От ненависти до любви

Мин Юнги не любил утро. Будильник заставлял ненавидеть, уже второй по счёту, альбом Led Zeppelin. Потолок ежедневно тыкал своим недовольным фейсом, ибо трещин и свисающей штукатурки с каждым годом становилось всё больше, а хуй, положенный на ремонт, всё толще. Контрастный душ, чёрный кофе и отсутствие внешних раздражителей, иногда, могли утешить, израненную ранними подъёмами, душу Юнги, но сегодня… — Юнги-я, немедленно тащи сюда свой тощий зад! Да, Мин Юнги определённо не любил утро. Владельцем утренней истерики и испорченного настроения Мина был не кто иной, как Ким Сокджин. Любимый брат, наставник, друг, а временами просто душка, если, конечно, не тычет перед носом своим правильным мнением, и не приходит так часто в гости. Нет, вы не подумайте, Юнги Сокджина очень любит. После смерти родителей он единственный родной человек, который остался в жизни смурного и нелюдимого Юнги, окружая любимого брата заботой и напоминанием о «прелестях» нахождения гостей и родственников в своей квартире. — Мин Юнги, официально заявляю, — кажется голос Джина усилился ещё на несколько октав. — Твоему мохнатому монстру пизда! Или ты его кастрируешь, или я лично отрежу ему бубенцы! Мохнатым монстром, чьи бубенцы сейчас находились в опасности, был не кто иной, как большой, пушистый, знающий себе цену, вальяжный кот породы мейн-кун по кличке Персик. Лучший друг, понимающий и принимающий со всеми недостатками своего хозяина. Персик появился на пороге миновой квартиры совершенно случайно. Миленький, маленький котёнок сидел под дверью, когда Юнги, в одних трусах и шлёпках на босу ногу, вышел из квартиры вынести мусор. Громко так вышел, с характерным «блять», когда что-то маленькое и острое вцепилось в его голую пятку. Спустя пару литров зелёнки, тонн лейкопластыря и несколько часов выманивания белого комочка из-под кровати, было принято решение оставить у себя своенравного котейку. Ещё через пару месяцев Юнги перестал ходить по квартире в носках и перчатках, дабы не быть израненным. А через полгода, Персик уже спокойно имел право занимать почётное место рядом с Юнги на большой двухспальной кровати. Характер у Персика сложный. Душа ранимая, от того и конфузы случаются всякие. Ну не любит он, чтоб гости там всякие, чужие вонючие ноги да сумки с пакетами. Вот и гонит по-всякому, по-своему, по-кошачьему. И Джину в этот раз досталось случайно. Ну несло от его вещей мерзким собачьим запахом. Персик не любит собак, и в доме своём не потерпит. Как мог, так и пытался донести до непутёвого, что собачникам тут не рады. Вообще-то, Джин входил в тот узкий круг доверия Персика, не считая самого Юнги и бессменного доставщика пиццы с соседней улицы, который вечно источал запах плавленного сыра и горелого лука. Но в этот раз, Сокджин припёрся поздно ночью, зарёванный, пьяный с удушающим запахом мокрой псины. Простите, но такое Персик простить не мог. — Юнги! Ах ты, крокодила ты зелёная! Не заставляй старшего брата ждать! Зелёная крокодила Мин Юнги, о чём свидетельствует его мятный цвет волос, с тяжёлым «пу-пу-пу-у-у-у» отрывает голову от мягенькой подушки, причитая все возможные ругательства. Вот и чего опять Джину не так? Ну не мог Персик настолько охуеть, что его братец готов совершить кошачье обрезание? Или мог? Бубенцы, конечно, жалко, но и зная характер Джина, Юнги мысленно готовится к моральному пиздецу. — Что за ор, — плавненько огибая всевозможные углы, Юнги благородно (насколько это возможно) переступает порог собственной кухни. Кидает недовольно прищуренный взгляд в сторону брата, что стал инициатором его, отнюдь, не радужного пробуждения, и максимально пытается сдержать, рвущийся наружу, смех, сменяя его тихим шипением. — Персик обосрал тебе лицо? Мин с гаденькой ухмылкой падает на стул, бросая на брата вопрошающий взгляд. Сокджин, с кашицей на лице, которая выглядит, да и по запаху напоминает кошачью накладную, ставит перед Юнги чашку свежесваренного кофе, присаживаясь напротив. — Ну, — кидает Мин. — Хуй погну! — дерзит Джин, и с громким «бах» кидает на стол нож. — Не хотелось бы становиться частью твоих экспериментов, — Юнги от души хлёбает горячий кофе, вытягивая под столом ноги, задевая пяткой пушистый хвост. — И бубенцы Персика по любому сжимаются. Выкладывай. — Ну, во-первых, это красота неземная не дар божий, — Джин поправляет плюшевую повязку на голове, отпивая какую-то зелёную жижу из стакана. — А усердная и дорогостоящая работа над собой. А во-вторых, твой скунс вонючий пометил мои вещи! А вот это обидненько! И лаконичное «мяу» под столом было тому подтверждением. — Джин, не хочу показаться бестактным, — Юнги попытался придать своему голосу максимально мягкий тон, всё-таки обижать старшего брата не очень хотелось. — Перси, конечно, получит высшую меру наказания, но не мог бы ты убрать с лица эту дрянь. А то боюсь, что скунс вонючий… — Мин Юнги! — Ну что, Юнги? Я не виноват, что твои шмотки пали жертвой метких струй, — Юнги чуть съезжает со стула, чтобы проявить максимум хозяйской ласки, и стопой погладить кота под столом. — И вообще, нечего обливать себя вонючими духами. Мой Персик слишком чувствительный. — Твой Персик дохуя выёбистый. Как там говорят, питомцы похожи на своих хозяев? — Джин ставит перед Юнги высокий стакан с чем-то ярко зелёным. — Вот. — Это что? — Юнги вертит в руках сомнительную жидкость. Подносит стакан на свет, пытаясь разглядеть есть ли в нём частицы яда. Ну а что? Сердитый Джин способен на многое. — Злаково-авокадный смузи. — Хуюзи! Убери от меня эти сопли. — Юнги, в твоём организме, как и в холодильнике, нет ничего кроме застывшей пиццы и кофе, кофе, кофе! Ты, блять, не кофейный барон. Ну начинается! Ну не может Джин без своей заботы и правильного питания. Конечно, его работа модели подразумевает под собой постоянные диеты, фитнесы, спа, сра и ещё кучу всякой новомодной хуйни. А Юнги всего этого не понимает. Ему хватило экспериментов с волосами, который, к слову, решил провести Джин. И теперь Юнги уже несколько месяцев не может смыть с волос ебучую зелёнку. Юнги, между прочим, и так хорошо. Они с Персиком не жалуются, и даже делятся друг с другом своей едой. Да, у Персика бывает несварение. Да, иногда, приходится отстирывать диван и коврики от его блевоты из-за того, что в мясе бывает слишком много соуса или бульон от рамёна чересчур жирный. Юнги устраивает кофейная диета, которая иногда прерывается на виски или минералку, а Персик в восторге от пряной говядины и гавайской пиццы. Им хорошо вместе. Юнги вообще кажется, что он нашёл свой дзен. Полдня лениться и просиживать жопу за компьютером, зарабатывая на жизнь, выполняя различные заказы и иногда тыкая по кнопочкам стало его идеальным существованием. Заказчики, конечно, разные и в основном на голову отбитые, но Юнги помалкивает и сильно не отсвечивает. Главное, чтобы платили. Юнги с техникой на «ты» ещё с детского сада. Пока Джин рассматривал журнальчики модные да фотками своими любовался, Юнги пытался разобрать любую вещь в доме, чтобы посмотреть, что там внутри. Если кратко, то Мин Юнги и Ким Сокджин братья сводные, даже названные. Когда-то, семьи Мин и Ким были соседями, а Джин и Юнги друзьями. Юнги было всего пять, когда мама и папа погибли. Тогда, о жуткой автокатастрофе говорил весь Сеул, а маленького Юнги кидали из приюта в приют. После полугода неизвестности, страха и тяжёлой борьбы, семья Ким наконец-то смогла усыновить Юнги. Так у Сокджина появился младший брат, а Юнги обрёл новую семью. Семья семьёй, но Юнги котяра вольный, свою свободу ценит. Ещё с малых лет привык быть сам по себе, от того и друзей не нажил. Только Джин имеет право нарушать его границы, а теперь ещё и Персик, кому дозволено намного больше, чем многим прямоходящим. — Так! Решено, — Джин с энтузиазмом хлопает ладонью по столу, чем пугает, прижавшегося к ногам Юнги, Персика. — Сегодня, я остаюсь у тебя. Сходим в магазин, я покажу тебе, как выглядят продукты, а вечером приготовлю ужин. Юнги уже готов был разразиться бурной тирадой, и выпустить когти, но от отборного корейского мата, Джина спас звонок в дверь. — Если это Вонхо, то передай говнюку чтобы шёл нахер! Сокджин, сквозь шум воды в ванной, ещё что-то бурчал о том, что все мужики конченные гондоны, и не видать им его прелестный цветочек, пока Юнги тяжёлыми шагами плёлся в сторону прихожей, размышляя, почему всех бывших Джина всегда несёт в его квартиру? Кстати, о бывших. Ориентацию свою парни приняли ещё в школе, влюбившись не в кого-нибудь, а в одного и того же одноклассника. Криков, споров и слёз о первом неудачном свидании, где одному подарили красивый, фиолетовый фингал при попытке поцелуя, а второму сломали нос, пообещав на всю школу рассказать о их с братом голубеньком настроении, было много. Но страдали братья недолго, решив проблему с помощью интернета. Онлайн знакомства стали своеобразным выходом из ситуации, ибо на любовном фронте все средства хороши, да и половое созревание никто не отменял. И если, Джин, благодаря профессии и красивому личику, заводил знакомства, не покидая рабочего офиса, то Юнги продолжал пользоваться услугами вай-фая, исключительно для встреч на пару-тройку ночей. Желательно на чужой территории, и желательно без повторения. Мин Юнги закоренелый холостяк. Ну не создан этот кошак своенравный для отношений. Обдумывая план, как бы по-тихому съебать из Страны или надрессировать Персика до уровня саблезубого тигра, чтобы вход в его подъезд стороной обходили, Юнги открывает дверь и забывает родной корейский, замирая восковой куклой из того самого фильма. — Э-э-э. здрасте. Мин Юнги уже говорил, как он не любит утро? Забудьте. Всего на секунду. Ибо сегодня ретроградный меркурий вошёл в созвездие девы, или луна повернулась той самой загадочной стороной. Потому что на пороге стоит воплощение всех его самых смелых и влажных снов, прелестно выпячивая губки. Миниатюрный парнишка, с аккуратно уложенными волосами цвета алого заката, переминался с ноги на ногу хлопая большими глазёнками. Юнги, с удовольствием, детально бы изучил и точёную талию и пышные бёдра, что успел разглядеть под широким свитером парня. Но наличие в руках большой клетки с попугаем, который пялился на Юнги, как на кусок говна, сбило весь его готовый к подвигам, гей-радар. — Забор покрасьте! — вспоминая, что вообще-то он злой, большой дядя и не любит, когда к нему с утра ломятся всякие ангелоподобные пупсы, с птичками в руках. Юнги с размаху бьёт своей «охуенной» харизмой прямо в лоб. Ну а что? Защита — лучшее нападение. — Тебе чего карапуз? Маму потерял? — Меня зовут Пак Чимин, вы не могли бы… — О нет, нет, нет! — Мин хаотично замахал руками, от чего попугай в клетке Чимина встрепенулся, закрывая глаза маленькими крылышками. — Знаю я вас таких. Сначала, зубы будешь мне три часа заговаривать, а потом втюхаешь свою курицу за несколько миллионов вон и довольный съебёшь в закат. Благотворительностью не занимаюсь. Чао-какао! — Юнги смачно хлопнул дверью, оставляя растерянного парня за толстой полоской железа. — Извините, вы, наверное, неправильно поняли, — Юнги слышит сладкий голосок, а в дверной глазок продолжает изучать мужскую версию куколок «Bratz». — Я ваш сосед. Не могли бы вы мне помочь? — Какого хуя? — дверь с характерным скрипом открывается, а следом показывается прихеревшая морда кота Юнги. — А ну повтори! Юнги сейчас в конкретном ахуе, потому что такой подставы его котейшее величество ну никак не ожидало. Какой ещё сосед? Что это за слово такое? Ему срочно нужна википедическая вкладка со всеми ссылками и пометками. Сосед? Да ну н-е-е… Наверняка это один из мальчиков Джина. Неужели, бедняга так ополоумел от горя из-за расставания, что припёрся в чужую квартиру с мини-зоопарком под мышкой? Сейчас Юнги позовёт братца, и тот быстренько со всем разберётся. —… мой чемодан, — за размышлениями, Юнги не расслышал, что там пробормотал виновник его напряжённых нервов. — Что? — Говорю, не могли бы вы помочь поднять мой чемодан? Ну это уже наглость. Юнги, конечно, парень гостеприимный (читаем, как фыркающий ёж, свернувшийся в клубок), но у него, блять, не написано «свободное койко-место для бывших Ким Сокджина». — Слушай, лисёнок, не знаю, чем тебя зацепил этот маленький принц сеульской моды, — на последних словах, Юнги очертил в воздухе скобки. — Но может быть, вы найдёте себе другой астероид любви? И мой тебе совет, — Мин бросил пренебрежительный взгляд на попугая, и тяжело вздохнул. — В следующий раз бери с собой бутылку шампанского и пару презиков. Джина не заводят перья. — Ох, вы имеете в виду Джуна, — Чимин робко улыбнулся, переступая с ноги на ногу. — Не знал, что вы знакомы. Он подъедет позже. Завал на работе. — Какого, блять, Джуна? — Чимин наблюдает, как чужая ладонь сжимается вокруг дверной ручки, а костяшки вмиг белеют. — Ким Сокджин! Вальяжной походкой, перекинув через плечо полотенце, Сокджин, аки Апполон, сошедший с олимпа, решил, таки, удовлетворить просьбу брата. И чтобы тот пожалел его уши и свои голосовые связки, грациозно направился в сторону прихожей. Мин Юнги раздражённо щурится, оглядывая Джина, который, разумеется, как ни в чём ни, бывало, стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди. — Не смотри на меня так! Кого ты притащил ко мне в дом? — Юнги указывает пальцем на Чимина, который, скромно потупив взгляд, перекидывает из руки в руку клетку с попугаем. — Мне тут только групповушки не хватает. — Можем, конечно, устроить, но я не люблю секс с похмелья. — Джин! — Ну что Джин. Может, лучше познакомишь меня с этим очаровательным созданием? — Сокджин протянул руку в знак приветствия. — Тебе кто-нибудь говорил, что с твоим личиком прямая дорога в модельный бизнес? Могу замолвить за тебя словечко. — Да, будь добр, замолви словечко и скажи своему ненаглядному, чтобы катился нахер отсюда, или вместе летите на этом недоразумении с крыльями, — Юнги громко фыркнул, указывая на клетку с попугаем. — Извини-и-н-и-те, я, наверное, пойду, — Чимин развернулся в сторону лифта, но вспомнив, что тот не работает, пошагал к лестнице. — Эй, солнышко, — Джин сделал несколько размашистых шагов, и ухватил Чимина за плечо. — Прости этого ворчливого крокодила, — он покосился в сторону Юнги, что картинно закатил глаза. — Расскажи, как тебя занесло в эту обитель одиночества и самодрочества? — Блять, Джин! — Юнги ещё припомнит братцу его шуточки в стиле студенческого КВНа. — Ну, — Чимин заправляет за ухо прядь ярко-рыжих волос, смущённо улыбаясь. — Мы с другом снимали квартиру, но он уехал в Пусан, а одному мне не по карману. И вот, я нашёл объявление о свободной квартире в этом доме за очень низкую плату. Я позвонил, чтобы обговорить детали, а уже через пару дней мне назначила встречу милая женщина. Я отдал ей полную сумму за квартиру, а она мне ключи. — Минутку, — Юнги резко вскидывает голову. — Кто-то продал квартиру в моём доме? Я не верю, не верю, не верю! Ущипните меня! Юнги открывает рот, потом закрывает. Он уже готов разразиться гневной речью о том, что ненавидит сюрпризы, соседей, попугаев и вообще людей в радиусе километра, но вместо этого просто оседает на пол. Персик, недовольный скоплением людей, скрывается в районе спальни, а Юнги с тоской смотрит на Чимина, который, кажется, вот-вот провалится сквозь землю. — Очень смешно, Юнги-я, — Джин смачно тянет брата за ухо, помогая тому встать. — У тебя появился прекрасный сосед, — он ещё раз протянул руку, приветствуя утреннего гостя. — Сокджин, очень приятно. Брат этого невоспитанного крокодила. — Пак Чимин, — парнишка мягко пожимает чужую ладонь в знак приветствия. — Значит, ты теперь здесь живёшь? — Мин хмурится. — Какого хрена? — Н-у-у-, тётушка Суён предложила низкую цену и была согласна на въезд с животными, — Чимин робко покосился на клетку с попугаем. — У меня не так много денег, чтобы позволить себе что-то дорогое, а ещё тётушка Суён сказала, что у меня будет прекрасный сосед по лестничной клетке. — Так вот кто меня подставил, — зло прошипел Юнги. — Так и знал, что тётка Суён приложила свою руку к этому зоопарку, — он вымученно прикрыл глаза, и на выдохе произнёс. — Я Мин Юнги. Надеюсь, твоя птица не заразная. — Его зовут Юша, и он не заразный. Он говорящий. Как по команде попугай расправляет крылья и звонко выдаёт: — Мин Юнги — ворчливый крокодил! Юнги хлопает глазами, Джин давится смехом, а Чимин виновато пожимает плечами. — Он быстро учится, — Чимин нервно закусывает губу, опуская взгляд. Да, Мин Юнги, определённо, не любит утро.

***

Юнги всегда думал, что его жизнь и без того напоминает плохо организованный цирк, но после появления Пак Чимина и его пернатого гоблина всё окончательно скатилось в хаос. Спокойной жизни в одночасье пришёл конец, а если быть точнее, пернатый говорящий конец. Каждый день стал испытанием, и уже спустя неделю, Юнги чувствовал себя героем популярного телешоу о выживании. Очередное утро заставляет Юнги проснуться не от громкого «Show must go on», которая вот уже несколько дней держится в его личном топе утренних подъёмов, а от настырного и громкого стука в дверь. Юнги открыл сначала один глаз, потом второй. Потом закрыл. Оба. Потому что реальность выглядела, как чертовски плохая идея. Всё чего ему хотелось, это снова проснуться в тихой, одинокой, всеми забытой квартире, без соседей и их пернатых друзей. Особенно без соседей. Наглых, сексуальных соседей, которые появляются в его жизни без стука, без предупреждения, и без малейшего намерения исчезнуть. — Юнги, проснись! Если очень сильно постараться и включить воображение, то можно представить, что это Сокджин. Включил свой братско-заёбывательный фильтр, и грузит Юнги очередной программой максимум. Но Мин, в прошлом гениальный музыкант и обладатель абсолютного слуха, слышит другие интонации, резкие, шипящие, с надрывом. — Чимин-и хор-р-р-о-о-ший! А вот к такому Юнги готов не был. Могучей силой воли (читаем, как неизбежность выбора) Юнги снова открывает глаза и встречается с наглой пернатой физиономией, и знатно так охуевает. Юша, с видом «А на хую я вас вертел» жадно топчется острыми коготками по миновой груди, и открыв клюв густо вбирает в себя воздух для очередного «доброго утра». — Только попробуй, — шикнул Юнги, буравя взглядом Юшу. — Зажарю в духовке. Какого хрена ты вообще здесь? Лети к своему рыжему хозяину. — Чимин-и хор-р-р-о-о-ший, — Юша прижимается маленькой головкой к щеке Юнги, и повторяет одну и ту же фразу. — Хор-р-р-о-о-ший. Вдруг, Юнги чувствует резкий удар в районе живота, жуткую пульсирующую боль, словно от пореза, и слышит дикий, оглушительный «мяу». А Персик, с уверенным кошачьим фейсом а-ля «Папочка в здании», одной лапой хватает Юшу за хвост, а другой цепляется за штору над головой Юнги. Юша взмывает в воздух, облетает по кругу спальню и приземляется на край качающейся люстры. — Юнги зелёный крокодил! От очередного громкого подъёба от Юши, Юнги дёрнулся так резко, что подушка слетела на пол, и в воздух поднялся огромный поток разноцветных перьев. Юнги приподнялся и оглядел спальню. Если бы, он не знал, что живёт в центре Сеула, то решил бы, что в его квартиру временно заселился ураган. Пёстрая вата, в количестве нескольких килограммов, была разбросана по всей комнате. Коричневая лужа от вчерашнего кофе на полу. Разбитая ваза. А самое главное, разбитое сердце одного усталого, потерявшего покой и сон кота Юнги. — Чимин-и хор-р-р-о-о-ший, — Юша всё ещё сидел на краю люстры, и с видом «Уважаю только мать родную» и теребил клювом своё перо, издавая что-то похожее на попугайские фырканья. Юнги ещё раз оглядел комнату, и увидел распахнутую балконную дверь. Ну, конечно. Жаркие сеульские ночи, совмещённый балкон, а у попугаев есть крылья, и они умеют летать. Бинго, Мин Юнги! Таким догадливым ты не был даже в школе. Внезапно, с громким шлепком, и ещё более громким «мяу», Персик спрыгнул на пол, потянул за собой остатки штор и поспешил ретироваться в район кухни, оставив Юнги один на один с бюджетной декорацией апокалипсиса. — Юнги, ты дома? Открой дверь! Оставив любые попытки притвориться глухим, одноглазым инвалидом, Мин Юнги потопал босыми ногами по пёстрому ковру из перьев, несколько раз оглядываясь в сторону Юши. И ехидно улыбаясь, со всей силы жмакал ногами перья. Да Юнги, мстя первоклашки твой конёк. Он собрал в охапку мятую футболку и кинул её на плечо. Такими же уверенными шагами направился к входной двери, протирая глаза от недосыпа и обиды. — Какая-то ебучая пернатая карма, — слышалось, сквозь вздохи отчаяния. Юнги чувствует себя участником испанской корриды, и боится, что в этой схватке ему достанется роль не тореадора, а быка. Причём бездарного, которого в итоге изведут на бифштексы. — Юнги! Юша куда-то пропал, — громче и настойчивее слышалось за дверью. — Помоги его найти. Открой, Юнги! — Боже, и кто это пытается сломать мою дверь в такую рань? — сонный, с зелёным гнездом на голове вместо волос, Юнги пытается язвить. Чимин бы посмеялся, но у него проблема. — Бог ты мой, Чимин. Мой любимый сосед Чимин! Ты ломишься ко мне в такую рань, потому что приготовил мне завтрак, или помочь тебе донести чемодан до машины? Ты съезжаешь? Я обязательно приду к тебе на новоселье. Подскажешь адрес? Это на марсе? В параллельной вселенной? — Нет, Юнги… — Тогда какого хуя? — Ну Юнги! — За последнюю неделю, ты сказал это один миллион сто восемьдесят тысяч пятьсот шестьдесят три раза. — Ты считал? — Ага. Овечек перед сном, — буркнул Юнги, неспешно зевая. — Забирай своего общипанного говоруна и летите в закат. — Спасибо, — послышалось извиняющимся шёпотом. — Прости, он научился открывать клетку, а я не подумал, что может случиться такое. Юнги внимательно наблюдал за, крадущимся по стенке, Чимином, и совсем не пытался скрыть довольную ухмылку. Смущающийся, осторожный, с ярко-рыжим одуванчиком на голове вместо волос. В жёлтых, пушистых тапочках с утятами, и нелепой космической пижаме. Слишком милый. Слишком красивый. Слишком добрый. И слишком не его. А это бесит. Может, если бы не ебучий пернатый диктор, в купе с вечно недовольной попугайской физиономией, Юнги бы давно уже включил весь свой нагло-котейский шарм, и выпустил пару коготков. Не нападая, нет, просто проверяя, насколько далеко можно зайти. — Ой! Юша, перестань! Перестань! Юнги жопой чувствует продолжение пиздеца, а нос улавливает запах горелого. В прямом смысле. Что-то горит. И это совсем не то жужжащее чувство нарастающей тревоги, которое припекает миновы булки последнюю неделю. — Это, блядь, реально дым?! — Юнги мигом стряхивает остатки сна и, вылетает из коридора. Чимин стоит на пороге кухни, растерянный, с приоткрытым ртом и Юшей, вальяжно сидящим на его плече с видом главного начальника ЖЭКА. Тостер надменно дымил, как будто имел полное право быть уничтожен. Под ним покачивался провод, который явно пережил насильственную встречу с клювом. На столе валялась крышка от масла. Пол — в крошках и следах птичьих лап. В воздухе пахло гарью. — Юша, ты чё, сука, сделал? — Юнги даже не посмотрел на Чимина, хотя тот издал что-то вроде осторожного: «Юнги» — Юнги, поднимай свой тощий зад! Завтрак сам себя не приготовит! Тишина. Та самая, гробовая, в которой слышно, как трещит последний нерв. Юнги медленно, очень медленно, поворачивает голову к Чимину. Тот, кажется, готов испариться с лица земли. Или хотя бы превратиться в утят на своих тапочках. — Он, э-э-э, — повторяет только то, что слышит, — пролепетал Чимин, пытаясь аккуратно снять Юшу с плеча. — М-д-а. Нужно ограничить визиты Сокджина, — процедил Юнги. — Ну, или подкачать задницу. — Прости, — снова шепчет Чимин. — Я всё уберу. Я куплю тебе новый тостер. И новый удлинитель. И… может, кухню? — Прекрати дышать извинениями. Лучше дыши чем-нибудь, что не пахнет сожжённой изоляцией, — Юнги машет рукой, распахивает окно, в попытке выгнать дым — и заодно себя самого, желательно, на Марс. Без соседей и птиц. Чимин — красный как рак, взгляд в пол, руки сцеплены, как у школьника перед выговором. Пижама светится неоном в кухонном дыму, тапочки уныло квакнули. Юнги вздыхает. Слишком громко. Слишком театрально. Слишком не так, как стоило бы на самом деле — потому что на самом деле ему хочется рассмеяться. Или схватить Чимина за запястье и поинтересоваться, как у него получается быть таким… идиотски, непростительно трогательным даже в дымящейся катастрофе. — Юнги крокодил-л-а! Чимин-и к-р-р-а-савчик! — Блять! У твоей курицы явно пассивно-агрессивные наклонности, — хмыкнул Юнги, расхаживая по кухне и подсчитывая на что потратить накопленную заначку. Ремонт новой кухни или собственной нервной системы. — Прости, — выдохнул Чимин как-то по-особенному тихо и растерянно. А Юнги, к своему ужасу, заметил, что Чимин дрожит. Совсем немного — пальцы, плечи. То ли от смущения, то ли от холода, то ли просто от того, что его утро началось с миссии по спасению попугая и теперь он стоит, как идиот, в чужой квартире. И снова нелепо красивый. Юнги вздохнул. На минуту вышел из кухни, а после вернулся с безразмерным, по мнению Чимина, серым кардиганом в руках. — Накинь. Не хочу, чтобы ты сдох у меня от переохлаждения, а потом твой пернатый проходил свидетелем в суде. — Спасибо. Я сейчас же забираю Юшу и ухожу. Прости ещё раз. — Не спеши, — сказал Юнги, уже отворачиваясь. — Мне ещё надо выслушать пару оскорблений от твоего домашнего экзорциста. Да и порядок сам себя не наведёт. — Конечно, конечно, — с уже не скрываемой радостью лепетал Чимин. — Я всё-всё уберу. Сам. Правда. Ты иди, поспи ещё. Я запру Юшу в клетке, обещаю. Спасибо, Юнги, спасибо. — Дискр-р-р-и-минция! — послышалось гордое попугайское шипение. Чимин на радостях забывает все формы приличия и воспитания, и с размаху вжимается в спину Юнги. Обхватывает того за талию и стискивает так, что слышится печальный хруст. Юнги в секунду ловит микроинсульт, чувствуя чужое дыхание между лопаток. Опасно. Чертовски опасно, потому что. Потому что, потому… Рука сама по себе дёрнулась — остановить Чимина, поймать за край пижамы, просто… прикоснуться. Но Юнги сжал пальцы в кулак. Нет. Не сейчас. Не с ним. Юнги не оборачивался. Потому что если бы обернулся — мог бы сказать то, что держал в себе с самого первого «здрасте» в коридоре. С того самого взгляда, и первой улыбки. А он пока не готов.

***

Полгода. Полгода соседства пролетели, как один день, и это не было легко для Юнги. В принципе, это вообще не было легко. Юнги был тем типом, который предпочитает мрак своей квартиры, закутаться в одиночество и послушать тихий шум пустоты, а не выслушивать чужие разговоры и угощать кого-то своим временем. И вот Чимин, со своим не затыкающимся диктором в перьях, вошел в его жизнь. Первое столкновение, конечно, было незабываемым. Чимин, как новый сосед по лестничной площадке, и его пернатый гоблин, с ебучим словарным запасом, будто только после отсидки. Юнги помнил, как он впервые заметил эту непрошеную визитку в своём мире. Но проблема была не в попугае. Проблема была в Чимине. Юнги, привыкший к одиночеству и своим собственным теням, не мог отрицать, что Чимин ему понравился. В каждом его неуверенном шаге, в каждой неловкой позе — был отблеск того, что когда-то могло согреть сердце. Но слишком милый, слишком добрый Чимин заставлял Юнги чувствовать себя уязвимо. Как будто, чем яснее он пытался выставить свою холодную оболочку, тем ярче мерцали непрошенные, искренние чувства. Юнги уже давно научился укутываться в сарказм и самодовольную насмешку, чтобы скрыть ту теплую боль одиночества. Он осознавал, на самом деле Чимин его привлекал. Но чтобы признаться себе в этом, надо было переступить через собственную привычку к одиночеству и надменно-язвительному отношению ко всему, что могло бы разбить его стену неприкасаемости. Именно поэтому он продолжал наблюдать. Колкие замечания и саркастические насмешки казались ему удобной защитой. Но вот пара месяцев прошла, и что-то начало меняться. Юнги, который привык сидеть в своей тёмной норе, неожиданно для себя начал ожидать эти забавные встречи с Чимином на лестнице. Его смех, его заразительный позитив, его постоянная готовность быть рядом. Даже его пернатая заноза в заднице, уже не так сильно раздражала хрупкую, нежную душу Юнги. Это было слишком много для него. Чимин был, как кошка, которая решает залезть в каждый угол твоей жизни. Его желание общаться и быть дружелюбным словно нарушало пространство Юнги. Но он, как будто, не был против. Наоборот. Юнги стал ощущать странное тепло и уют, которые постепенно начали проникать в его сердце. А потом был Персик. Этот кот совершенно отдельная история. Самодовольный, всегда уверенный в своей правоте и ненавидящий посторонних, Персик долгое время стоял в стороне. Однако, стоило Чимину просто сесть рядом и начать поглаживать его, как кот не выдержал и, на удивление, принял участие в этом странном и новом общении. Сначала осторожно, потом всё увереннее. Одним словом, предатель. Юнги не был готов признаться в этом, но, если бы не эти полгода, он бы, наверное, никогда не осознал, что что-то поменялось. Чимин, с его беззаботностью и добротой, с Юшей, который теперь оказался в их жизни не просто как нарушитель спокойствия, а как тот, кто приносил свою долю хаоса и комизма, стал неотъемлемой частью его мира. Мир, в котором Чимин теперь был не просто соседом. А кем-то большим. И хотя Юнги ещё не готов был признаться в этом вслух, он ощущал, что его одиночество больше не было таким безразмерным и холодным. И вот, спустя полгода, он понял — это не просто соседство. Это начало чего-то нового.

***

На удивление, день выдался спокойным. Без огня, дыма и истерик. Хотя, нет — одна маленькая драма всё же произошла. Юша пытался уговорить Персика спрыгнуть с подоконника и «полететь навстречу свободе», на что кот флегматично прищурился и зевнул — с тем самым лицом, каким смотрят на идиота, когда нет сил даже выцарапать глаза. После чего свернулся клубком на подушке, уютно прижавшись к Юше. И всё. Они теперь лучшие друзья. Дуэт, который обязательно устроит очередной хаос, как только ты отвернёшься. — У меня такое ощущение, будто мы приютили двух особо опасных заключённых, которые нашли друг в друге родственные души, — проворчал Юнги, наблюдая, как попугай вычищает Персику ухо, а тот довольно мурчит. — Это заговор. Мой зад чувствует подставу. — Если они начнут планировать план по захвату вселенной, обещаю — я тебя предупрежу, — хихикнул Чимин и шлёпнулся рядом на диван. Он только что вышел из кухни с двумя чашками кофе. — Держи. Крепкий, чёрный, и без сахара. Как твоя жизнь, до моего появления. Юнги взял кружку с недовольным видом, который предательски смягчился, едва он сделал первый глоток. Тепло, и даже вкусно. Раньше Юнги не различал кофейный вкус, и пил его чисто для проформы, ну и чтобы Сокджина позлить, а сейчас… Оказывается, кофе имеет вкус, и запах, и цвет необычный. И это немного неожиданно. Юнги посмотрел на Чимина, будто впервые замечая, насколько тот стал частью его пространства. Почти полгода соседства, куча странных ситуаций, десятки проб и ошибок, ссор и примирений — и вот они сидят, как будто всегда были так. — Знаешь, — Юнги замер, глядя в кружку. — Я вообще не любил шум. Людей. Тем более — соседей. — Приятно знать, что я выбил джекпот по раздражающим соседям, — усмехнулся Чимин, слегка толкнув его плечом. — Ага. Но… ты, вроде как, терпимый. Даже… полезный. Иногда, — Юнги не посмотрел на него, но уголки его губ предательски дёрнулись вверх. — Вау, это прозвучало почти как признание, — фальшиво-ошеломлённо выдохнул Чимин. — Срочно, где мой дневник? Нужно записать! — Запишешь на моем надгробии, если не заткнёшься, — фыркнул Юнги, но в голосе не было злости. Скорее — что-то мягкое, домашнее, почти ласковое. — Держу пари, твой пернатый диктофон уже всё записал. — Ну, Юнг-и-и-и! Персик и Юша уже вовсю спали, свернувшись комком на кресле. Один белый комок шерсти и второй — пернатый, потрёпанный, но теперь невероятно довольный жизнью. Чимин и Юнги переглянулись и рассмеялись. Тихо. Беззлобно. — А может, ну его, это захват вселенной? — вдруг сказал Чимин, опираясь плечом о Юнги. — Может, тут и есть всё, что нужно. Юнги не ответил. Только осторожно подвинулся ближе и положил голову Чимину на макушку. Не обнимая. Просто так. Просто — потому что можно. Уже можно. Они не заметили, когда часы перескочили за полдень. Всё происходило медленно, мягко, будто кто-то взял их день и обернул в одеяло. Тёплые и уютные объятия никто не хотел разрывать, потому что впервые, было хорошо. По-человечески. По-домашнему. — Нам стоит покормить их, — сказал Чимин, когда солнце уже ползло по стене. — Их или себя? — Всех. Я, конечно, принц терпения, но Юша вот-вот начнёт кричать, что мы изверги. — Он уже это сделал. Дважды. На японском. На кухне они столкнулись лбами. Юнги ворчал, что Чимин не умеет жарить яичницу без жертв, а Чимин дразнил его тем, как он держит нож, будто хочет устроить ритуал. — Юнги, ты уронил яйцо, ты облажался, капитан! — Юша комментировал происходящее с точностью спортивного комментатора. Персик сидел в дверном проёме и смотрел так, будто думал, что эти двое — его новая телевизионная программа. Потом они ели прямо на подоконнике — босиком, потому что так удобнее. Чимин сидел ближе, Юнги не возражал. Даже наоборот. Было приятно чувствовать, как его плечо касается другого. Тихо. Надёжно. — А ты знаешь, — сказал Чимин, глядя на улицу, — если бы полгода назад мне сказали, что я буду вот так сидеть с тобой, с котом, и говорящим попугаем, — я бы… ну, я бы, наверное, всё равно согласился. — Не испугал бы? — А ты думал, я из пугливых? Юнги посмотрел на него. Медленно. И так, как смотрят не на соседа. И даже не на просто друга. А на человека, который остался. Выдержал. Принёс свет туда, где давно был только звук босых ног, кошачьих лап и бесконечные хлопки дверей. — Нет, — прошептал Юнги. — Не думал. Вечером они устроились смотреть фильмы. Сначала какой-то артхаус — Юнги хотел «что-то с болью», Чимин поддакивал, но под конец сдался. — Я не собираюсь весь вечер рыдать под саундтрек из скрипки! Давай комедию. — Комедии мне и в жизни хватает, — бурчал Юнги, соглашаясь в очередной раз с запросом Чимина. — Бесконечный стендап на пернатых минималках. Включили что-то про говорящих собак, и Юнги оказался тем, кто смеялся громче всех. А потом — пауза. И снова тишина. Уже не заполненная словами. Просто они. Бок о бок. Юнги смотрел, как тусклый свет от экрана подсвечивает Чимину щёки. Как глаза у него блестят. И как губы вдруг стали ближе. Он поднял руку. Аккуратно. Медленно. Коснулся щеки пальцами. Чимин не шелохнулся. Только смотрел. Тепло их дыханий переплелось. — О, Господи, поцелуй его уже! — раздалось громкое попугайское недовольство. Юша, гордо восседающий на спине Персика, смачно фыркал, и прикрывал глаза, изображая испанский стыд. Пушисто-пернатая парочка смотрела на своих хозяев, как Пиночет на коммунистов. И если бы Персик умел говорить, давно бы отпиздыкал этих прямоходящих кошачьим сленгом, за нерешительность и тупость. Ибо заебали уже прикрываться соседскими отношениями. Даже в бразильских сериалах и то чашку кофе варят быстрее, чем полгода. — Прости, он всё испортил, — Юнги ткнулся лбом в плечо Чимина. — Он всё ускорил. И в этот вечер они впервые заснули не по разные стороны двери, а рядом. С Персиком, устроившимся между ними как главный купидон. И Юшей, который всю ночь охранял их сон.

***

В комнате было полутемно. Чимин стоял у окна, и огни вечернего города выхватывали из полумрака очертания хрупкого тела. Он выглядел так, будто колебался… но остался. Юнги подошёл к нему тихо, не крался — просто был собой. Его мятные волосы слегка растрёпаны, на губах — полуулыбка, в которой пряталось волнение, хоть и тщательно завёрнутое в маску привычного ворчания. — Ты мог бы и не смотреть на город, — сказал он хрипловато. — Он на тебя не смотрит в ответ. Чимин обернулся. Медленно. Его глаза были полны огня и смущения одновременно. Он не ответил — только подошёл ближе. Юнги коснулся его лица. Сначала робко — пальцами по щеке, потом сильнее — ладонью по затылку. Он притянул Чимина ближе, вдыхая его дыхание. И когда их губы встретились, всё остальное исчезло. Поцелуй был долгим. Медленным. Наполненным чем-то, что они оба копили месяцами. Сначала мягкий, почти осторожный, потом — срывающийся, требовательный, как жажда, которую больше невозможно сдерживать. Чимин открылся ему сразу — губами, дыханием, телом, будто это было самое естественное, что он когда-либо делал. Юнги чувствовал, как дрожат пальцы Чимина у него на спине. Как тот выдыхает сквозь поцелуй его имя. Как прижимается крепче, будто боится, что всё это исчезнет. — Ты уверен? — прошептал Юнги у его губ, не отпуская взгляда. — А ты? Юнги ответил прикосновением — тёплой ладонью на тонкой линии шеи, медленным движением губ по коже, за ухом. Он целовал Чимина так, будто рисовал на нём признание. Не громкое. Но настоящее. Они медленно отступили к кровати — без спешки, без неловкости. Момент единения тел и душ. Важный, желанный. Чимин выгибался в прикосновениях, пуская руки в мятные пряди, ловя взгляд, полный желания и заботы. Его губы были припухшими от поцелуев, глаза — чуть влажными. Он чувствовал слишком много и не знал, куда это всё деть. — Ты красивый, — выдохнул Юнги. — Чертовски красивый. Касания стали медленными, почти обрядовыми. Всё было в деталях. В том, как Юнги проводил пальцами по обнажённой коже, как задерживал дыхание, когда Чимин тихо стонал в ответ. Это была их близость — не взрыв, а погружение. Глубокое, не спешащее, по-настоящему взаимное. Они отдавались друг другу не телом — душой. Без масок. Без защит. И в этой уязвимости было что-то священное. Пальцы Юнги замирали на каждом изгибе Чимина, будто изучали язык кожи, который он давно хотел выучить наизусть. Его ладонь скользнула вниз по ребрам — медленно, тепло — и снова вернулась, будто он не хотел пропустить ни одной точки, где сердце билось особенно громко. Чимин тихо шептал его имя, иногда — неслышно, одними губами. Он прижимался крепче, будто хотел спрятаться в нём, раствориться, стать тенью его дыхания. Его тело отзывалось на каждое прикосновение, будто он создан для этого — только в руках Юнги плавиться от нежности и любви. Юнги вжимался лбом в его шею, задерживал дыхание в те моменты, когда внутри всё переворачивалось от нежности, срывавшейся в жар. И когда он снова поднимал взгляд, его глаза были совсем другими открытыми, беззащитными, полными любви и нежности. — Ты… — Юнги чуть хрипло выдохнул, будто надеялся, что Чимин сам всё поймёт. Чимин понял. Улыбнулся. Улыбнулся так, будто в нём сейчас родилось солнце. И губами коснулся его подбородка, уголка губ, щеки — короткие, дрожащие, неуверенные поцелуи, будто он хотел сохранить каждый миг. — Я твой, — прошептал Чимин. Юнги закрыл глаза, на мгновение прижав Чимина к себе так, будто это могло остановить время. А когда их губы снова встретились — это было уже не про желание. Это было про обещание. Тела вжимались друг в друга, неторопливо, без спешки, как будто они больше никуда не торопятся. Они знали каждое движение — не разумом, а чем-то глубже. Всё происходило медленно, но каждый вздох, каждый каскад поцелуев, каждый стон был наполнен напряжением. Дрожь проходила волнами, словно разряды мощного тока. Когда дыхание стихло, и только сердца продолжали грохотать в груди — они лежали рядом. Открыто, обнажённые не только телом, но и душой. Не боясь пораниться, и быть разбитыми. В комнате стояла тишина. Она дышала их кожей, запахом, их неровными, ещё не остывшими прикосновениями. Чимин перевёл дыхание, медленно — так, будто не хотел вспугнуть ту невидимую нить, что держала их рядом. Его ресницы чуть дрожали, щеки ещё горели от тепла, но в глазах было столько спокойствия, что Юнги не мог оторваться. — Посмотри на меня, — тихим шёпотом Юнги осмелился нарушить хрупкую тишину между ними. И Чимин, не задумываясь, посмотрел. Прямо, открыто, как умеют только те, кто доверяет без остатка. Юнги скользнул рукой по его щеке, подбородку, затем опустился ниже — лаская нежную шею, ключицы, будто хотел выучить его на ощупь. Не спеша. Без намерения снова разрушать покой. Наоборот — создать его глубже. Ощутимее. Он наклонился, поцеловал сначала в лоб, потом в висок. Пальцы Чимина сжались на его руке, но не из страха — из тихого, но всепоглощающего желания остаться в этих касаниях ещё чуть дольше. Юнги накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы сильнее, и прижался губами к его щеке, затем медленно — в уголок губ. Этот поцелуй был другим. Не настойчивым, не про страсть — он был про признание. Без слов. Чимин развернулся к нему ближе, прижался грудью, скользнул ногой по его бедру, как будто искал больше тепла. Его рыжие волосы растрепались, выбились прядями, и Юнги бережно убрал их за ухо. — Я не знал, что можно вот так, — тихо сказал Чимин, будто боялся испортить утро, которое ещё не наступило. — Я тоже, — признался Юнги. Он провёл носом по его щеке, вдохнув пряный запах. — Но с тобой хочется знать. Они снова оказались ближе. Юнги положил ладонь на бедро Чимина, медленно поглаживая. Больше успокаивая, чем разжигая. Чимин прижался к нему сильнее. Грудью, лбом, всем телом, но не ради страсти. Ради тепла. Ради ощущения, что можно двигаться вместе, дышать в одном ритме. И в этих объятиях не было ничего громкого — только правда.

***

Утро вползло в квартиру несмело — как будто знало, что нельзя громко. Лучи солнца лениво скользнули по полу, поднялись на кровать, зацепили край одеяла, затем — плечо, щеку, ресницы. Чимин пошевелился первым, не открывая глаз. Он лежал на животе, волосы растрепаны, одна рука была перекинута через Юнги, а лицо уткнулось в его ключицу. Тело ещё помнило ночь: каждое прикосновение, каждый выдох, каждый стон, который звучал только для них. Юнги не спал. Он просто смотрел — на то, как на Чимине дрожат тени от штор, как его губы приоткрыты, как россыпь мурашек блуждает по его обнажённому телу от лёгкого холодка. Он прижал ладонь к его спине, мягко провёл вниз, будто гладил любимую мелодию. И тут на кровать беззвучно запрыгнул Персик — белоснежный кот, с пушистым хвостом и тяжёлым взглядом, будто лично обиженный тем, что его выгнали из комнаты. Он чинно прошёл по ногам Юнги, небрежно задел Чимина хвостом и устроился у них между подушками, вальяжно, как король, вернувший трон. — Персик, ты злишься? — прохрипел Чимин сквозь сон, улыбаясь в подушку. Кот посмотрел на него с бездонным осуждением, но не ушёл. Из кухни донёсся скрип — что-то дёрнулось в клетке. — Чимин. Чимин. Спишь, да? Чимини-и-и-и! Юнги вр-е-е-едный! — Напомни, почему этот наглый комок перьев ещё жив? — Потому что Юша говорит правду? — Юнги обнял Чимина сильнее, утопая лицом в его рыжие, тёплые волосы. — Ты здесь, — прошептал Юнги. — А это важнее. — Всегда, — ответил Чимин уже тише, растягиваясь в блаженной улыбке. Персик зевнул, Юша зашуршал в клетке, а утро продолжало разворачиваться медленно, как новая глава. Без спешки. В их ритме. С запахом чьей-то кожи, звуками любимого голоса, и мягких касаний. На кухне пахло поджаренным хлебом и кофе. Юнги стоял у плиты в чёрной майке и домашних шортах, небрежно придерживая одной рукой кастрюлю, а другой — чашку с кофе. Волосы растрепаны, мятные пряди торчали в разные стороны. У ног, будто по закону Вселенной, сидел Персик, сложив лапы, как старец, и пристально следил за каждой крошкой. В этот момент, как по команде, с характерным хлопком крыльев из коридора вылетел Юша, приземлившись прямо на плечо Чимина. — Доброе утро, Юнги! — выкрикнул попугай и тут же добавил. — Чимин-и милый! — Что-то новенькое, — хмыкнул Юнги, не заметно подмигивая Персику. — Кто тебя этому научил? — с невинной улыбкой спросил Чимин, отпивая из чашки, и прижимая щёку к перьям Юши. Попугай довольно щебетал, покачиваясь, пока Чимин кормил его крошками от тоста. Юнги поставил две тарелки на стол и сел напротив. Они ели молча, время от времени переглядываясь. И в этих взглядах было всё: воспоминания о ночи, тепло утренних касаний, немножко стеснения, но гораздо больше — уюта. — Знаешь, — сказал Юнги после паузы, ковыряя вилкой яичницу, — Мне кажется, у нас уже семья. Только дети у нас непутёвые. — Семья начинается с того, что утром тебя не хочется отпускать, — прошептал Чимин, пряча улыбку за чашкой с кофе. — Даже на кухню. Юнги посмотрел на него, задержался взглядом — тёплым, нежным, в котором было всё, что он не умел сказать вслух. — Тогда после кофе — обратно в кровать. Юша издал в воздух радостный «у-у-у», Персик лизнул лапу с видом вселенской мудрости, а утро плавно растворялось в новой близости, где всё было правильно: прикосновения, слова, тишина, и этот самый обычный, но такой родной быт, в котором их стало четверо. И каждый, наконец-то, осознал, что всё правильно. Всё так, как должно быть. Они обрели дом. Обрели семью.