f e e l

— Ты ведь не хочешь этого. — Даже если так, я всё равно могу получить от этого удовольствие. Кабру, услышав это, кивает и сильнее переплетает свои пальцы с маленькими пальцами Мисурна. Всё началось, как обычно, с массажа ног. Да, Мисурн более не капитан канареек, а Кабру теперь придворный, а не приключенец. Да, они больше не в Подземелье. В их покоях удобные кровати с навесными балдахинами. В их распоряжении дворцовые слуги. И всё-таки Кабру всякий раз находит время на заботу о Мисурне, не оставляя её никому другому. К счастью, теперь она даётся гораздо легче — с исчезновением демона у Мисурна медленно, но верно появляются силы жить. Он уже не забывает мыться и есть и даже сам иногда что-то себе готовит. Но с массажем ног всё сложнее. А может, это просто территория Кабру, на которую Мисурн не смеет посягать. В конце концов, это уже давно гораздо больше, чем просто хитрость для призыва сна. Это их ритуал, тактильный и очень личный, который неизбежно должен был привести к чему-то большему, чего оба желали. То есть как... Кабру желал. А Мисурн был не против. Кабру всегда начинает с пальцев ног: разминает их, раздвигает, нагоняя к ним кровь, а потом уж переходит к ступне. Размяв хорошенько и её, приступает к жёстким, мозолистым пяткам — и вот здесь уже не боится приложить побольше сил. Иногда он идёт выше. К выпуклым косточкам, а за ними — к лодыжке. Сегодня, сам того не осознавая, добирается до голого бедра Мисурна и массирует его, пока не забирается пальцами под складки короткой эльфийской туники. Из собственных мыслей его выводит красноречивый бугорок, приподнявший ткань туники эльфа ровно там, где обычно застёгивают штаны. — Тело человека, — бесстрастно комментирует Мисурн, — способно реагировать на воздействие независимо от воли обладателя. Но вот твоя воля в этом есть, так? В голове Кабру пробегает готовый алгоритм действий: отпустить, рассмеяться, неловко покраснеть, сделать вид, что у него такого и в мыслях не было. Кабру не делает ничего из этого. Ну, почти. Краснеет разве что. Но синих глаз от взгляда Мисурна не отводит, а белое бедро сжимает лишь увереннее — и поглаживает, ощущая на чужой коже мурашки. Да, он всегда хотел этого. Хочет и сейчас, и для проницательного капитана это не секрет. Никогда не было секретом. Может быть, поэтому они в своё время так легко и без стеснений поцеловались. Целовал Мисурн. И целовал так, будто бы всё про Кабру знал. Каждое его желание, каждую его мысль. Есть ли нужда противиться, когда тебя уже вот так раскрыли? — Не могу этого отрицать, — Кабру целует Мисурна в бедро, едва-едва ощущая губами полупрозрачные волоски на его коже. Мисурн приподнимается на локтях и бесцеремонно запускает руку в его чёрные кудри. — Тогда иди ко мне, — говорит он. Кабру слушается: подаётся вперёд, валит Мисурна на спину в хлопковые простыни, а сам ложится рядом на правый бок. Рука его пробирается под край чужой туники, но минует возбуждённый член, вместо того скользит вверх по подтянутому, испещрённому шрамами животу, с удовольствием оглаживая каждую мышцу. Ладонь Кабру замирает на груди капитана, прямо там, где бывает так пусто после потери чего-то важного. Прямо там, где так горит сейчас у него самого. Как горит свеча в сумерках на прикроватной тумбочке. Солнце только заходит, и её свет теряется в его последних лучах. Кабру просовывает вторую руку под спину Мисурна, ведёт ладонью до поясницы, и тот охотно отзывается, выгибаясь в ответ на ласку. Не сдерживает выдох через приоткрытые губы. Как хорошо знать реакции его тела наизусть. Как хорошо трепетать от этого знания каждый раз. Сумерки за окнами сгущаются, беспокоя опущенный над кроватью балдахин сквозняком. Тонкими пальцами капитан находит руку Кабру и отнимает от своей груди. — Жарко там стало, — полушепчет он. А потом рывком тянет к себе, будто теряя терпение. Кабру больше не заставляет его ждать. Целует грудь от края задранной туники, спускается дальше, к лобку, бормочет между поцелуями то-самое-заклинание, над котором когда-то смеялся вместе с канарейками, а сам потом просил его научить. Уже тогда понимал, что смазка рано или поздно ему очень пригодится. — Я не сделаю больно, капитан. — Никогда не делал. Продолжай. Его пальцы входят в Мисурна влажно и скользко. Спешить некуда, и Кабру старательно ловит каждую реакцию на свои плавные мягкие движения, вглядываясь в округлое лицо капитана, стараясь ничего не упустить. — У тебя глаза потемнели, — сообщает вдруг Мисурн. — Были как незабудки, а стали будто ирисы. Кабру чуть вздрагивает и улыбается. Он не единственный изучает. Его изучают тоже. Его глаза — первое, что Мисурн, по его собственным словам, о нём запомнил. Неужели они способны так меняться? Впрочем, даже жёсткий свечной воск меняется, постепенно становясь мягким и податливым под воздействием огня. И тогда... Тогда с ним можно делать что угодно. Первый раз пламя свечи дёргается от сквозняка. Второй раз качается вместе с прикроватной тумбочкой. Ещё раз и ещё — всё чаще, пока не начинает колыхаться, едва держась на тонком фитиле. Жарко, и правда жарко. У Кабру между лопаток течёт пот, а рубашку снять ему запрещают. Вскоре он узнаёт, почему: Мисурн не собирается сдерживаться. Раздвигает ноги шире, впускает в себя глубже, но лишь чтобы самому прибрать Кабру к рукам, вцепиться, впиться ногтями в его спину, сжать до сладкого хруста рёбер. Да уж, если бы не рубашка... Впрочем, Кабру не возражает. Лишь бы ему было хорошо. Лишь бы нравилось. Лишь бы доставить удовольствие. Всё-таки слишком жарко. А может, нет. Может, это просто предлог, чтобы отстраниться от белой шеи и наблюдать. Ему приятно? Левый глаз прикрыл, но не до конца... У него лоб взмок, и на него налипла серебристая чёлка. Он так часто дышит. Капля пота вниз по шее от порванного уха.... ещё одна. У него румянец проступил, дыхание споткнулось на миг. Скоро кончит? Наверное, лучше сбавить темп, чтобы... — Кабру. Он едва разбирает собственное имя в сбивчивом дыхании возлюбленного. — Глаза закрой, — приказывает капитан. И, не дожидаясь ответа, грубо прижимает ладонь к лицу Кабру, накрывая весь его мир непроглядной тьмой. В ней не видно ничего, но остро ощущается всё: каждое движение тела о тело, струйки пота на своей и чужой коже, скомканная простынь под пальцами, пальцы одного в волосах другого, быстрое дыхание, слабый сквозняк, что треплет огонёк свечи, и наконец — упругий, липкий жар ниже собственного живота. Всё это обрушивается волной со всех сторон, обволакивает, и удержать контроль над собственным телом нереально, а терять его так стыдно и приятно. — Прости, я... — Кабру запинается и садится у Мисурна в ногах, виновато глядя на всё так же упорно стоящий член любовника. — Так бывает. Вредно хотеть всё и сразу, — Мисурн откидывается на подушки так, будто его это совершенно не волнует. Хотя, может, так и есть. — Нет, я сейчас... — Кабру наконец стягивает рубашку и чувствует лёгкость в будто бы опустевшем теле. Он начинает всё с самой нулевой точки. С кончиков пальцев ног, затем мягко проминает ступню, потом — уже настойчивее — пятку. Поднимается пальцами по голени Мисурна вверх, будто играя на доселе неизвестном ему музыкальном инструменте. Пальцы его, ещё дрожащие от оргазма, приобретают уверенность с каждой немой нотой, что они из этого инструмента извлекают. Они идут выше, выше. До заветного. И когда Мисурн вновь вплетает свои пальцы в его кудри, Кабру понимает, что всё делает правильно. Когда сквозняк наконец побеждает пламя, гася свечу, с неё вязкими белыми каплями стекает воск. — Капитан? — зовёт Кабру в темноте. — ...Да? — ему отвечают лишь после некоторой паузы, и Кабру по опыту знает: так бывает, когда Мисурн вот-вот заснёт. Успокоенный, Кабру окончательно стаскивает с себя застрявшие на коленях штаны и ложится рядом. Его мигом тянут ближе и самым требовательным образом обнимают. Жарко — да и наплевать.