я сделал шаг в сторону от Готье, сконфужено смотря под ноги. Нет, мне здесь не место. Мне не стоило соглашаться и приходить сюда. Низшим не дано понять искусство — для нас это не достижимо. Эмоций не достаточно — нужно уметь понимать смысл, а это недоступно для меня. Когда я поднял голову, я тут же встретился с холодным взглядом одного из кураторов. Парень был немного старше меня и смотрел прямо, не моргая. Презрение можно было ощутить за километр. Под этим проницательным взглядом мое тело плавилось и горело от стыда. Я, не выдержав взгляд, быстрыми шагами пересёк эту часть выставки, переходя в другую секцию зала. Волосы на моём затылке шевелились, а по спине бежали мурашки. Я ощущал взгляд куратора даже, когда отвернулся. Все-таки прийти сюда была ужаснейшая идея. Проклятое искусство, проклятая эстетика, проклятый поцелуй, проклятый Эдвард Мунк, и конечно же проклятый Хитклиф. Приблизившись к выходу, я ощутил, как на меня светит табличка с надписью «Exit» и стрелкой, указывающей вниз на раздвинутые шторы. Я резко остановился, как вкопанный, и просто медленно дышал. Чистокровные здесь посетители, полукровки — обслуживающий персонал — в этой иерархии нет места для низших. — Джером! — окликнул меня Готье, подойдя чуть ближе. В этой части не было кураторов, но я все равно ощущал их осуждающие взгляды, — Что случилось? — Готье выглядел обеспокоенным и виноватым. Я готов был сокрушить весь свой гнев и негодование на Хитклифа из-за того, что он притащил меня сюда. Грубой хваткой, я вцепился в галстук и сдернул его со своей шеи, случайно расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, и сжал его в кулаке. Воздух наполнил мои легкие. Я жадно вдыхал его через нос, будто узнал, что прямо сейчас весь кислород на планете закончится, и пытался надышаться им в последний раз. Развернувшись на пятках, я посмотрел на Готье, набирая последний раз полную грудь для того, чтобы на одном дыхании высказать ему все, что я думаю, настолько грубо, что у него и у всех присутствующих интеллигентов уши в трубочку завернуться. Но моя злость на миг притупилась, стоило мне встретиться с виноватым взглядом Готье. Он смотрел сочувственно и понимающе. — Мы уходим, — тихо, но твёрдо произнёс Готье, выталкивая меня за грудь из помещения. Мы пролетели коридоры, лестничные пролеты и гардероб, быстро забрав от туда нашу верхнюю одежду. Оказавшись на улице, я натянул капюшон куртки до самых глаз, прячась от всего мира. Я скрестил руки, будто обнимая себя за плечи. Впервые за долгое время я хотел вернуться в запретные земли настолько сильно, что готов был прямо сейчас пробежать марафон до своего дома. Вынырнуть из своих гнетущих мыслей меня заставил голос Готье, который видимо говорил с Чарли по телефону, договариваясь через какое время он сможет нас забрать. На тротуаре лежало несколько маленьких камушков. Всех их я распинал своими остроносыми и лакированными туфлями, поцарапав их об камни. Закончив с Чарли, Готье подошел ко мне и только открыл рот, чтобы что-то сказать, но я грубо перебил его: — Тебе не нужно было приводить меня сюда, — язвительно процедил я. Парень насупился от моего грубого тона. Готье ответил мне так же сурово: — Я специально привел тебя днём в среду, чтобы было меньше народу. Парень сразу догадался о причине моего ухода, потому что это было очевидно. — Спасибо, — грубо отрезал я. Готье раздраженно выдохнул. Он убрал свой телефон в карман брюк и потоптался на месте. — Джером, — агрессивно и угрожающе начал Готье, но сделав глубокий вдох, он, к моему удивлению, продолжил более спокойным и ровным тоном, — Я действительно хотел, как лучше. Тебе стало некомфортно из-за посетителей? Рука Готье опустилась на мою макушку и слегка потянула за капюшон. Наша разница в росте позволяла парню без труда заглянуть под него. Я чуть дернулся и почувствовал, что чужая рука все ещё сдерживала мой капюшон, чтобы он не прятал моих глаз. Я раздраженно фыркнул. — Хочешь, в следующий раз куплю все эти картины и привезу их к тебе домой? Сам организую тебе домашнюю выставку, — примирительно произнёс Готье, — Я ведь так и не успел тебе показать современные картины. От этого глупого предложения мое сердце пропустило удар. Готье выглядел сейчас так глупо. А я еще глупее, потому что растаял от его слов. Это была всего лишь шутка, но она подействовала на меня так, как задумывал Готье — я расплавился, как пломбир под солнцем. — Не хочу, — буркнул я и дал себе воображаемый подзатыльник. Веду себя словно обиженная и влюбленная, сопливая девчонка. Мы стояли молча несколько минут. Готье опустил свою руку с моей макушки, изредка заглядывая мне под капюшон. Я выглядел затравленно и мрачнее тучи, а погода на улице ярко контрастировала моему внешнему виду — вовсю светило солнце. Погода была прохладная, но безветренная. Находиться на улице было приятно. Я вновь пнул камушек на дороге, и он пролетел мимо ноги Готье. Тот пнул его обратно мне под ноги. — Но… — неуверенно начал Готье, — Не смотря на всё, я рад, что тебе некоторые картины понравились. Поцелуй Эдварда Мунка и наскальные рисунки из пещеры Альтамира надолго запомнятся мне — в этом Готье был прав. — Вот видишь, в тебе тоже есть чувство эстетики, — гордо произнёс Готье, видимо оставшийся довольным мной. Я пожал плечами. — Я всё равно ничего в этом не понимаю. Перед нами остановился автомобиль из которого выглянул Чарли. — Ну что, ценители искусства, садитесь! — Добродушно произнёс водитель, удобнее усаживаясь на своем кресле. Готье открыл мне дверь, пропуская первым в салон, а затем следом сел за мной. Машина тронулась с места. Чарли тут же завалил нас вопросами о выставке, и Готье взял инициативу на себя, беседуя с водителем. Я благодарно кивнул ему и отвернулся к окну. Высокие здания, жилые дома и магазины быстро проносились мимо нас. Солнце светило с моей стороны, и я зажмурился, подставляя лицо под его лучи. Наверное, я слишком погорячился с Готье. Он не виноват в том, что узколобый куратор осудил мое присутствие на выставке. Повернувшись к парню, я пробежался по нему оценивающим взглядом. Ладно, не смотря на злость, я все ещё был бы не против изобразить его томное лицо красками на холсте. Моя ладонь скользнула с моей коленки на коленку Готье и подцепила пальцы. Парень в это время с энтузиазмом отвечал на очередной вопрос Чарли, но опешил сразу, как почувствовал мою руку. Я аккуратно переплел наши пальцы, вновь отворачиваясь к окну. Моя мозолистая ладонь сжала его нежную и бархатную. Готье пришел в себя через мгновение, когда я пару раз сдавил его пальцы, и вновь продолжил беседу с Чарли. В машине повисла тишина. Готье смущенно хлопал ресницами, когда мы случайно переглядывались. Уверен, что мои щеки тоже слегка покраснели. Я игрался с его пальцами, держа наши руки на колене Готье. Готье Хитклиф — третье произведение искусства, которое произвело на меня впечатление и оставило след на моем сердце.