Диаболика

      Вагон мягко покачивался, снежные пейзажи за окном сливались в белую мглу. В небе вспыхивали первые предвестники салюта — красные искры на фоне зимнего мрака. В купе, забитом до отказа, царил хаос: кошки (Альстер, Сирша, Талион и три других) устроились на полках как пушистые генералы, вальяжно наблюдая за людьми; Сепальт балансировал на подлокотнике дивана, рискуя упасть при каждом повороте поезда; Мари, закутанная в полосатый шарф, пыталась удержать в руках бокал с яблочным соком, выдаваемым за шампанское.  — Ещё пять минут! — объявил Александр, сверяясь с карманными часами. Его цилиндр валялся под столом, а волосы торчали в разные стороны, будто он только что пережил ураган.  — Ты уверен, что часы точные? — вставила свои пять копеек Маргарет, лениво подкидывая в воздух мандаринку и ловя её обратно, как будто проверяя гравитацию.       Шейн, сидевший рядом с Сепальтом, тихо фыркнул. Он ловил каждое слово, но вмешивался редко — только когда клоун слишком сильно кренился в сторону, и тогда подставлял плечо.        Бенджамин, зажатый между Мортемом и стенкой, смотрел на эту суматоху с редкой мягкостью. Он держал бокал двумя пальцами, будто боялся раздавить хрусталь.  — Ладно, — Эмма подняла стакан. — Первый тост: за «Диаболику»! Чтобы в новом году нас не разогнали за нарушение техники безопасности.  — За нарушение уже поздно, — пробормотал Мортем, но бокал поднял.  Чокнулись. Мари пролила сок на Исаака, но он лишь стряхнул капли с рукава, не переставая наигрывать на флейте новогоднюю мелодию. Она звучала как карусель из света и звёзд. — Второй тост, — Соул вскочил, чуть не задев головой полку. — За «Лунных Бродяг»! Чтобы мы не опозорились перед вами.  — Тоже поздно, — хором ответили Сепальт и Маргарет.  Все дружно рассмеялись. Шейн неожиданно добавил:  — За трезвость.        Все замолчали на мгновение. Сепальт замер, потом медленно улыбнулся и стукнулся бокалом с виноградной газировкой с ним так, что звон разнёсся по всему вагону.  — Четыре минуты! — Мари заёрзала на месте.  — Кто ещё тост скажет? Кто? Быстро, пока магия не убежала! — Тогда мой черёд, — Бенджамин приподнялся. — За… — он запнулся, взгляд скользнул к Мортему. — За то, чтобы хватало мужества говорить правду.        Мортем поднял бровь (если это можно было разглядеть под балаклавой), но чокнулся с ним первым. Бокалы звякнули, как два клинка. — Постойте! А кто за котов чокнуться?! — вскричала Маргарет, прижимая Сиршу к груди. — Они ведь тут тоже артистический состав! — За хвостатых! — воскликнул Сепальт и чокнулся с миской кошачьих лакомств, стоящей на подоконнике. Сирша одобрительно мяукнула. — Три! Два! Один! — закричали все, когда часы пробили полночь.        Салюты за окном осветили их лица — смеющиеся, смущённые, нелепые. Даже Альстер замурлыкал в такт. Огни отражались в окнах, танцуя по стенам купе, будто дух праздника пробрался внутрь. — Теперь ты, — Эмма ткнула Мортема в бок, — никаких "мне нечего сказать"! Он посмотрел на бокал, потом на них — этих безумцев, своих, чужих, ставших семьёй. Вытянул руку в центр круга.  — За любовь.        Все замолчали. Потом взрыв аплодисментов. Сепальт свистнул, Мари завизжала, Бенджамин прикрыл глаза, будто пряча улыбку. Даже Александр, обычно такой пафосный, засмеялся и швырнул в Мортема бумажную звёздочку из конфетти.  — Ну наконец-то! — прошептал Исаак, но так, что слышали все.        Поезд нырнул в тоннель, погрузив купе во тьму, но никто не испугался. Они сидели в темноте, плечом к плечу, и знали — впереди ещё много таких мгновений.  — Слушай... отправим Саманде факс из гостиницы? Хоть она и мразь, а не поздравить с новым годом будет как-то не по-людски... — Сепальт прошептал Мортему на ухо, и тот заговорчески кивнул.

***

      Шоу невероятного масштаба отгремело в Талгене. Помимо “Диаболики” и “Лунных бродяг” там выступила довольно опытная труппа, назвавшая себя “Фарфоровый смех”. Сепальту даже удалось подружиться с их акробатом. На всякий случай обменялись контактами — вдруг удастся посотрудничать в будущем.        Шум за кулисами постепенно стихал. Последние восторженные зрители расходились, артисты устало брели в гримерки, смеясь и перебрасываясь редкими фразами. В воздухе витал запах грима, пота и металла — обычный аромат после подобного действа.        Мортем сидел один в своей гримерке, склонившись над руками. Балаклава лежала на столе, а его лицо, обычно спрятанное от посторонних, было открыто. Он методично обрабатывал мозоли от проволоки, смазывая их густым кремом с запахом мяты и камфоры. В зеркале отражались его резкие черты — высокие скулы, все еще яркий шрам на щеке, рыжие волосы, собранные в небрежный хвост.  Тишину нарушил шум из коридора.  — Пустите меня к эквилибристу! — женский голос, резкий, срывающийся.  Мортем не поднял голову, лишь замедлил движения.  За дверью послышалась возня, голоса охраны: — У вас нет пропуска, мадам! — Я сказала — пустите! — Без разрешения нельзя! ... — Я мать его ребенка! ...       Два охранника отпрянули, обменявшись недоуменными взглядами. Дверь в коридор распахнулась, шаги — быстрые, нервные — приближались.        Мортем наконец поднял глаза.        В дверях стояла Морриган.        Он узнал её сразу, хотя прошло семь лет.        Она постарела. Когда-то яркая, с вьющимися черными локонами и дерзким взглядом, теперь она выглядела измученной. Волосы потускнели, в уголках глаз залегли морщины, а в осанке читалась усталость. На ней было простое серое пальто, потрепанное у манжет, и дешевые ботинки на тонком каблуке.        Она вошла, не дожидаясь приглашения, и захлопнула дверь за собой.  Мортем не встал. Не изменился в лице. Только приподнял бровь и спокойно, без эмоций, произнес:  — Зачем пришла? Он не спросил, как она его нашла. Не удивился. Даже голос его не дрогнул.  Морриган сжала пальцы, сумочка в её руках задрожала.  — Я хочу вернуть свою семью. Мортем медленно отклонился в кресле, скрестил руки на груди. В зеркале с лампочками по периметру отражалось его лицо, совершенно невозмутимое.  — Твои родители и сестра в Люменвилле. Мы здесь причем? Она сделала шаг вперед. Глаза её блестели — не от былого огня, а от слез.  — Моя доченька… — голос её дрогнул. — Она такая взрослая… так... выступила… Мортем резко встал. На столе задрожал стеклянный пузырек, небрежно заткнутый кусочком ваты. — Это МОЯ дочь. — Но-... — Без «но», Морриган. Она замерла, будто он ударил её.  — Ты стал совсем другим… — прошептала она.  — Ты тоже переменилась, — он холодно оглядел её с головы до ног, — как там твой бэд гай? — Он разбился на мотоцикле пять лет назад… — она звучала разочарованно. — Соболезную, — его тон не изменился.  Взгляд Морриган скользнул вниз, к его рукам. И застыл на кольце.  Простое золотое кольцо с гравировкой переплетенных канатов. На безымянном пальце правой руки.  — Кто она? — голос её прозвучал как нож.  Мортем усмехнулся.  — Мой режиссер. Она смутилась, словно не ожидала такого ответа.  — …Флетчер? — Вы знакомы? — Нет, я… про вас узнавала. Смотрела записи…  — И как он тебе? — в голосе Мортема появились едва уловимые нотки насмешки.  Морриган опустила голову.  — Харизматичный. Она слабо улыбнулась, будто сама не понимала, зачем это говорит.  В этот момент дверь распахнулась с грохотом.  — Пап, ты видел, как меня хвалили?! — в комнату влетела Мари, запыхавшаяся, с сияющими глазами.  И замерла.  Её взгляд перебежал с отца на женщину.  — Это… — Да, это твоя мать. — Мортем сказал это ровно, без укора, но и без жалости.  Мари побледнела.  Морриган сделала шаг вперед, руки её дрожали.  — Мариэль, ты-... — Нет! — девочка резко отпрянула, — я не хочу с Вами разговаривать! Нам не о чем говорить!       Её голос сорвался на крик.        И прежде, чем кто-то успел что-то сказать, она развернулась и выбежала, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в зеркале. В ее глазах читался ужас. Мортем медленно перевел взгляд на Морриган. — Вот видишь, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прожигало. — Это МОЯ дочь. Морриган закрыла лицо руками.  И разрыдалась.        Тихий стук капель по подоконнику — начался дождь. Запотевшее стекло искажало огни города, превращая их в размытые пятна, будто кто-то смазал краску на холсте.        Морриган упала в кресло у туалетного столика, её пальцы вцепились в край сиденья, будто она боялась, что её выбросит вон, если ослабит хватку.  — Можно… можно мне хотя бы иногда видеться с ней? — голос её дрожал, как тонкая струна перед разрывом.        Мортем не шевельнулся. Он стоял у зеркала, спиной к ней, поправляя повязку на запястье.  — Неужели только что она недостаточно ясно ответила? Его голос звучал ровно, без злости, без жалости. Как констатация факта.  Морриган содрогнулась, будто от удара.  — Она… она просто не понимает… — Понимает, — он развернулся, и свет лампы упал на его лицо — жёсткое, непроницаемое. — Она помнит, как ты ушла. Помнит, что ты назвала ее своим бременем. Тогда она не знала, что это за слово. Но сейчас — знает.       Она закрыла лицо руками, но слёзы пробивались сквозь пальцы, оставляя тёмные пятна на потрёпанной ткани её платья.  — Я была глупой… Я думала, что… — Что что? — он наклонился, поставил ладони на стол, пригвоздив её взгляд. — Что он круче? Что с ним будет веселее? Что мы — просто скучная остановка на пути к твоему “настоящему счастью”?       Она не ответила. Только закачалась в кресле, будто её тошнило от этих слов.  — Я… я исправлюсь… — Не надо. — он выпрямился, взял со стола балаклаву, медленно натягивая её на голову. — Ты уже всё исправила. Ты ушла. И этим всё сказала.       Она вздрогнула, когда ткань скрыла его лицо. Теперь перед ней был только Безликий — без эмоций, без прошлого, без жалости.  — Я… я могу подать в суд… на права… — прошептала она, но даже ей это звучало жалко.  Мортем замолчал на секунду. Потом тихо рассмеялся — коротко, сухо.  — Попробуй.       Он открыл дверь, и в гримерку ворвался шум цирка — смех артистов, звонкий голос Мари где-то вдалеке, жизнь, в которой Морриган уже не было места.  — Охрана проводит тебя. И он вышел, не оглянувшись.        Осталась только она, пустое кресло, разбитая помада на полу и отражение в зеркале — чужая женщина с чужими слезами. 

***

      Холодный флуоресцентный свет резал глаза, отражаясь в кафеле до болезненной белизны. Воздух пах хлоркой, дешевым мылом и чем-то затхлым — как будто даже самые тщательные уборки не могли вытравить запах человеческого пота и страха перед выходом на сцену.       Бенджамин стоял, прислонившись к стене, его плечи были втянуты внутрь, будто он пытался сжаться, стать меньше. Пальцы впились в собственные бицепсы так, что ногти оставляли полумесяцы на ткани рубашки.       Из-за третьей кабинки доносились рвотные спазмы — глухие, мокрые, с хриплым всхлипом в конце каждого. Потом шлепок — содержимое желудка ударилось в воду. Хлюпающий вдох, слюна, стекающая в унитаз. Еще один порывистый толчок, на этот раз пустой — организм уже выдавил из себя все, что мог.       Бенджамин не шевелился. Только веки дрожали, когда особенно громкий спазм разрывал тишину.       Дверца кабинки распахнулась с лязгом.       Мортем вышел, шатаясь ровно настолько, чтобы это можно было списать на усталость. Глаза — красные, с лопнувшими капиллярами у внутренних уголков. Борода и усы были мокрыми, волосы были собраны в небрежный пучок, как будто он схватил их в кулак и стянул резинкой, лишь бы не мешались.       Он не смотрел на Бенджамина. Прошел к раковине, включил ледяную воду, прополоскал рот, сполоснул лицо. — Морти… ты чего? — голос Бенджамина прозвучал хрипло, будто он и сам только что подавился чем-то.       Мортем выпрямился, вытер лицо бумажным полотенцем. В зеркале его отражение было чужим — бледным, с напряженными скулами, но без тени эмоций. — Выблевал тревогу и тоску по прошлому. — он смял полотенце, швырнул в урну. — Я в душ.       Он развернулся, прошел мимо Бенджамина, даже не задев его плечом.       Дверь в душевую захлопнулась.       Бенджамин остался стоять в той же позе. Его пальцы разжались, руки опустились вдоль тела. Он посмотрел на кафельный пол — капли воды оставляли следы, ведущие к душевой.       Из-под двери потянулся пар.       Бенджамин не пошел за ним.       Кафельный пол ледяной. Бенджамин сидит, поджав ноги, спиной к стене, прямо напротив душевой кабины. Его пальцы бесцельно теребят шов на брюках — туда-сюда, туда-сюда, пока подушечки не начинают гореть от трения.        Нужно было что-то сказать. Нужно было обнять. Нужно было... черт, да что вообще нужно было сделать?       Он сжимает веки, пытаясь выдавить из себя хоть одну вменяемую мысль. Но в голове только обрывки:        Я не умею это. Никогда не умел. Все эти годы — притворялся, что знаю, как быть нужным. А на деле...       Из-под двери душевой стелется пар. Вода шумит ровно, монотонно, как будто Мортем замер там, под струями, превратившись в еще одну кафельную плитку — холодную и молчаливую.        Он же не... Нет. Не сделает ничего глупого. Это же Мортем. Он не из тех, кто... Бенджамин резко втягивает воздух носом, чувствуя, как горло сжимается.        Только не это. Только не сейчас. Ему и своих эмоций хватает. Он бьет себя кулаком в бедро — один раз, резко.        Соберись, кретин. Ты не ребенок. Ты здесь не для этого. Вода внезапно выключается. Бенджамин замирает, пальцы впиваются в колени.        Дверь открывается.  Мортем выходит, завернутый в тонкое казенное полотенце, вымытые волосы распущены, вода с них стекает по спине. Он останавливается, увидев Бенджамина на полу.  — О. Ты все еще здесь?        Голос обычный, почти будничный. Но когда их взгляды встречаются, Мортем морщит лоб.  Бенджамин не успевает спрятать глаза.        Черт. Черт. Он видит. Он всегда видит.       Он медленно присаживается перед ним на корточки, капли с его волос падают между ними на пол.  — Бен.  Рука тянется к его щеке, но останавливается в сантиметре. — Все позади. Я в порядке.  Бенджамин фыркает, отворачиваясь:  — Да я просто... замерз тут, понимаешь ли.  Мортем не убирает руку.  — Прости, что заставил переживать.  — Да заткнись ты, — Бенджамин резко хватает его за запястье, — не смей извиняться за то, что ты не бездушный робот.        Он дергает Мортема к себе, обнимая так, что кости хрустят. Мокрые волосы прилипают к его щеке, но ему плевать.  — Пап?..        Они оборачиваются. В дверях стоит Мари.       Без слов Мортем протягивает к ней руку.        Три минуты спустя они все трое сидят на полу душевой: Мортем по-прежнему в полотенце, Бенджамин с мокрым плечом, Мари, зарывшаяся лицом в отца.  Никто не говорит "это пройдет". Никто не обещает, что будет легко.  Но кафель под ними уже не кажется таким холодным. 

***

      Буфетная зона дворца спорта, в котором сегодня был цирк, напоминала странный гибрид советской столовой и футуристического кафе — длинные ламинированные столы, прикрученные к полу, соседствовали с глянцевыми кофемашинами последней модели. Стены, выкрашенные в жизнеутверждающий салатовый цвет, украшали выцветшие плакаты с вдохновляющими цитатами: "Ты сильнее, чем думаешь!" и "Победа начинается здесь!" Под потолком мерцали люминесцентные лампы, отбрасывающие холодный свет на пластиковые подносы с остатками еды.        Эмма сидела на стуле в непривычно развязной для нее позе. В руках она вертела бумажный стаканчик с кофе, от которого поднимался пар, смешиваясь с дымком от сигареты Сепальта (курить здесь, конечно, запрещалось, но кому какое дело).  — Ну и задали мы жару, а? Я думала, этот факел мне в волосы прилетит, когда ты так лихо под ноги бросился.        Сепальт, сидящий напротив со странным блюдом из местных фермерских растений и морепродуктов и куском пирога в руке. — Это не "бросился", это "артистично вошел в образ", — он ухмыльнулся, откусывая пирожок. Варенье тут же начало вытекать у него изо рта. — Черт! Горячо!        Эмма рассмеялась, наблюдая, как он мечется, пытаясь не обжечь язык и одновременно поймать капающее повидло салфеткой.  — Ты — ходячая катастрофа, — она протянула ему свою салфетку, — но хоть на сцене у тебя реакция отменная.  — О, это ты мне льстишь, — он подмигнул, вытирая подбородок. — Или... это намек, что тебе нравятся парни с хорошей реакцией?        Эмма фыркнула. — Может быть. А тебе нравятся девушки, готовые в любой момент поджечь тебе волосы?  — Обожаю, — Сепальт наклонился через стол, притворно важно. — Особенно если они еще и кофе мне наливают.  — Мечтать не вредно, — она отпила из своего стаканчика.        В этот момент в поле зрения возник Александр. Он стоял в нескольких метрах, возле автомата с газировкой, явно колеблясь — подойти или нет. Его обычно безупречно уложенные волосы сегодня были слегка растрепаны (без цилиндра он казался почти обычным), а в руках он нервно перебирал монетки.  — О, смотри, кто решил составить нам компанию, — тихо прошипела Эмма, даже не поворачивая головы.  — Да пусть стоит, — Сепальт намеренно громко и неожиданно хрустнул каким-то ингредиентом загадочного продукта, — может, поймет, что мы ненормальные, и сбежит.       Но Александр не сбежал. Собравшись с духом, он подошел к их столу, изображая непринужденную улыбку.  — Ну что, коллеги, как вам Талген? — он попытался сесть на свободный стул, но Эмма тут же закинула на него ноги.  — Тесновато, — сказала она, не глядя на него.  Александр замер, улыбка застыла.  — Я... просто хотел обсудить завтрашний номер.  — Завтра еще не наступило, — Сепальт налил себе кофе из термоса, демонстративно не предлагая фокуснику, — давай после репетиции.        В воздухе повисло неловкое молчание. Александр переводил взгляд с Эммы на Сепальта, словно надеясь, что хотя бы один из них сжалится. Но они продолжили болтать, словно его и не было.  — Так вот, о чем я говорила, — Эмма потянулась к сахарнице, — если ты продолжишь выпендриваться, то... — То что? — Сепальт приподнял бровь.  — То я тебе в гримерку подброшу живого таракана.  Он схватился за сердце:  — Жестоко! Ты знаешь, я их боюсь!  — Вот потому и подброшу.        Александр стоял еще минуту, потом резко развернулся и ушел, даже не попрощавшись. Его плечи были неестественно напряжены.  — Ну вот — испортили человеку настроение, — кажется, у Эммы проснулась совесть.  — Ой, да ладно, — Сепальт махнул рукой. — Завтра придет с новым фокусом и будет делать вид, что мы с ним лучшие друзья.  — Ага, а еще будет смотреть на меня, как щенок, которого пнули.  — Ревнует? — он ухмыльнулся.  — Мечтай, клоун, — она швырнула в него смятым стаканчиком.  Он поймал его одной рукой, сделал вид, что проверяет дно.  — Пусто. Значит, свидания не будет?  — Только если ты сейчас поймаешь зубами вот это, — Эмма достала из кармана монетку и подбросила ее в воздух.        Сепальт, не раздумывая, рванулся вперед — и с грохотом опрокинул стул, но монетку поймал.  — Ну? — промычал он, торжествующе показывая ее в зубах.  Эмма рассмеялась.  — Ладно. Свидание. Пожалуйста, не буди меня больше в пять утра! — Договорились!  И в этот момент где-то вдалеке Александр грохнул дверью, выходя из буфета. Но они даже не обернулись. 

***

      Тьма. Номер отеля. Поздний вечер.       Только слабый отблеск уличного фонаря за окном, полоса света на столе, на руках. Александр сидит, сгорбившись, локти уткнуты в дерево. В пальцах — резинка для волос. Черная, простая, чуть растянутая. Он перекатывает ее, сжимает, тянет. Ее.       В голове пульсирует. Картинки всплывают, как в дурном кино: глаза (добрые, смеющиеся), губы (прикушенные в сосредоточении, когда она крутит факелы), шея (тонкая, с капелькой пота у ключицы). Ниже. Он сжимает резинку так, что она впивается в кожу. Не надо. Но пальцы уже сами расстегивают ширинку, пробираются под пояс. Стыдно. Но тело не слушает. Дыхание сбивается. Рука движется резко, нервно, будто пытается наказать себя за эту слабость. Скрип стула, прерывистый выдох, шлепки кожи о кожу. Туман в голове. Она бы ненавидела это. Ненавидела бы его. Но он уже не может остановиться. Жар. Спазм. Кончает резко, с хрипом, как будто его ударили в живот. Тепло растекается по пальцам, капает на пол под столом. Тишина. Только стук сердца в висках и противный липкий холод между ног. Щелчок. Дверь приоткрывается. Свет из коридора режет темноту, падает на его спину, на спущенные штаны, на руку, все еще зажатую между бедер. Александр замирает. Кто— Шейн. Глаза встречаются на долю секунды — и дверь тут же захлопывается. Тишина. Три минуты. Ровно. Стук в дверь. — Можно? — Голос Шейна ровный, как будто ничего не было. Александр не отвечает. — Я могу уйти, — добавляет Шейн. — Но тогда тебе будет только хуже. Молчание. — ...Заходи.       Дверь открывается. Шейн входит, не глядя на него, садится на свою кровать, начинает снимать ботинки. — Никто не узнает, — говорит наконец. Александр стискивает кулаки. — Ты же видел. — Видел. — И? Шейн пожимает плечами. — У всех бывает.       Александр хочет закричать. Хочет, чтобы Шейн назвал его ублюдком, мерзавцем, чтобы ударил — что угодно, только не это... понимание.       Но Шейн просто достает сигарету, закуривает, протягивает пачку. — Успокойся. Александр не берет. — Она тебе нравится, — говорит Шейн. — Это нормально. — Это не нормально. — Почему? — Потому что она... потому что я ей неинтересен, — голос срывается. Шейн затягивается, выпускает дым. — И что? — ... — Ты не обязан отказываться от чувств только потому, что у нее другие.