g0Оd 3nd1ng¿??
17 августа 2025 г., 10:33
Примечания:
new order - blue monday
partner in crime
🎬
Лос-Анджелес конца восьмидесятых светился так, будто кто-то разлил по улицам флуоресцентную кровь. Неон стекал по вывескам клубов и мотелей, отражался в лужах, пачкал окна такси рыжим и малиновым. Сирены разрезали ночь как радиопомехи в плохом телеэфире — и тут же тонули в общем гуле. Нил Джостен вёл «Шевроле Каприс» одной рукой. Другая лежала на коленях, как у человека уверенного. Он был из тех, на кого оборачиваются: белая рубашка расстегнута на одну пуговицу больше, чем принято, узкий черный пиджак с жёсткой линией плеч, брюки, никаких украшений — только гладкие часы с тонким ремешком и очки в чёрной оправе для того, чтобы скрывать недобрые помыслы от муз. Рыжеватые волосы — зачесаны назад с блеском, кожа — безупречно чистая. Запах — лёгкий, цитрусовый, едва слышный поверх табака. Им, из-за пассажиров, пропах весь салон. На сиденье — «Canon AE-1» с полупустой плёнкой. Камера, которую он знал наощупь, как свои пять пальцев. Сначала кадр. Потом — тишина. Снимок оставит жизнь там, где тело уже не нужно. Радио сипело:> «…Расследование дела о двух погибших братьях, наследниках фермерского хозяйства в Центральной Калифорнии, продолжается. Один был найден с огнестрельным ранением, второй — повесился в амбаре. Следствие рассматривает версию бытового конфликта…»
Нил убавил громкость и усмехнулся. Никому не приходит в голову, что его любовь к снимкам — тоже оружие. В основном потому, что его приятно держать внутри. Силуэт у обочины вырос из темноты резко — тонкая фигура в выцветшем бомбере, джинсах «Levi’s 501», стоптанных кедах. Большой рюкзак, шов на плечевом ремне прорван и перетянут шнурком. Светлые волосы растрепаны ветром, лицо — слишком хорошее для дорожного любителя: ровные скулы, прямые тонкие губы, подведённые чёрным карандашом глаза как настоящее олицетворение картин Джостена. Нашёл. Нил сбавил скорость и остановился. Парень открыл дверь и сел без вопросов, как в свой автомобиль. Швырнул рюкзак к ногам, вытянул ноги на торпедо, закурил. — Куда? — Куда угодно, — ответил тот, не глядя. Голос упрямый, неглубокий, с сигаретной хрипотцой. — Всё равно умру. Нил почти улыбнулся. Линия губ сместилась на миллиметр. — Тогда хотя бы имя. — Эндрю. — Пауза, затяжка. Он повернул голову. — А ты? — Нил. Они тронулись. Фары вырезали из темноты полоску асфальта и сизую пыль. В салоне пахло бензином, радиопластиком и табаком. Нил смотрел вперед и одновременно — на быстрые блики в стекле. Он как всегда строил кадры: профиль пассажира, отражение в заднем зеркале, чернота за окнами как фон. Он думал о свете, о композиции, о том, как кожа Эндрю должна лечь в зерно пленки — как молоко на черном стекле. Красиво. — Откуда ты? — С фермы. — Эндрю говорил так, будто это слово ничего не значит. — Которой больше нет. — Потерял?— попытался пошутить Джостен. — Отдал. — Едва заметная улыбка, в которой слышалось «плевать». — Пускай. Обычно лица и голоса пассажиров всегда выдавали главное — страх, надежду, жалобу. Этот не выдавал ничего. Он сидел как человек, который уже все прожил и теперь смотрит предсмертное кино. — Почему ты сказал, что умрёшь? — произнёс Нил, стараясь не выглядеть так заинтересованно. — Почему?— Эндрю фыркнул. — Все мы умрём когда-нибудь. — Как же я сразу не понял. — Я думал, ты поумнее будешь, — отрезал попутчик и, не меняя выражения лица, медленно выдохнул дым в сторону Нила, точно проверяя границы. Границы — это любимое занятие Джостена. Он их рисовал и он же стирал. Контроль — вот что делает мир тихим. Он поймал себя на том, что слушает этот пустой голос внимательнее, чем хотел бы. И — что впервые за долгое время не чувствует привычного превосходства. С этим парнем рядом воздух становился вязким, как сироп. И в этом сиропе было приятно тонуть.🎬
Дорожное кафе стояло у съезда с шоссе и горело как павлиний хвост: розовый неон «OPEN», желтый «ALL NIGHT DINER», зелёный контур кофейной чашки. Внутри — липкий клетчатый линолеум, пластиковые красные сиденья, хромированные кромки столиков. На стенах — постеры «Top Gun», «Dirty Dancing», «Blade Runner». В углу — джук-бокс со стеклянным пузом и цветными рядами кнопок. За стойкой — телевизор, где вещала новости женщина с каскадом лакированных волос двигала губами, так как звук заглушала ненавязчивая музыка в помещении. Официантка в короткой юбке и с жвачкой за щекой подлетела к ним, держа меню-картонки. — Кофе, — резко сказал Нил, опережая передачу меню. — Амерекано. И воду. — А тебе, милый? — повернулась она к Эндрю. Тот пролистал меню одним пальцем, будто ему было лень переворачивать страницу. — Самый сладкий шоколадный милкшейк, который у вас есть. Хочу, чтобы было прям противно. — Сладкая бомба? — хмыкнула официантка. — В идеале — ядерная, — попутчик передал меню, довольно ухмыляясь девушке. Та записала всё в блокнот и умчала на кухню. Нил снял пиджак, бросил на сиденье рядом, рукава рубашки закатал на один оборот. Он всегда работал на взгляд: люди не подумают на такого человека, что он может кого-то расчленить и бросить на пустыре. Этот костюм — маска, которой он верил больше, чем собственному лицу. Ему нравится как смотрят — и как перестают, когда руки на горле сжимаются чересчур сильно. Эндрю растянулся по сиденью, опираясь лопатками о спинку. Под курткой — белая майка с пятном машинного масла на груди. На запястье — плетёный шнурок вместо браслета. Он стянул кед, подтянул ногу и поставил пятку на край сиденья, обнажая стопу с дырявым белым носком. В этом неприличном, подростковом движении было что-то бесстыже-домашнее: он занимал пространство как прирученное животное, что умиляло в мизерной, но степени. — Ты выглядишь так, словно продаешь что-то очень дорогое, — сказал он, оценивая Нила с головы до ног,— Колись, людей? Я прямо сейчас уеду куда-то на плантации? Или по частям? — Я продаю своё время. — Дорого? — Не переживай, я выставлю тебе счёт с учётом скидки. — Ого, какая честь. Пришла чашка. Чёрный кофе обжёг язык, как металлический вкус крови — знакомо и возбуждающе. Пришел и милкшейк: огромная стеклянная колба с молочно-коричневым вулканом под шапкой взбитых сливок, сверху — вишня на шпажке. Трубочка сияла ядовито-красной. Эндрю взял стакан двумя руками, как ребёнок, и сделал длинную, наглую затяжку через трубочку. Сладкий звук растянулся на секунды. Он сцедил пену, облизывал губы медленно и демонстративно — и всё это, не отрывая глаз от Нила. — Я не поделюсь,— лениво бросил он. — Не люблю сладкое. Он снова тянулся к трубочке, и у него на верхней губе осталась белая полоска сливок. Эндрю не вытирал, а смотрел на водителя так, будто намеренно оставил это пятно, чтобы проверить — тот сотрёт или нет. Нил не тронулся. Но камера в его голове щелкнула: белая полоса на ангельском лице — она обязана быть на пленке. — Почему ты покинул ферму? — Потому что «ферма» — слишком громкое слово для этого гадюшника. — Эндрю попробовал вишню и скривился. — Фу, ну и гадость. — А я о чём, — хмыкнул Нил, подтверждая нелюбовь к сладкому. — Чистая химия, — сказал Эндрю. — Слишком много сахара, даже для меня. Он делал вид, что сосредоточен на трубочке, медленно втягивая густой напиток, но взгляд его скользил по Нилу, который сидел напротив, уже аккуратно облокотившись на стол, и помешивал чайной ложкой кофе. Эндрю осторожно, почти случайно, спустил ногу и скользнул ею под столом по щиколотке Нила. Контакт был лёгкий, но тёплый, электрический. Джостен не отдёрнулся — напротив, он слегка приподнял бровь, едва заметная улыбка скользнула по губам, как будто он сразу понял скрытый вызов. Попутчик сделал глоток, будто сосредотачиваясь на сладкой шапке милкшейка, но его нога снова мягко, почти лениво коснулась выше — колена Нила. Он наслаждался каждой секундой: этот тонкий, запретный контакт, игрой слов и взглядов, напряжением, которое наполняло воздух между ними. Нил перевёл взгляд с чашки на попутчика. Его глаза, холодные и внимательные, следили за каждой деталью — за искоркой в глазах, за движением его пальцев, за тем, как он медленно обводил трубочку губами. «Ты знаешь, как играть», — сказал Нил тихо, почти шёпотом, но в его голосе сквозила власть и желание. Эндрю лениво улыбнулся, слегка выгнув бровь. «Может, это я учу тебя», — промурлыкал он, но не как домашняя кошка, а как выброшенная кем-то на улицу и впервые доверившаяся незнакомцу, отпивая ещё глоток. Его нога слегка заскользила выше, к бедру Нила, тонкий намёк, который мог быть замечен только одним человеком в мире — тем, кто и сам был охотником, и жертвой одновременно. В воздухе повисла тёплая смесь кофе, молочного шоколада и неонового света, а под столом между ними начиналась невидимая, но ощутимая игра. Каждый взгляд, каждое движение ногой, каждая улыбка были как кадры фотосессии — полные соблазна, напряжения и обещания того, что никто из них не выйдет невредимым. Нил поймал на себе пару чужих взглядов — официантка на них пялилась, парень из-за стойки тоже. Дуэт Джостена и его попутчика действительно выглядел как что-то из фильма: один — гладкий, опасный; второй — легкомысленный, дикий. «Фальшивая пара, в которой один умрёт в ближайшее время». ТВ снова выплюнуло заголовок про «двух мёртвых братьев», показало размытую фотографию амбара. Эндрю мельком глянул, усмехнулся в стакан и сделал ещё один глоток. Нил нажал пальцами на скобу камеры под столом, и механика внутри чуть щелкнула. Он видел: у этой музы есть вкус. Он хотел его. «Правила», — напомнил Джостен себе. Всегда есть три: место, время, контроль. Не брать тех, кто умеет сопротивляться. Не брать тех, кто смотрит в ответ. Не брать тех, кто ничего не боится. Он улыбнулся. Сегодня — исключение. Иногда бездна требует прыжка, а ты понимаешь, что уже на дне.🎬
В салоне «Каприса» висела ночь: ровная линия шоссе, свет фар по белой полосе, редкие неоновые огрызки мотелей и бензоколонок по обочинам. Радио тихо жужжало «Echo & the Bunnymen», но звук тонул в дыме — они оба курили, и пепельница быстро переполнялась. Эндрю сидел, полуразвалившись, рюкзак у ног. В какой-то момент он наклонился, заметил у ног Нила кожаный планшет — потёртый, с мягкой застёжкой. — Это что? — спросил он, ткнув пальцем. — Работа, — произнёс Джостен, не отвлекаясь от дороги. — Ты кто? — Эндрю повернул голову. — Я уже прикинул: слишком чистые руки, слишком дорогие часы, слишком безразличный голос. Не рабочий, не механик. — Фотограф. — Смерти? — усмехнулся Эндрю,— Иначе не понимаю твоей тяги шататься по штатам в одиночку. — Красоты, — поправил Нил. — Но разницы почти нет. Попутчик открыл планшет, вытащил папку с прозрачными файлами. Снятые лица, студийный свет, углы. Чужие глаза, застывшие улыбки. Пластиковая глянцевая реальность. Эндрю листал быстро, щёлкая ногтем по пленке, как будто проверял не сами фотографии, а терпение Нила. — Милые девочки, мальчики с лаком на волосах… Пф, банально. — Он поджал губы. — А ты вроде не банальный. В чём секрет? Нил молчал. И вдруг он перелистнул слишком далеко. Портфолио заканчивалось, но под последним листом лежали другие фотографии — не для чужих глаз. Заметил уголок, ухмыльнулся и вытянул всё, что было припрятано. На плёнке — совсем другой мир: тёмные подвалы, кожа и цепи, свечи, тела с закрытыми глазами и изломанными позами. Блеск пота, контраст тени и света, кресты, верёвки, улыбки, которые не были улыбками, а скорее предсмертной агонией. В одном кадре — девушка азиатской внешности с выгнутой голой спиной на чёрном алтаре в цепях; в другом — кудрявый парень с распоротой кровавой майкой и рукой, связанной за головой, его лицо искажало болью и безмолвным криком. Водитель не двинулся, не вырвал — смотрел и ожидал реакции. — Вот оно, — протянул Эндрю. — А я уж подумал, ты скучный. — Это — эксперименты, — сказал Нил спокойно, будто не держит в папке околосатанизм. — Эксперименты? — Эндрю откинул голову, рассмеялся. — Ты называешь это «экспериментом», а я называю — талантом. Это твоё нутро, а не то, что ты хочешь выставить, аристократишка. Он поднес один снимок ближе к свету приборной панели: на фото взрослый мужчина с закрытым лицом, в маске, и руки, стянутые ремнём, вывернуты так, что боль чувствовалась даже на бумаге. — Ты ведь снимал их перед тем, как… — Эндрю сделал паузу, прищурился. — Правильно? Молчание. Эндрю усмехнулся. — Я же должен был стать следующим. Вот зачем ты подобрал меня. — Он сказал это так спокойно, будто обсуждал цену бензина, а не свою судьбу. — Интересно, сколько я стою на твоей камере? Джостен бросил на него короткий взгляд, потом снова на дорогу. — Ты необычный. — Ха. — Эндрю перелистнул снимки обратно, сложил папку и сунул ему на колени. — Так давай по-честному. Делай со мной съёмку. Сразу. Я не против. Он достал из кармана пачку долларов — мятые, разные номиналы, наскоро перетянутые резинкой. Швырнул на панель. — Вот. Начнем с сотни. Нил мягко улыбнулся — почти устало, почти нежно. — Деньги мне не нужны, — сказал он, понимая, к чему идёт дело. — А что нужно? — Эндрю повернулся, глядя прямо, глаза тёмные, жёсткие, с огоньком. — Отплатишь своим телом. Эндрю моргнул, и на секунду стало тихо, только радио бормотало «Killing Moon». Он улыбнулся уголком рта. — В каком смысле? — спросил он, хотя прекрасно понял. — Во всех, — сказал Нил. Секунда тянулась вязко. Эндрю вытянулся, сунул ноги под панель, закинул руки за голову, смакуя тишину. Его лицо светилось смесью вызова и любопытства. — Ну что ж, тебе повезло, симпатичный фотограф, — протянул он. — Пожалуй, я давно хотел узнать, каково это — быть произведением искусства. Ему кивнули. В салоне запах дыма и бензина смешался с чем-то новым: с предчувствием близости, которая пахла не любовью и не смертью, а химической реакцией, когда два реагента соприкасаются и уже невозможно остановить процесс.🎬
Неоновая вывеска «Sunset Motel» мигала красным — буква «S» давно перегорела, и издалека казалось, что горит слово «UNSET». Подъезд к нему был залит жёлтым светом фонарей, пахло жаром асфальта и сыростью от кондиционеров. Нил взял номер без вопросов — один ключ, одно слово, ни одной улыбки. Улыбка появилась позже, когда он щёлкнул замком двери и включил свет. Комната оказалась типичной: двухспальная кровать с выцветшим покрывалом в ромбах, квадратное окно с тяжёлыми занавесками, столик и кресло. В углу — лампа с пластиковым абажуром. Всё казалось сделанным для того, чтобы в этом не задерживались. Джостен положил свою «Canon AE-1» на кровать, раскрыл кофр с объективами. — Раздевайся, — сказал он спокойно, как будто предлагал снять куртку, чтобы просто не испачкаться во время работы. Эндрю стоял у двери, прислонившись плечом. Достал сигарету, закурил, выдохнул в потолок. — У тебя всегда так? Сразу приказываешь? — Чувствую, с тобой иначе не выйдет, — ответил он, доставая плёнку. — Значит, ты понял. — Эндрю усмехнулся, скинул куртку на кресло. Под ней — майка, тонкая от долгой носки, липшая к телу. Он снял её тоже и бросил поверх куртки. Фотограф щёлкнул затвором — первый кадр. — Ещё, — сказал он. Попутчик смотрел прямо, не мигая, и двигался медленно. Джинсы сползли с бёдер, он оставил их на коленях и снова затянулся. Тело было худым, жилистым, с бледной кожей, на которой сигаретный дым рисовал невидимые линии. Нил фотографировал каждое движение, но объектив казался слишком холодным для этого. Между ними росло нечто большее, чем «модель и фотограф». Эндрю бросил сигарету в стакан у кровати, сел на край, опираясь руками о покрывало. Его поза была откровенно вызывающей — колени раздвинуты, взгляд ленивый, губы чуть приоткрыты. — Ну? Скажи, какой я в твоей коллекции? Жертва? Искусство? Порнография? Нил подошёл ближе, камера болталась на ремне. Он поставил её на стол и сел рядом. — Ни одно слово не подходит. Модель склонила игриво голову. — Тогда придумай мне новое. Вместо ответа Джостен провёл пальцами по линии его плеча. Не как любовник, не как палач — как художник, проверяющий текстуру. Эндрю не шелохнулся, только чуть подался вперёд, его дыхание стало глубже. — Так вот что значило «расплатишься телом», — сказал он тихо, с наигранной обидой. Нил поймал его подбородок, заставил смотреть прямо в глаза. — Ты сам предложил. — Я предложил съёмку, — усмехнулся парень, но в его голосе дрожала низкая нота. — Но, знаешь, я не против бонусов. Тем более, если скидка будет. И он первый коснулся его губ. Поцелуй вышел жёстким, почти грубым: не нежность, а борьба за контроль. Эндрю цеплял зубами, Нил отвечал давлением и хваткой за затылок. Вкус табака, дешёвого сахара из милкшейка и крови от прикушенной губы смешался. Камера щёлкнула сама — Джостен вслепую нажал кнопку, когда прижал его к спинке кровати. Кадр вышел смазанным, но самым настоящим. Одежда падала на пол без церемоний. Эндрю тянулся, как будто бросал вызов: смотри, я не боюсь тебя. Его глаза не закрывались ни на миг — он смотрел прямо, даже когда пальцы Нила оставляли красные полосы на коже. Их движения были не про ласку — про власть, про то, что один должен подчиниться, но оба сопротивляются. Каждый вдох напоминал хрип, каждый поцелуй — укус. «Точно как дикая кошка». В какой-то момент Эндрю перехватил камеру и направил на Нила, щёлкнув затвор прямо в его лицо. — Теперь твоя очередь быть моделью, — сказал он хрипло, ощущая наполненность внутри. Пахло мотельным кремом. Он усмехнулся, отобрал камеру, отшвырнул её в сторону на кровать. — Я и так был моделью. С самого начала. «Такой же фальшивый». Эндрю только рассмеялся — тихо, низко, опасно близко. И в их смехе, в этой слипающейся жаркой борьбе было что-то гораздо сильнее секса: две тени, пародии на нормальных людей, которые нашли друг друга и поняли — выхода нет. Комната стала слишком тесной для двоих. Тусклый абажур отбрасывал тени на стены, и в этих тенях Нил видел больше, чем хотел — изгибы, линии, силуэты, которые будто бы были нарисованы заранее, как композиция картины. Эндрю не играл — он жил каждым мгновением. Его грубость была честной, его сарказм не исчез даже в поцелуях: он смеялся прямо в рот партнёру, заставляя его терять контроль. Но в этом смехе было не издевательство, а странное признание. Джостен привык к тому, что люди ломаются. Обычно они либо плачут, либо молят, либо маскируют страх бравадой, которая рассыпается при первом прикосновении. Эндрю был другим. Он действительно не боялся. И именно это делало его совершенным. Каждое движение, каждый ответ, каждый взгляд говорил: я знаю, что ты монстр. И всё равно я здесь. И в какой-то миг Нил почувствовал, что то, что происходит между ними, больше похоже на причастие, чем на секс. Слишком много в этом было жертвенности. Слишком много — веры. Он провёл пальцами по линии ключиц музы и поймал себя на мысли, что никогда ещё кожа не казалась ему такой светлой. Почти светящейся изнутри. Почти святой. «Святой». Он усмехнулся сам себе. Святой, лежащий в дешёвом мотеле на выцветшем покрывале, с сигаретным дымом в волосах, с телом, которое тянет к себе так же сильно, как и в пропасть. «Нимфа пыльных дорог». Эндрю повернул голову и посмотрел прямо в глаза. В этих глазах не было ни страха, ни нежности. Там было что-то, что Нил до конца не понимал — вызов и обещание одновременно. — Ну и каково это, — прошептал он, — держать в руках то, что сильнее тебя? Нил хотел ответить, но слова утонули в горле. Он понял: впервые за все эти годы он не держит контроль. Это не он выбирает кадр. Это не он решает, когда щёлкнет затвор. Это не он направляет — это им направляют. Эндрю выгнулся под его прикосновением, и Нил поймал себя на том, что снимает это внутри себя, кадр за кадром. Но никакая камера не смогла бы уловить это: ощущение, что он касается чего-то не человеческого. «Ты — моя муза. Не потому, что красив. Не потому, что ты — моя жертва. А потому что ты — нож, воткнутый в меня. Я знаю, что ты убьёшь меня. И всё равно я выбираю тебя». Парень усмехнулся снова, словно слышал его мысли. — Смотри внимательнее, фотограф, — сказал он, притягивая Джостена за незалаченные кудрявые волосы к себе, чтобы прошептать на ухо конец мысли. — Вдруг я исчезну, и ты останешься с пустыми руками. Нил склонился ближе, вдохнул его запах — смесь пыли дорог, табака и дешёвого молочного сахара из того идиотского милкшейка. И понял: если это и есть ад, то он остаётся. Добровольно.🎬
Кафе при заправке встретило их резким запахом жареного жира и слишком крепкого кофе. Лампы дневного света гудели над головой, стены были обиты пластиком под дерево, в углу стоял автомат с газетами. На стойке за стеклом скучала официантка с начёсом и яркой помадой — как будто сошла с рекламного постера. Они выбрали столик у окна. Нил сел так, чтобы видеть и дорогу, и вход. Эндрю уселся напротив, закинув руки на спинку сиденья и оглядываясь с ленивой усмешкой — словно вся эта атмосфера принадлежала ему. — Что будешь? Я заплачу, — поинтересовался Джостен, листая меню с выцветшими картинками бургеров и молочных коктейлей. — Всё равно всё будет дерьмо, — пожал плечами попутчик. — Хочу сладкий милкшейк. Клубничный. И сэндвич, любой. Официантка приняла заказ с улыбкой. Эндрю вытянул ноги под столом, стукнувшись носком ботинка о ботинок Нила, и сделал вид, что это случайность. Рядом с их столиком сидела компания дальнобойщиков. Они говорили громко, не стесняясь: — …Да это правда, я тебе говорю, обоих нашли на ферме! Один — с ножом в груди, второй висел в амбаре. — Чёрт, слышал. И оба молодые же были, кровные братья, бедный старик Джонни. Унаследовать должны были землю его. — Теперь ферма пустует. Говорят, рабочие чуть с ума не сошли. — Слушай, это точно дело рук какого-то урода. Или женщины. Эти фермеры всегда водились с какими-то мутными девками с дискотек. Слова тянулись, как сигаретный дым, перебивая гул ламп. Нил уловил каждую фразу, но молчал. Он взглянул на Эндрю. Тот слушал тоже — глаза чуть прищурены, губы скривились в усмешке, но без смеха. Он сделал вид, что наблюдает за кофейным аппаратом у стойки, но пальцы барабанили по столу — в такт чужим словам. Официантка принесла заказ. Перед попутчиком поставили высокий стакан клубничного милкшейка с горой взбитых сливок и пластиковой вишенкой сверху — слишком розовый, слишком липкий, как будто рекламный кадр. Он взял трубочку, отхлебнул и сморщился. — Дерьмо, —И тут же сделал второй глоток. Джостен смотрел, как он пьёт — как губы касаются трубочки, как лёгкая тень ложится на его скулы от света лампы. Взгляд скользнул на его шею — туда, где следы от пальцев всё ещё проступали красными пятнами. У самого фотографа по всему телу были разбросаны пятна-засосы. «Моя метка,»— подумал Нил.«Но он носит её так, будто сам выбрал». Дальнобойщики всё ещё обсуждали фермеров. Один шепнул: — Говорят, они женщину одну делили. Братья. Один нашёл их вместе, и понеслось… — Вот шлюха! Эндрю усмехнулся и посмотрел на Нила. — Ну что, любишь такие истории? — Почему ты думаешь, что я слушал? — Потому что у тебя глаза становятся темнее, когда речь идёт о смерти. Трудно не заметить такое, когда они такие светлые. Джостен отвёл взгляд в окно. Неон отражался в стекле, за которым проплывали машины и голая дорога. «Эти слухи — всего лишь фон, но странно, как они цепляются к нему. К Эндрю. Будто у этого парня руки тоже в крови. Но он улыбается. И пьёт свой идиотский милкшейк. И я не хочу знать правду». Попутчик наклонился к нему через стол, запах клубники и дыма смешался. — И всё же, — сказал он шёпотом. — Если бы у тебя была возможность убить — брата, друга, любовника, кого угодно — ты сделал бы это? Нил посмотрел прямо в его глаза. — Я давно перестал задавать себе такие вопросы. Эндрю усмехнулся, снова сделал глоток и откинулся назад, глядя на него так, будто услышал именно то, что хотел. Они вернулись в машину. Эндрю небрежно швырнул пустой стакан из-под милкшейка в урну у входа и снова устроился на пассажирском сиденье. Сигарета загорелась у него в зубах в тот же миг, когда Нил повернул ключ зажигания. Дорога снова была пустой. Неон кафе остался позади, растворившись в сером утре. Радио глухо жужжало, время от времени пробивая эфир рекламой дешёвых машин и песнями, которые будут жить дольше, чем те, кто их слушает. Нил смотрел на шоссе, но мысли были заняты другим. «Всегда одно и то же». Фотосессия. Они смеются, позируют, стараются нравиться. Сначала — жадность, они хотят внимания, они глотают горячий взгляд, как наркотик. Потом — усталость. Они становятся пустыми, как высушенное жарой озеро. В этот момент Джостен чувствует, что всё кончено. Муза мертва задолго до удара ножа. Убийство — лишь финальный кадр, чёрная точка на плёнке. Он всегда говорил себе: он убивает не людей. Он убивает пустоту. «Красота — это мгновение. Оно либо живёт, либо умирает. Всё, что мертво — должно быть уничтожено». Нио помнил все лица, но только как фотографии. Никто из них не задержался внутри. Каждый кадр превращался в пыль, и вместе с ним исчезал человек. Он бросил взгляд на Эндрю. Тот невозмутимо сидел, курил, смотрел в окно. Лицо спокойно, но в нём было что-то, что не давало отвести глаз. Его светлые волосы, его исполосованная шея, тень улыбки на губах… Он не выглядел исчерпанным. Наоборот. Он выглядел так, будто только наполнился той энергией и красотой, которую ищет Нил. «Почему ты ещё жив? Ты должен был стать очередным. Ты должен был уже умереть — в моей голове, ещё до ножа. Но ты не мёртв. Ты настоящий. Я не могу тебя списать, не могу поставить точку. С тобой схема не работает». Он вспомнил слова Эндрю в кафе: «А если бы у тебя была возможность убить?» И то, как он смотрел, будто заранее знал ответ. Нил прикусил губу, заставляя себя сосредоточиться на дороге. «Я убиваю, потому что без этого всё теряет смысл. Потому что пустота разрастается, если её не остановить. Они все — пустые оболочки после того, как я вытаскиваю их красоту. Они никакие. И только смерть делает их совершенными». Он крепче сжал руль. «Но ты, Эндрю… Ты особенный. И если я убью тебя — я убью единственное, что продолжает мне нравится. Единственное, что сопротивляется. Единственное, что смотрит на меня, как на равного». Попутчик повернулся к нему, будто почувствовал взгляд. В уголках губ мелькнула насмешка. — Что? — спросил он. — Думаешь, как лучше меня снять? Точнее, в каких позах и в каких мотелях. Нил усмехнулся — почти честно. — Думаю, что на плёнке тебя будет слишком мало. Эндрю затушил сигарету в пепельнице и откинулся назад. — Тогда, может, пора перейти к настоящему искусству. И его голос прозвучал так, будто он сказал больше, чем хотел.🎬
Они ехали молча; город оставался позади, и неон стал реже. Небо — чернеющим полотном, трасса — белой стрелой в никуда. Радио шептало «Depeche Mode» и фоновую рекламу дешёвых шиномонтажей. На панели — пепельница, в ней — три окурка Эндрю, один — Нила. Дым у них пах по-разному: у одного — дорого, у второго — горько, как плохой табак из автомата. — Остановись, — сказал неожиданно попутчик. — Меня тошнит. Нил мягко перевёл машину на обочину. В тёплом тёмном воздухе пахло травой. Он вышел и присел на корточки, прислоняясь боком к задней дверце. Ночь была тягучей, как клубничный или шоколадный сироп — тот самый, из милкшейка. «Подышит и вернётся, всё в порядке». Шипение было тихим, сначала — как шутка. Джостен обернулся. Эндрю сидел на корточках у заднего колеса. В руке — складной нож. Он вонзил лезвие в покрышку и задержал, слушая. Воздух жалобно шипел, сдувая шину. Он ухмыльнулся — не глядя на Нила, глядя в пустоту дороги. — Что ты делаешь?! Стой! Хватит!— спросил Нил с нарастающей тревогой. — Чтобы ты не передумал, — ответил Эндрю. И, не вставая, проколол вторую шину, переднего колеса. Затем, сложил нож и спрятал в том самом белом дырявом носке, легко оттянув его от кожи. — Чтобы нам некуда было ехать. Джостен не подошел и не остановил. Он почувствовал странное: не потерю контроля, а как будто кто-то снял с него необходимость прикидываться. Пустая обочина, два пореза, закрытая дорога — как сцена, на которой наконец можно сыграть честно. Они сели на капот. Металл теплый, скрип под джинсами. Небо — тяжёлое и низкое, в воздухе витал запах надвигающейся грозы. Издалека — шум редких машин. В голове у Нила — ровный щелчок затвора, который случится позже, когда все закончится. — Ты ведь убийца, — слишком спокойно и невозмутимо произнёс Эндрю.— Как в тех дешёвых фильмах, когда во время автостопа убивают попутчика и везут уже в багажнике. Нил повернул голову и встретил его взгляд. Свет фар проходившей вдали машины зацепил их лица оранжевым и ушел. — Что? — Я слежу за тобой. — Эндрю медленно достал пачку из кармана, вытянул сигарету зубами, не меняя наглой ленивой позы. — Слишком чистый воротник, слишком спокойные руки. И камера. Люди с такими руками не ошибаются случайно и не фоткают исподтишка. Ты спалился. — Боишься меня? — спросил Нил. Вопрос не требовал ответа, но он хотел услышать, как звучит «нет» из этих губ. — Я боюсь быть скучным, — сказал Эндрю и чиркнул. — Смерть — единственная форма близости, которая не врёт. Всё остальное — фальшь и привычка. Он повернулся к Джостену полностью, закинул локти назад, прогнулся — движение кошки, вытянувшейся в солнечном пятне. Глаза — тёмные и холодные. — Все мы не без греха. На той ферме, — признался он, — у меня было двое недолюбовников, от которых мне нужна была только подпись о доле от фермы. Братья. Старший Тимми — с пистолетом и отсутствием извилин на гладком мозге. Младший Джерри — с руками в земле и взглядом, как у телёнка, ведущего на убой. Оба думали, что я их спасение. Я позволил им думать. Так любили меня, безмерно. Он говорил без прикрас; слова легли коротко, как гильзы. — Старший застал меня с младшим в амбаре. — Эндрю улыбнулся одними глазами, будто проживая тот самый момент заново. Он обтянул куртку, прикрывая шрамы на руках. — Пахло сеном, сексом и бензином для пилы. Все это — как сахар в тех милкшейках: ядерно сладко. Выстрелил. Потом — верёвка. Ферма стала тихой. Он затушил сигарету об хром бампера, не глядя. — Я убил их своим притворством, Нил. Не руками. Понимаешь разницу? — Он подался ближе, почти касаясь плечом. — Я — не жертва. Я — катализатор. Вот это — химия. Не флирт. Реакция, в которой два вещества, не совместимые с обычной жизнью, при встрече перестают быть сами собой. Джостен почувствовал, как внутри что-то плавится и становится единым: его холодное ремесло и желание. — В мире, где все лгут, — тихо сказал он, — смерть — единственная вещь, которая случается как надо. — Любовь — вторая, — ответил Эндрю. — Просто чаще — как надо кому-то другому. Он не отводил взгляда. Не моргал. Нил видел свое отражение в его глазах и не узнавал. Он — всегда режиссёр. Сейчас — кадр живет сам. И он не против. — У меня есть правила, — сказал Нил. — Место. Время. Контроль. — Сегодня — не день правил, — сказал Эндрю, глядя куда-то вдаль. — Сегодня — день честности. Так будь честным.Двойное самоубийство — одним выстрелом двух зайцев.
Он поставил ладонь на капот, ближе к водителю. Грубая кожа, короткие ногти. Нил достал нож, припрятанный в пиджаке, во внутреннем кармане. Движение — плавное, как вдох. Лезвие блеснуло холодным овалом. Эндрю не дёрнулся — улыбнулся чуть заметно, как последний свет неоновой вывески перед тем, как она гаснет. — Монстр, — сказал он негромко. — мы оба хотим одного. — Смерти, — сказал Нил. Он тоже вынул нож — без щелчков, без позы. Время сдвинулось — стало вязким. Мир сузился до двух дыханий, двух ножей, двух пульсов в одном ритме. Не было «кто первый»: это было как шаг в воду одновременно. Сталь вошла в плоть Нила. Раз — под рёбра, туда, где мгновенная тьма; и в ответ — в живот, над пупком, с разворачивающейся болью. Воздух вышел из них как из покрышек — тянуще, с жалобным стоном. Белая майка Эндрю быстро окрасилась в бордовый, он зажал рукой ледяную сталь — она ошпарила остротой, или это была предсмертная агония — в боку. Они сползли с капота, не отпуская друг друга, как пара дерущихся, уставших мальчишек. Пыль липла к спине, клоки травы — к рубашке. Нил уткнулся лбом в ключицу бледного, как сама Смерть, Эндрю и впервые за годы услышал — не музыку, не сирены, а чужое сердце настолько близко. Он подумал: вот она, честная близость. Партнёр в убийстве дышал рвано, но ухмылялся — да, ухмылялся, потому что у него, кажется, не было другого способа показать, что он доволен. Вот так уйти. — Я рад, что встретил тебя, — сказал он просто. Без театра. Нил хотел ответить «взаимно», но вышло что-то вроде смешка, в котором было слишком много воздуха и слишком мало голоса. Он посмотрел наверх — неон далекого мотеля мигнул, как окончившееся слово. Он подумал о кадре: трава, два тела, белое пятно майки, черная полоса пиджака, красная ленточка крови в пыли. «Красиво», — отметил он так, как отмечал всегда. И впервые это «красиво» было не про власть. Камера лежала в траве, упавшая боком. Пальцы Нила нащупали её вслепую — рефлекс — и толкнули. Затвор щёлкнул от удара, как щёлкают ломающиеся суставы от поз. Последний кадр — небо, полоска неона, и край их переплетенных рук, на которых кровь смешалась и стала неразличимой. Где-то в темноте, в салоне «Каприса», радио опять заговорило о ферме и двух братьях, о верёвке и выстреле, о причинах, которые не поймешь. Никто не услышал. В мире, где любовь обещают как спасение, они выбрали её самую честную форму — без обещаний, без будущего, без лжи. Прыжок в бездну, сделанный одновременно. И — тишина.???
Нил пролистывал плёнку в полумраке очередного мотеля. Ой, нет, не Нил. Кристофер? Стефан? Натаниэль. Свет лампы скользил по стенам, отражаясь от стеклянных рамок фотографий с его мёртвыми музами. Каждое фото — как отдельный маленький ритуал, застывший на мгновение: Эндрю сидел на краю кровати, ноги широко расставлены, руки сжаты в кулаки на коленях. Его взгляд — прямой, с вызовом и едва заметной насмешкой. Тень от лампы делала черты лица ещё более резкими. На другом снимке он лежал на простынях, локти опирались на матрас, подбородок поднят. Тело расслаблено, но каждый изгиб напряжён, словно он сам контролирует, где заканчивается игра, а где начинается провокация. В третьей фотографии он опирался о стену у окна, плечо чуть согнуто, спина прогнута. Свет падал так, что очертания мышц и линий лица создавали иллюзию движения даже на неподвижной плёнке. На отдельном кадре его руки хватались за простынь, ногти едва впивались в ткань, а губы слегка приоткрыты. Нил чувствовал, как именно эта поза вызывает одновременно желание и страх — почти грубую, первобытную соблазнительность. Последний снимок — Эндрю, сидящий на стуле, спина прямая, голова наклонена набок. Глаза словно читают наблюдателя, провоцируя. На губах скользит едва уловимая усмешка, жёсткая, но притягательная. Каждая фотография была будто миниатюрной битвой: Эндрю сам управлял сценой, провоцировал и бросал вызов, показывая свою грубую независимость. Он был одновременно доступным и недосягаемым, играя с Нилом и камерой, как кот с мышью, но при этом оставаясь хозяином игры. Натаниэль снова посмотрел на первую фотографию. Он видел не просто тело, не просто позу. Он видел дух самого Эндрю — дерзкий, держащийся на грани между опасностью и обаянием. Он понимал: это не просто модель. Это муза, которая может бросить вызов самому монстру внутри него. Но она проиграла. «Именно за это я и должен был его убить»,— промелькнула мысль. Но теперь, когда он смотрел на
Примечания:
🎬 спасибо за прочтение, я сама в ахуе кого создала
