Диаболика

      Тишина, уютная и плотная, как пуховое одеяло. Всё дышало теплом: деревянные полы, мягкий свет от бра на стенах, запахи — книг, дерева, чего-то выпеченного, далёкого. На втором этаже, за приоткрытой дверью, — тихие голоса. Там Бенджамин пытается помочь Мари с математикой. Сам факт — уже почти мистический. Его бархатный голос, спокойный и упрямый, сталкивается с девичьим хихиканьем и возгласами «Ой, запуталась!».       Внизу — почти камерная сцена. Гостиная. Камин потрескивает, огонь играет на стенах и лице Шейна, сидящего на диване с кружкой чая масала. Пальцы сцеплены вокруг керамики так, будто он пытается удержать целый мир от распада. Мортем сидит рядом, вполоборота, наблюдает за ним, не торопит. — Ага, — говорит он, мягко подбирая слова. — То есть оказалось, что у Уильяма какое-то психическое расстройство, и он тебе об этом раньше не говорил? — Да… — голос Шейна почти безжизненный. — Я бы не стал с ним курить, если бы знал. Он на фарме. И эта дурь, она… блять. Я не думал. Не подумал. Он казался стабильным. Пауза. Только звук потрескивающих поленьев. — И он уходит от ответов? — уточняет Мортем, наклоняя голову. — Да. Я спросил прямо. Он ушёл в себя. Я… я думал, Пейл меня поддержит. А он… он послал. Как будто я родину продал. — Он импульсивный, — спокойно сказал Мортем. — Но отходчивый. У него сердце наизнанку, он просто не знает, куда девать свои эмоции. Особенно сейчас. — Он разочарован во мне, да? Я облажался? Я... хуёвый?       В голосе Шейна дрогнула старая боль. Отвергнутый ребёнок, который всё ещё хочет, чтобы его взяли за руку. — Нет, Шейн. Ты прекрасный, слышишь? Ты не облажался. Всё в порядке. И дело не в тебе. — А в чём? Мортем вздохнул, глядя на чай в своей чашке. — В его отношениях с миром, с собой. Он боится, что потеряет контроль — а значит, снова разрушит всё вокруг. Но он потом поймёт. Обязательно поймёт. Ты же сказал, что вам было хорошо? Шейн на секунду задумался. В уголках его губ появилась призрачная улыбка. — Да… — кивнул. — Было. Он говорил такие вещи… у него такой… такой удивительный разум. И всё это с нежностью. И… теперь я знаю, насколько он хрупок.       И в этот момент послышались шаги сверху. Потом по коридору — и дверь в гостиную отворилась.       Вошёл Бенджамин. Взъерошенный, с едва заметной тенью мела на тёмной рубашке, со скептическим выражением лица. — Мортем. Твоя дочь гениальна, но держать внимание — это просто не про неё. Это ад. Как ты справляешься? Мортем хихикнул. Он поднял брови театрально. — Не забывайте, ей ещё нет восьми, многоуважаемый господин Бенджамин Уолтер Флетчер. — Это не оправдание. У неё фокус внимания как у сломанного фонарика — в разные стороны и ненадолго. Шейн засмеялся, качнувшись вперёд. — Так и должно быть. Она у вас ещё и гиперактивная. Типичная первоклашка. — "Она у вас…" — Бенджамин фыркнул. — Это сейчас что значит? — Что значит? — Мортем театрально округлил глаза. — Мы с тобой обручены. Ты мой муж. Ты только что полтора часа занимался с моей дочерью. А теперь — отрекаешься? — Только не делай из меня мамку. — Я не говорил! Ты сам это придумал! — Вот именно! — Шейн щёлкнул пальцами и рассмеялся. Огонь в камине весело вспыхнул. В этой комнате было спокойно. И надёжно. Шейн чувствовал, что он не одинок.

***

      Исаак подошёл к двери гримёрки Эммы с походным рюкзаком за спиной. Пальцы нервно сжались на лямке. Он поднял руку, чтобы постучать, но не успел — дверь распахнулась сама, и из комнаты вышел Сепальт.       Он выглядел… иначе. Лицо расслабленное, губы искусаны, волосы взлохмачены. Взгляд чуть расфокусированный, но довольный. Он быстро прикрыл дверь за спиной. — Что там? — донёсся изнутри голос Эммы. — Исаак! — крикнул он через дверь. — Иса, подожди пять минут!       Исаак кивнул, не выказывая ни удивления, ни осуждения. Всё это — часть жизни, часть их странного, пёстрого мира. Сепальт, подходя ближе, как бы автоматически поправил ремень брюк — будто проверял, что они действительно на нём. — Ну что, ты едешь в Глисден? — голос его был тихим, но цепким. — Да, — кивнул Исаак. — Поезд через три часа. — Ты рассказал им? — Расскажи ты. Я не знаю, как. Сепальт коротко улыбнулся, будто такой ответ был ожидаем. — Ладно, как хочешь. — А что мне делать, когда я приеду? — Для начала — найти гостиницу. С деньгами как? — Должно хватить. Заселиться, потом — на почту? — Именно. Если её не будет — спрашивай у сотрудников, где она, как связаться. — А если… она всё-таки там?       Сепальт не сдержал лёгкого смеха. В Исааке было что-то… неуловимо детское. Эта уязвимость, вперемешку с благородной решимостью. — Тогда подходи. Она тебя узнает. Думаю, она будет рада. Очень рада. — А что говорить? — Не готовь речь. Играй от сердца. — Ладно… — Исаак чуть отвёл взгляд. — Я пойду… с Эммой поговорю.       Сепальт обнял его. Неторопливо, неформально, но крепко. Исаак прижался на несколько секунд — дольше, чем нужно. Сепальт удивился, но не отстранился. Только погладил по спине, в редком для него жесте поддержки. — Удачи, друг, — шепнул он. — Спасибо. И тебе.

***

Исаак постучал в дверь. — Да, входи! — раздался голос Эммы.       Он вошёл… неуверенно? Нет. Скорее как человек, который не чувствует опоры под ногами. Как будто весь прежний Исаак — тот, спокойный, несгибаемый — исчез. В нём было что-то… потерянное.       Он сел на край только что аккуратно застеленной кровати. И уставился в стену. Эмма посмотрела на него пристально. — Ты чего, зайчонок? — голос её был непривычно мягким, почти материнским. — Ты куда-то уезжаешь? — Эмма… скажи. Как правильно общаться с девушками? Она чуть не выронила комикс. — Так… Ага. Ну. Мой первый и главный совет: просто будь собой. — Собой? — Да. — И какой я?       Вопрос застал её врасплох. Она подалась вперёд, посмотрела ему в лицо — и вдруг замялась. Слова не приходили сразу. — Ты… ты чуткий. Умный. Ты умеешь слушать. Заметный. Спокойный. И... очень светлый, — она запнулась. — Ты настоящий. Просто настоящий. — Мне кажется, все эти качества разом покинули мой организм. — Нет, Иса. Это просто страх. Они никуда не делись. Они сжались внутри. Но они есть. — Почему мне так страшно? — Потому что это нечто новое. Это, может быть… чувства. — Чувства? — Да. — И как это?       Эмма наклонилась к нему ближе, задумалась. — Ну, смотри. Представь, что ты — озеро. Обычно тихое, гладкое. И вдруг — камень. Или порыв ветра. Вода колышется. Волнуется. Вот так же и чувства — они приходят, и ты не можешь их полностью контролировать. Но можешь — быть рядом с ними. Наблюдать. Не сопротивляться. Просто… быть. — Знаешь, кажется, в глубине этого озера тикает бомба. И все рыбы притаились в ужасе. Эмма усмехнулась. — А может, это вовсе не бомба. А запертый сундук. С чем-то очень важным. Просто ты боишься его открыть. — Я вообще никогда не думал о себе. О том, какой я. Какой мой мир. Мне казалось, всё просто. Понятно. Ясно, как белый день… Сейчас — темнота. Мои кошки переживают. Я не хочу играть на флейте. — Возьми её с собой. — Флейту? — Да. Ты ведь можешь сыграть Анне. Сказать ей что-то без слов. На языке, на котором ты точно не соврёшь.       Исаак задумался. Внутри уже звучала музыка. Он слышал её, ещё не зная нот. Что-то тёплое, звенящее где-то в груди.

***

      В гостиной дома Мортема было спокойно и уютно, несмотря на холод снаружи. Камин потрескивал, отбрасывая на стены живые отблески. Чашки с чаем стояли на столике перед диваном, пряный пар от напитков смешивался с запахом древесного угля.       Шейн устроился ближе к огню, плотно сжав в руках кружку с масала-чаем. Мортем сидел в пол-оборота к нему, внимательно всматриваясь в его лицо. Бен, развалившись на втором конце дивана, вяло крутил ложку в чашке и, казалось, просто наслаждался моментом отсутствия обязательств.       Репетиция, назначенная на три, должна была начаться несколько минут назад. Но никто не спешил. Сейчас важнее было удержать тепло, и не только физическое. Они болтали, шутили, подкалывали друг друга — всё ради того, чтобы Шейн почувствовал, что его здесь ждут, принимают, любят.       Окно, выходящее на задний двор, было приоткрыто на проветривание и занавешено плотной шторой. Вдруг снаружи послышались странные звуки — хруст, скрежет, шуршание. Ткань чуть дрогнула. — Это что? — Бенджамин выпрямился, глядя на движение у окна. — Сепальт снова забыл о существовании дверей? — спросил он с сухой иронией. — Похоже на то, — тихо отозвался Мортем. Шейн застыл. В груди всё сжалось. Сердце — как будто провалилось сквозь пол.       Рыжеволосая голова появилась из-за шторы. Сепальт, в мокрой куртке, залез на подоконник, распахнул шторы и вальяжно сел, свесив ноги в ботинках, облепленных свежим снегом. Он с трудом стащил их, не развязывая шнурков, и скинул обратно в сугроб на улице, после чего с хрустом захлопнул окно. С беззаботным поклоном он спрыгнул на пол. Тишина. — В прихожую обувь отнеси, — бросил Мортем ровным, сухим голосом. С появлением брата его лицо снова стало каменным, стеклянным.       Сепальт, не возражая, молча ушёл, и через две минуты уже вернулся, устроился на кресле-мешке. Он поджал под себя скрещённые ноги, закинул руку на спинку. — Не ждали? — сказал он, расплывшись в кривоватой ухмылке. — Да как-то… неожиданно, — ответил Бенджамин, всё ещё сдерживая лёгкую усмешку. — Ты чего-то хотел? — Мортем. — Искал Шейна. Репетиция, как я погляжу, у всех вдруг испарилась из головы, да? — У нас тут драма, — спокойно пояснил Мортем, не меняя интонации. Сепальт фыркнул. — Кстати, у тебя воспалился лабрет, — не глядя, добавил Мортем. — Хлоргексидин в аптечке над раковиной. — Ага. Скажи спасибо Эмме, которая до сих пор не может тебя забыть, — бросил Сепальт с ледяной язвительностью.       Шейн молча глянул на Бена, Бен — на Мортема. Все трое переглянулись. Неловкость повисла в воздухе, как клуб дыма, застывший под потолком. — Шейн. Пойдём покурим, — резко сказал Сепальт, поднявшись на ноги. — Не хочу курить, — отрезал Шейн, глядя мимо него — в стену возле камина. — Чай попьём, значит. Вставай, идём, — уже не дожидаясь согласия, он дёрнул друга за рукав, будто вырывая из оцепенения.       Шейн медленно встал. Неуверенно обернулся — глаза в глаза с Мортемом. Он будто искал: можно? нужно? правильно ли это?       Тот кивнул. Одобрительно. И взгляд у него был спокойный: «иди, всё будет в порядке». Шейн глубоко вздохнул и пошёл вслед за Сепальтом.

***

      Шейн сидел на деревянном стуле у стены, наблюдая, как Сепальт без суеты ставит чайник, вынимает заварник, насыпает туда листовой чай. Все его движения были размеренными, почти медитативными — как будто он пытался заглушить собственные мысли механикой действия. Он по очереди открывал все шкафчики, заглядывая в них с подчеркнуто ленивым интересом в поисках сахара. — Пейл… Прости, — сказал Шейн. Голос был напряжённый, но решительный. — Я предатель. Я... хуёво поступил с тобой. Но и ты повёл себя как мудак. Мне было больно. И сейчас. Там был пиздец. А ты даже не стал слушать.       Он говорил с паузами, отрывисто, будто пробирался сквозь бурю внутри. И всё равно — держался.       Сепальт застыл. Стоял к нему спиной, в руке — поднятая кружка, как будто он собирался поставить её на стол… но передумал. Медленно развернулся. В его взгляде не было гнева. Наоборот — он выглядел так, будто Шейн только что обрушил на него нечто неожиданное. Страх? Удивление? В глазах читалось сразу всё. И Шейн сбился, увидев эту реакцию. Он не понимал, почему его исповедь вызвала такое лицо. — Шейн… «предатель»? — переспросил Сепальт тихо. — С чего вдруг? — Ну… — Шейн отвёл взгляд, потом всё-таки поднял на него глаза. — Ты в завязке. Я тоже. Был. То есть, я и сейчас… Короче, это исключение из правил. Просто… я тебя подставил. И это хуёво. — Нет, братан. Нет… — Сепальт поставил кружку, сел рядом. Колени их соприкоснулись.       Он поставил локти на бедра, чуть наклонился вперёд. Голос стал мягче, но в нём всё ещё оставалось напряжение. — Ты серьёзно думаешь, что я разозлился, потому что ты обломал мой какой-то кодекс трезвости? — Ну… да? — Не-а. Я разозлился, потому что испугался. За тебя. За то, что я не смог тебя уберечь. Потому что оставил тебя одного. С каким-то... ну ёбаным ботаником. Потому что даже не понял, что тебе было плохо. Я не уследил. Не помог. У меня в голове сразу всё пошло по худшему сценарию. Я не знал, в каком ты состоянии, не знал, что делать, если ты соскользнёшь. Я просто... не справился. А ты был мне важен. Всегда.       Шейн вдруг фыркнул и резко рассмеялся. Нервно. Легко. Почти отчаянно. — Ты чего ржёшь, дебил? — Прости. Это нервное. Просто… блять, я думал, ты меня ненавидишь. А ты тут загоняешься, что плохо меня защищал. Да ты вообще ни хера не понял! Это не было срывом. Это... было что-то другое. Особенное. Сложное. Крутое. Страшное. Я… мне так много надо тебе рассказать. Там просто крышеснос был. И в хорошем, и в плохом смысле.       Он выдохнул и резко встал. — Пойдём покурим, брат.       Сепальт, улыбаясь, зажмурился и дернул головой. Напряжение, державшее его тело словно под током, ушло. Он встал, потянулся, хлопнул Шейна по плечу, и они пошли одеваться. Напялили куртки, натянули шапки — всё по-быстрому, на автомате.       На улице было свежо, почти по-весеннему звонко. Серое небо нависало низко, но воздух был ясным. Закурили у стены, и Шейн, прищурившись от дыма, начал рассказывать. Всё. На одном дыхании, вслух, не сдерживая ни эмоций, ни того смятения, что всё ещё звучало между строк. Голос то срывался, то обретал ритм, и было видно, что он выговаривается впервые.       Сепальт слушал, не перебивая. Лишь кивал и уточнял детали. Улыбался. Иногда хмурился. Но в его взгляде читалось — он здесь, он рядом, он всё слышит. — Ладно, брат, — наконец сказал Шейн, стряхивая пепел. — Мне пора. Надо Уила встретить. Он ушёл на пары никакущий. Страшно отпускать одного. — Беги, родной. И передай этому истеричному гению, что я от него не в восторге… но он тебе, похоже, важен.       Они обнялись. Крепко, по-настоящему. Шейн сжал Сепальта так сильно, что тот хрипло выдохнул и чуть приподнялся над землёй. — Всё, вали уже! — вырвалось у Сепальта со смехом. — Вечером в цирке? — А то! Давай, до встречи. Шейн махнул рукой и побежал к остановке, а Сепальт остался стоять у стены, глядя ему вслед.

***

Гримерка Эммы.       Репетиция должна была начаться, но никто не пришёл. Никто не предупредил. Никто даже не постучал. Все словно растворились — и, скорее всего, растворились вместе. А она опять осталась одна, как некий побочный персонаж чужой истории.       Жизнь труппы — её семьи, как она всегда думала — снова идет где-то вдали от неё. И что теперь? Продолжать лежать в комнате, читать комиксы, глотать книжки одну за другой, как в детстве, и рассказывать свои мысли и чувства бумажному дневнику?       Она выдохнула. Медленно, со злостью. Ощущение, что жизнь идет мимо, а она сидит за стеклом. Не изоляция — самоизоляция. Добровольное заточение. Вопрос только — от чего?

Надо искать друзей.

      Тупо, да? Звучит как пункт в списке: "купить хлеб, помыть голову, найти друзей". Но... как вообще люди это делают во взрослом возрасте? Где выдают этих друзей?       Съехала с кровати, натянула на плечи мятый оверсайз свитер, выключила торшер и щёлкнула потолочным светом. Комната стала неуютной — белой, плоской. Подошла к зеркалу и пристально уставилась на себя. Не из тщеславия — из тревожного интереса. А что там вообще?       "Что со мной не так? Почему меня словно никто не замечает? Может, я невыразительная? Но ведь раньше... раньше на меня всегда смотрели."       Она поймала в пальцы передние пряди, натянула их вниз.       "Выпрямить волосы? Остричь? Перекрасить их чертовой матери?" — шагнула ближе, прищурилась.       "А может, просто начать краситься? Стрелки, скулы, губы — полный боевой?"       Показала себе в зеркале два средних пальца, скривив губы в гримасе: "Да пошло оно всё."       Она полезла в шкаф. Самая красивая вещь — то самое платье от Мортема. Тонкая ткань, глубокий цвет, идеальный крой. Надеть его сейчас? Смешно. Глупо. И в то же время... заманчиво.       Вся остальная одежда была... ну, никакой. Несколько растянутых свитеров, пара бессмысленных футболок, бесформенная рубашка и три пары широких брюк. Всё в ней кричало: "Меня не видно. Я — пустота. Пропустите меня, пожалуйста." — Чё за хрень... — пробормотала Эмма и начала копаться дальше.       Выудила старый ремень с двумя рядами люверсов. Потрескавшийся, поживший. Но всё ещё держащий форму. Натянула самые приличные штаны, заправила в них одну сторону рубашки. Посмотрела в зеркало. Что-то в отражении изменилось. Не сильно. Но достаточно. — Похудела, что ли?.. Когда успела...       Сначала хотелось спрятаться обратно в привычный болотный свитер, завернуться, исчезнуть. Но что-то внутри протестовало. Бурчало: «Хватит. Дальше так нельзя.»       Обуваясь, она поняла, что её огромный балахонный плащ вообще не в тему. Она огляделась, прикинула, что надеть, и… решительно вышла из своей комнаты. По коридору бесцеремонно прошла в комнату Сепальта. Сорвала с крючка его чёрное пальто — то самое, длинное, по голень, которое он никогда не носил. Затянула пояс. Впервые за несколько лет чётко обозначила талию. Посмотрела в зеркало. Она себе понравилась.       Без лишних слов, без плана, без направления — она захлопнула за собой дверь и пошла. Куда глаза глядят. Потому что где-то в этой чёртовой жизни должно быть её место. И, может быть, сегодня она сделает первый шаг к тому, чтобы его найти.

***

      Воздух на улице чистый и бодрящий, с привкусом свежести и дыма из печных труб. Неяркий свет уходящего солнца пробивался сквозь редкие облака и ложился на заиндевелую траву.       Выходят втроём — как настоящая семья. Мари дотягивается до выключателя и, почти торжественно, гасит свет в прихожей. Она в дутой куртке с яркими нашивками, прыгает через ступеньки.       Мортем тем временем запирает дверь, кидая взгляд через плечо: — Как, нормально справляешься? Или о допах в школе будем договариваться? — Да зачем мне? Дядя Бен объясняет математику получше нашей учительницы! Даже литературу! — радостно отрапортовала Мари.       У Мортема внутри что-то хрустнуло. Вина? Когда он сам последний раз помогал дочери с уроками? Как будто он не знает школьную программу... Просто всегда был слишком занят. — Да перестань, Мари, — буркнул Бенджамин, — может, я тебя чему-нибудь не тому учу. Ты завтра покажешь сочинение своей мисс Хильдегард, и она, наверное, нам с тобой «кол» поставит — за смелость формулировок. Или за неправильное понимание темы. — Ну и пусть ставит! Зато мы написали правду! И очень постарались! — Бен?! Что ты там ей насоветовал? — Мортем приподнял бровь, но больше с усмешкой, чем с упрёком. — Да ничего такого, честное слово, — Бен отмахнулся с театральной невинностью. — Мне дали дополнительное задание, чтобы закрыть пропуски. Надо было написать эссе о том, как прошли гастроли, — пояснила Мари. — И… мы там… — Написали самую интересную правду! — радостно подхватила она. — И чуть… обыграли... — добавил Бен, виновато усмехаясь. — Давайте-ка сначала я почитаю. Вдруг вы там «конфиденциальную информацию» слили, — Мортем фыркнул, изображая суровость. — Ну, лааадно, пап, только обещай, что не заставишь переписывать! — Я подумаю, — он треплет дочь по волосам.       Уже у входа в спортивный комплекс Мортем заметил знакомые фигуры — Люсиль с дочкой Кейли. Ветер теребил подол её длинного пальто. Женщина выглядела безупречно: шелковый платок, высокие сапоги, сдержанная элегантность. — Эй, Люсиль! Привет! — Мортем кивнул и поднял руку. — Кто это? — шепнул Бен, едва заметно наклонившись к мужу. — Женщина из родительского комитета. Моя приятельница. Мать Кейли, лучшей подруги Мари. Вон, видишь — девчонка в сиреневой куртке.       Мари уже сиганула вперёд и теперь с Кейли носилась кругами по площадке, визжа от восторга. Бен с лёгким удивлением наблюдал за сценой — по детским голосам, по радости в их глазах можно было понять: у Мари есть настоящая подруга. Люсиль подошла к ним легко и уверенно, как к давно знакомым людям: — Привет, Мортем! Вас что-то долго не было! Они обнялись ненавязчиво. — Да, были на гастролях. Мариэль теперь у нас звезда. — Вот это да! Наверное, они с Кейли всё занятие будут болтать об этом без остановки. — Скорее всего, да, — усмехнулся Мортем.       Бен стоял рядом, чувствуя себя немного неуместно. Представляться? Молча стоять? Или просто улыбаться? — А это Бенджамин Уолтер Флетчер. Наш режиссёр-постановщик, — представил его Мортем.       Бен сразу включил свою сценическую грацию. Осанка, взгляд, лёгкое движение руки — в нём вдруг проснулся артист. Люсиль моментально ответила на жест, и они пожали друг другу кисти. — Очень приятно! Люсиль фон Штайнфельс. Можно просто Люси, — улыбка у неё была располагающей, дружелюбной. — Взаимно! Можно просто Бен. — А вы чего вместе пришли? — с любопытством. — Обсуждали мои умопомрачительные идеи для шоу. Вот и решили прогуляться, — Бен махнул рукой легко, по-сценически.       Мортем едва заметно улыбнулся. Под балаклавой этого никто, конечно, не увидел, но внутри ему было тепло. — О, тогда неудивительно. Уверена, у такого колоритного режиссёра других и быть не может, — подмигнула Люсиль.       Они тихо посмеялись. Добро. Без напряжения. — Заходите как-нибудь на чай! Девочки будут рады, — предложил Мортем. — И мы с Лораном будем счастливы! Спасибо, обязательно! — Люсиль махнула рукой, пошла к электрокарете, где ждал её супруг. Они сели. Мари с Кейли убежали в зал. Бен и Мортем остались вдвоем. — И что ты им скажешь, когда они придут в гости и поймут, что я живу с тобой? — Не знаю. Что у тебя дом сгорел? Бен недоверчиво приподнял бровь: — О, блестяще. — Да ладно тебе, шучу. Придумаем что-нибудь. Бен театрально закатил глаза.

***

      Шейн стоял на углу у того самого перекрёстка, где несколько часов назад прощался с Уильямом. Казалось, будто прошла целая вечность. Он время от времени поглядывал на наручные часы — 17:07. Если пары заканчиваются в пять, значит, Уильям будет здесь минут через десять… или раньше?.. А если уже ушёл? А если его задержали? Или, хуже, сейчас выйдет не один?       Он сохранял внешнее спокойствие, дышал медленно и ровно, но внутри всё кипело. Город стыл, асфальт был мокрым от подтаявшего снега, небо тёмное, глухое, будто нависало над улицей. Пахло трамвайной пылью и мартовским ветром, приносившим из подворотен сырость и холод.       Вдруг — знакомый силуэт. Белоснежные волосы Уильяма на фоне кирпичной стены. Твою мать. Без шапки. Конечно. Шейн сжал кулаки — не от злости, а чтобы не выдать волнение. Уильям шёл с кем-то — две девушки и парень. Смех, разговоры. Лёгкие, заливистые голоса. Он что, идёт с однокурсниками?

      Черт, что делать? Смешаться с фоном?

      Шейн шагнул в сторону, подошёл к витрине ближайшего магазина и уставился в стекло, делая вид, что заинтересован. Только сейчас заметил, что это... косметика. Помады. Блески. Пудры. — Эй, Шейн! — знакомая рука легла ему на плечо.       Он резко обернулся. Уильям сиял. Буквально. Улыбка, глаза, живость движений. Будто он снова дышит. — Ты что, на губные помады засматриваешься? — рассмеялась одна из девушек — длинные синие волосы выбивались из-под вязаной шапки с кошачьими ушами.       Шейн скользнул взглядом по витрине, изобразил скучающее лицо. — Пф, нет. Я тут активно делаю вид, что не знаю вот этого вот, — указал пальцем на Уильяма. — Я Айрис. Давай пять! — она протянула варежку.       Шейн хлопнул по ней ладонью, и к ним по очереди подошли Тео — мягкий, почти акварельный, с карандашом за ухом, и Элео — огненно-рыжая, с короткой стрижкой, массивными серьгами-кольцами и татуировкой, выглядывающей из-под рукава. Тоже столкнулись перчатками. — Уил нам все уши прожужжал про тебя, — засмеялась Айрис. — Эй! Молчать! — Уильям с деланным возмущением приложил палец к её губам. Она со смехом его оттолкнула. — У меня день рождения десятого марта! Будет тусовка. Придёшь? — Айрис смотрела на Шейна широко распахнутыми глазами. — А то Уильям без тебя не согласится. — Эээ... Наверное, смогу. Посмотрим. — Ура!!! — Элео захлопала в ладоши. — Уверена, ты классный.       Шейн внутренне растерялся. Слишком много лиц. Слишком быстро. Он почти не знал, как себя вести — но делал, что мог. Выдерживал ритм. — Ладно, не мучайте его. Идите уже, — Уильям. — Да мы же в одну сторону! — Тео. — Я не домой, — коротко бросил Уил. Ребята переглянулись, но ушли, прощаясь. Шейн и Уильям остались вдвоём на ветру. — Пф. Уил, ты чего? — Шейн покачал головой. — Ты сам сказал мне прятаться, чтобы никто не видел, и в итоге сам им всё рассказал? — Да я с утра на измене был. Сейчас уже окей. Они безопасные. На тусовке будет куча ребят из темы. — Ты ведь не будешь бухать? Курить? Что-нибудь ещё? — Обещаю! Мы с тобой будем самыми трезвыми! — Кхм… эм… можно я Пейла возьму с собой? А то ты там всех знаешь, а я... — Конечно. И, слушай... тебе не кажется, что он понравится Элео? Шейн хмыкнул, вглядываясь в тусклый закат. — Очень может быть.

***

      Сепальт шагал бодро, будто по сцене, удерживая на себе воображаемый прожектор. Он думал о Шейне. Надо придумать что-то, чтобы подбодрить его. Что-то необычное, теплое, глупое, спасительное. Может, приготовить ему что-то вкусное? Нарисовать идиотскую открытку? Придумать анекдот про канатоходцев и наркотест? Бля. Он наверняка приведёт с собой Уильяма. Отлично. Теперь готовить надо на троих. Нужно что-то экстраординарное.       Он резко свернул на боковую улицу, ведущую к продуктовому.       Мартовский холод шевелил подол пальто, асфальт скрипел под подошвами. Солнце уже почти исчезло, оставив за собой тусклый, металлический свет на небе. И тут — вдалеке — знакомый силуэт. Фигура двигалась навстречу. Он прищурился. Сердце кольнуло. — О, моё пальто идёт! — с издевкой проговорил он, переходя на ядовитую театральную интонацию. — Эмма, дорогая, а что это ты удумала?       Он весь сжался внутри, но снаружи выглядел, как всегда — дерзкий, весёлый, непрошибаемый. — Иди к чёрту! — огрызнулась она. Губы дрожали. Она чувствовала себя и так неуверенно, а теперь ещё этот… клоун, который вбивает шпильки ей при всех. — Эээй, Эммааа! Ты же леди! Зачем же так?.. — протянул он вслед. В голосе — яд. Внутри — боль. В её взгляде — что-то щёлкнуло, будто разбилось. — Ты только не плачь! Ладно, бывай! Пальто чтоб в целости и сохранности вернулось! — он отвернулся, не дожидаясь ответа, и зашагал вприпрыжку, будто всё это — шутка. Показ. Спектакль. Бегство.       Ты врала. Ты использовала. А я? Я показал тебе себя. Я разорвал оболочку. Я дал тебе право видеть, какой я на самом деле. А ты...       Он резко втянул воздух, будто прогоняя слёзы. Потом — ускорил шаг. Театр ждал. Рыжий клоун знал: если останется наедине со своей злостью, то она врежет его мордой в бетон. Лучше играть. Лучше жонглировать чувствами, чем тонуть в них.       Он старался быть слишком громким, слишком живым — лишь бы не услышать внутри голос: Ты не нужен. Тебя предали. Ты был фоном. Ты опять невидимка.

      Хватит. Всё. Хватит чувствовать.

***

      В магазине пахло моющим средством и чуть влажным деревом. Он прошёл между полок, с выражением лица актёра, ищущего вдохновение. Мимо шли люди — обычные, с уставшими лицами. Надо было выбрать что-то простое, но с выдумкой.       Форель. Картошка. Смесь для соуса. Немного свежести в этот день. Сообразим на троих.       Подошёл к прилавку. За ним — женщина в фартуке, усталая, но внимательная. — Добрый вечер, мадам! — театрально поклонился он, сделав невидимый жест рукой, будто перед ним кулисы. — Вы не подскажете, какие ингредиенты необходимы для приготовления запечённой форели с картофелем небывалой вкусноты? — О! Конечно! Берите корзинку, я помогу.       Они зашагали вместе по проходам. Сепальт шутил, слегка переигрывая, смешно комментировал каждую полку. Женщина улыбалась, хихикала. — Прошу прощения, а... — она замялась, глядя на его лицо. — А? — он повторил её интонацию, будто со сцены, чуть наклонив голову. — Вы, случайно, не... клоун? Не в смысле... ну, обзывательства, а... настоящий? Я вас в цирке видела, по-моему! — О! Да, клоун! И не только в прямом смысле!       Он схватил с прилавка пять картофелин и, не сбавляя шага, зажонглировал ими. Овощи замелькали в воздухе, отблескивая светом люминесцентных ламп. Люди вокруг замедлили шаг. Кто-то замер. Кто-то начал хлопать. — Ах! — женщина захлопала, как ребёнок. — Вы волшебный!       Сепальт поклонился. Жонглирование стало танцем — с поворотом, щелчком пальцев, наклоном корпуса.       Но взгляд охранника у полки с консервами моментально остудил атмосферу. Сепальт поймал все пять картофелин одной рукой и с поклоном разложил их на прилавке. — Так. Ладно. Представление окончено. Мне ещё готовить.       Толпа захлопала ещё раз. Кто-то сказал «спасибо». Кто-то улыбнулся. Дети — особенно дети — смотрели на него, как на мага.       Он не заметил, как у кассы его покупки уже были оплачены. Кто-то из случайных зрителей — продавщица, пара женщин, мужчина с усами — скинулись. Просто так. Потому что он развеял этот тяжёлый вечер. Потому что он был живым. — Что?.. — он замер. — Это... зачем?.. — Спасибо вам. Просто спасибо. — сказала пожилая женщина, кладя в его пакет плитку шоколада. Он выдохнул. Медленно кивнул. На секунду ему показалось, что сейчас, прямо здесь, он заплачет. Но вместо этого — нацепил улыбку. Широкую. Почти клоунскую. Он поклонился снова, вышел на улицу — и долго шёл молча, с тяжёлым пакетом в руках и чем-то невыносимо светлым в груди.

***

      Кухня залита мягким светом люстры, окна открыты на проветривание, пахнет свежестью, чуть хвоей и смородиновым листом — Бенджамин недавно заваривал чай.       На столе — большая карта мира, разглаженная на половину поверхности, а по углам разложены путеводители. Несколько закладок вываливаются из страниц.       Мортем стоит, опершись ладонями о край стола, сосредоточенно вглядывается в карту. Бен, чуть дальше, помечает что-то в блокноте и грызет карандаш. Настроение — почти праздничное: будто бы они школьники, планирующие побег с уроков, только это их медовый месяц. — Бен, — говорит Мортем, не отрывая взгляда от карты, — так что ты больше хочешь: море, горы или достопримечательности? — Все и сразу. Еще аттракционы. И аквапарк. И театр. И… картинные галереи, — с полным серьезом перечисляет Бенджамин, тыкая карандашом в путеводитель. — Черт. Тогда нам надо лететь на Кэрвидайн. А потом там уже мотаться по разным точкам. — Нам вообще хватит денег? — прищурившись, уточняет Бен, уже что-то подозревая. — Да. — сухо, без пауз, отрезает Мортем. Бен щурится сильнее. Подозрительно. — Ты от меня что-то скрываешь. — Что я от тебя скрываю? — Бюджет. — Бен! Ты же не спрашивал! — Неловко было. — Так не обвиняй меня в том, что скрываю! — Э… так… расскажешь? — Бля. Хорошо. — Мортем отходит от стола, хмурится, будто предчувствует смех. — На накопительном счете — приличная сумма. И дома заначка есть. В сейфе, под ступенькой. — И ты говоришь, что не скрываешь?! — Тебе нужны конкретные цифры? — Хотя бы скажи, откуда деньги. Я тебе столько не платил.       Мортем вздыхает и садится на табурет, прижимая к губам чашку с остывшим чаем. Говорит неохотно. — Ну… только не смейся. А то Эмма, когда узнала, уржалась. — Ну?? — Когда-то, лет десять назад, я инвестировал в компанию. Они производили носки с подогревом. Для альпинистов. — … — И всё.                          — Чт… что? — у Бена отвисает челюсть. — Ты серьезно сейчас? — Ага. Сейчас они выросли. Продают по всему материку. Я вроде как акционер. Каждый квартал — капает. — Ебать. Вот это новости. Почему я не знал? — Да как-то… к слову не приходилось. Теперь знаешь. — Почему у тебя до сих пор нет яхты? Или хотя бы электрокареты? Мортем прыскает в кулак. Смеётся почти бесшумно, как обычно. — Не настолько удачно инвестировал. Хотя… если с умом, наверное, и хватило бы. Он тянется к путеводителю по Кэрвидайну, выручая себя из темы. Листает. — Вот, смотри. Мы можем прилететь в центральный аэропорт. Пожить в Керне, культурно окочуриться за пять дней… — перелистывает. — Потом в Вердант. Город фестивалей, вечных праздников, всякого буйства. Театры, уличные представления, фейерверки. — Так, хорошо. А потом… — Бен выхватывает путеводитель, — Люмьер! Город искусств. Это прямо в цель. — Хорошо. Договорились. — Мортем кивает и делает пометку на карте. Бен листает дальше, всё больше погружаясь в фантазии. — О! А дальше — Тальвисса. — Рыбацкий городок? Ты уверен, что не хочешь в Альмарис? Там, между прочим, «жемчужина побережья» и «элитные курорты»! — Ты действительно считаешь меня настолько богемным? — Вообще — да. — спокойно отвечает Мортем, даже не поднимая глаз. — Давай Тальвисса. Там, наверное, рыбу жарят прямо на набережной. — Ладно. — Мортем чертит линию дальше. — А потом — Гранихтейн. Там горы, серпантины. Дышится легко. — Отлично. Маршрут готов. Нам минимум две недели понадобится. — Я думаю, они справятся без нас. — А Мари? Она же расстроится. — Позовём Кейли, её подруг. Пусть устроят себе лагерь. Взрослые присмотрят. А мы с тобой — хоть раз в жизни сбежим. — Ну… как знаешь. Но в следующий раз едем втроем. Обязательно.       Мортем посмотрел на него с полуулыбкой. Он не сказал ничего, но в глубине взгляда читалось: Да. Обязательно.

***

      Шейн и Уильям шли от остановки к зданию "Диаболики". Асфальт под ногами был влажным от недавнего снега, но не скользким. С каждым шагом воздух казался чище. Уильям рассказывал, как прошёл день, оживлённо жестикулируя. Шейн тащил его рюкзак и тубус с рисунками, из пенала — самодельного, сделанного из распиленного баллончика из-под краски — негромко постукивали карандаши. — Тебе точно не тяжело? — Уильям скосил взгляд. — Нет, конечно. Не парься. Так что там дальше было? — Он сказал, что Элео неправильно построила цилиндр. Блять, ну как можно неправильно построить цилиндр на третьем курсе? Она отлично рисует! Этот мудак просто выискивает к чему придраться. Она ему явно не нравится. — Жесть. — Шейн хмыкнул. — Кстати… а что ты им про меня рассказывал? — Ничего такого. Просто… ну… что ты очень хороший. — Ну-ка? — Да блин, Шейн. Никакой личной информации. Я просто делился впечатлениями. Типа… «о, черт возьми, Шейн такой охуенный». — Он театрально передразнил самого себя, и оба засмеялись.       На повороте перед ними раскинулось здание цирка. Даже в сумерках оно производило впечатление — словно вынырнуло из снов. Всё в нём было соткано из загадки: фасад в сине-фиолетовой гамме с терракотовыми и бирюзовыми элементами, будто сумеречное небо вспыхнуло огнями. Крыши — одна над другой, то острые, то плавно изогнутые, с балкончиками, заросшими мхом, и новыми, только что отреставрированными черепичными фрагментами. — Вот. Тут я живу, работаю, тренируюсь, выступаю. Короче, весь кипиш — здесь, — сказал Шейн, с некоторой гордостью глядя на постройку. — Вау… вот это да, — пробормотал Уильям, явно очарованный. — Ты чего завис? Пошли. Наверное, Пейл нас уже заждался. А, кстати… он, ну… в курсе всего. И про ночь, и про утро. Я ему всё рассказал. — А. Без вопросов. Я понимаю, — спокойно отозвался Уильям. — Тебе нужно было с кем-то этим поделиться. Всё нормально.       Внутри цирк напоминал лабиринт: сначала фойе, широкий коридор, потом служебный, потом винтовая лестница, потом новый коридор, потом ещё одна лестница. Повсюду — странные предметы, витиеватые двери, росписи на стенах, которые казались живыми. — Как вы тут ориентируетесь? — Я сам в ахуе был, когда впервые приехал, — усмехнулся Шейн.       Из-за полуоткрытой двери кухни доносился аппетитный запах жареного картофеля, сливочного соуса и пряностей. Шейн фыркнул: — Пахнет охуенно. Изнутри послышался голос: — Заходите уже, — Сепальт высунулся из-за угла и махнул рукой, — праздничный ужин на троих. Надеюсь, вы не против моей компании? — Против? Да мы только «за», — Уильям сразу подошёл и протянул руку. Они пожали друг другу кисти.       Сепальт вытащил из духовки противень с румяной форелью и золотистой картошкой. От блюда шёл пар, а в воздухе витал аромат розмарина, запечённого чеснока и топлёного масла. — Охуеть, чувак! — Шейн аж облизнулся. — Ты что, повар в тайной жизни? — Неа. Это, наверное, третий раз, когда я что-то готовлю, и оно не превращается в уголь. — Заслуживает аплодисментов! — Уильям начал хлопать, и Шейн подхватил. — Да погодите! — засмеялся Сепальт. — Может, это дерьмо. Давайте сначала попробуем. — Ну уж если дерьмо будет пахнуть так — я за! — буркнул Шейн, хватаясь за вилку.

***

      В кухне было тепло. Смех, разговоры, звонкие реплики, пар от еды. В этом пространстве — словно отрезанном от остального мира — было безопасно. Почти счастливо. Сепальт отпускал ехидные комментарии и полушутки — про себя, про цирк, про еду и, будто случайно, про Эмму. Шейн записывал каждую из этих вскользь брошенных фраз на подкорку. Позже — поговорят. Без свидетелей.       Но вдруг обстановка сменилась. Сепальт, выпрямившись и посерьёзнев, перевёл взгляд на Уильяма: — А, и. Уильям. Не пойми меня неправильно, но… не скуривай моего кента, понял? — голос резко стал жёстким, металлическим. Уильям обмер. Растерянно перевёл взгляд на Шейна: — Эм… что? — Пейл, не надо, — тихо вмешался Шейн, — я сам за это отвечаю. — Выброси эту дурь, слышишь? Или перепродай, мне всё равно. Просто чтобы у тебя её больше не было. — Сепальт говорил чётко, сдержанно, будто прилагая усилие, чтобы не перейти на крик. — Шейн, он вообще в курсе? — Кхм. В курсе чего? — Твоей биографии, — он сузил глаза. — Всей. — А должен быть? — А что там такого, блять?! — Уильям поднял голос, он надломился на конце, в нём слышалась тревога и обида. Сепальт резко повернулся к нему: — Этот мужик вытащил себя из самых ебаных притонов. Он чуть не сдох. От дозировок, от ломки, от паранойи. Он видел всё. И не по телеку. Так что оставь его в покое. Немая пауза. Только гудение холодильника и слабое царапанье вилки о тарелку. — М… да. Было такое, — Шейн выдохнул, опуская взгляд. — Так ты не шутил? Когда говорил, что пробовал всё? — Я не просто пробовал. — Он замолчал на секунду. — Я торчал. По-настоящему. Но это в прошлом, ясно? Не хочу об этом говорить. — Не надо, — вмешался Сепальт. — Я скажу, и всё. Это надо озвучить. Один раз и навсегда. Я тоже проходил через это. И до сих пор борюсь. До сих пор тянет. Это не «рекреация», это не про «расслабиться». Это разрушение. Медленное самоубийство. И ты тащишь в него тех, кто рядом.       Уильям смотрел в тарелку, будто пытался через неё заглянуть в себя. Лицо дрогнуло. Он тихо выдохнул: — Спасибо. Ты прав. Я… не подумал. О последствиях. Даже о том, как мне самому будет потом. Меня до сих пор потряхивает. — Прости, если был слишком резким. — Сепальт отвёл взгляд, глядя в сторону кухонной стойки. — Я прямолинейный. И тема такая… не из тех, что можно в обёртке подавать. Наступила тишина. Не тяжёлая — очищающая. Уильям поднял глаза. — Мир? — Мир, — ответили Сепальт и Шейн одновременно, и все трое стукнулись кулаками в центре стола. Плотно. Без словесных прикрас. На плите закипал чайник.

***

      Эмма шла, почти не замечая, куда. Ноги сами вывели её в центр Тарвина — в яркий, шумный, живой. Повсюду мигали вывески: кафе, магазины, киоски с жареными каштанами, бар с неоном в виде улыбающегося черепа. На скамейке у витрины обнимались двое студентов. Мимо пролетела группа подростков на скейтах по грязным лужам, громко обсуждая кого-то по кличке "Зубр".       Возле витрины с одеждой стояла девушка в сверкающей куртке, держа на поводках двух элегантных собак. Эмма поравнялась с ней и поймала в зеркале витрины собственное отражение — сутулое, угловатое, чужое.             "С каких это пор я чувствую себя так глупо среди людей?"       Где-то внутри поднималась странная неловкость, будто ее закинуло не в тот город, не в то тело, не в ту жизнь. Все здесь были такими... настоящими, раскрепощёнными, как будто жили внутри музыкального клипа. А она — будто зритель, застрявший в паузе.       Взгляд зацепился за вывеску книжного. "Старые Горизонты. Книги. Комиксы. Кофе." Не раздумывая, прошмыгнула внутрь — как в спасительный портал.       Внутри пахло бумагой, корицей и старым деревом. Полки доходили почти до потолка, обвиты гирляндами, где-то между книг прятались керамические фигурки. В углу журчал аквариум с ленивыми золотыми рыбками. Читальный зал с кофейней находился чуть глубже — уютные кресла, круглые столики, разноцветные абажуры.       На секунду Эмма почувствовала себя в безопасном месте. Почти забыла, каково это — просто быть и не бояться, что ты выглядишь не так, идёшь не туда, дышишь не тем воздухом.       Мимоходом её внимание зацепилось за яркий стеллаж с графическими романами. Одна из обложек — рокерша с бледной кожей, в рваном кожаном костюме и с клыками. Вампирша, перепрыгивающая через сцену в толпу. Эмма взяла комикс в руки, но тут же вернула на место.

"Не за этим пришла."

      В читальном зале сидели группы студентов — кто-то с тетрадями, с книгами, кто-то просто пил кофе и болтал. Эмма застыла. Подойти? Сесть? Притвориться частью этого? Ехидный голос в голове: "Они подумают, что ты сумасшедшая. Нелепая. Слишком старая. Или слишком не в теме." — Эй! — окликнули её.       Продавец. Девушка с взъерошенными чёрными волосами и удивительно правильным лицом, как у старинной статуэтки. Вокруг шеи — длинные голубые бусы, обмотанные в несколько витков. — Вам что-то подсказать? — её голос был мягким, без нажима. Эмма растерялась. — Хмм… да… наверное… я… — С вами всё в порядке? Вы выглядите… подавленно, — девушка прищурилась, как будто считывая что-то под кожей. Эмма выдохнула и едко усмехнулась: — Вылезла из пещеры впервые за сто лет. Отвыкла от реального мира. — Аа, понимаю. Тогда, может, книги — не лучший друг на сегодня. Они затягивают обратно. Я, кстати, Флит. — Эмма. — Мы закрываемся в восемь. Осталось минут десять. Хочешь — подожди меня. Прогуляемся. А то ты выглядишь так, будто вот-вот растворишься.       Флит мелькнула взглядом к кассе, где уже кто-то маячил с покупками, и пошла туда быстрым шагом.       Эмма опустилась за столик у окна. За стеклом проносились чьи-то вечерние жизни. А она — сидела и ждала.

***

Диаболика. Комната Исаака.       Шейн, Уильям и Сепальт сидели на полу, кормя кошек. Комната была наполнена мягким урчанием и шелестом хвостов. Миски — ровно семь — стояли в линию. Исаак оставил подробные инструкции: кто что ест, когда поить, кому расчесывать шерсть, кому давать поиграть с бантом на веревке.       Коты приходили сами. Они словно чувствовали, когда пришло время приема пищи. Остаток дня их почти не видно: разбредаются по цирку, прячутся за кулисами, поднимаются на чердаки, пропадают в листве деревьев. Но вот в родной домик, где осталась только бабушка Лора, возвращаться не хотят.       Шейн поднял с пола рыжего котёнка с надорванным ушком — тот обвился вокруг его рук, мягкий и тёплый. — Уил, смотри! Это Эмбри. Маленький, но уже главный по ласке.       Эмбри лениво потянулся и издал довольное «мррряу». Уильям чешет ему макушку: — Почему у вас вообще так много котов? — Это всё Исаак. Наш флейтист. Ну, вроде как дрессировщик, но на самом деле нет, — Сепальт поднялся с корточек и отнёс седьмую миску к стенке. — Как это — «вроде, но нет»? — Уильям прищурился. — Он язычник. У него особая тема — говорит, что кошки понимают его музыку. Типа это самый настоящий язык, который он знает лучше человеческого. Там какие-то свои боги, ритуалы, традиции… — Сепальт пожал плечами. — И, надо сказать, работает. Кошки за ним, как заколдованные. — Бред, — буркнул Уильям, с недоверием осматривая одну из кошек, которая деловито топталась на подоконнике. — Уил, если бы ты видел его в деле… — Шейн покачал головой. — Это правда как магия. Я сам сначала не верил, а потом — ну всё, поверил. Он талантливый. И очень… настоящий. — И где он сейчас? Шейн бросил вопросительный взгляд на Сепальта. — Ну?.. Где он? Сепальт почесал шею, замялся: — В Глисдене. Уехал... к одному человеку. Кажется, влюбился. — Чего?! — Шейн чуть не уронил Эмбри. — Исаак?! Влюбился?! — Ага. И сам, похоже, в шоке. Он был совсем потерянный. Но уехал — молча, без фанфар. Даже бабушке ничего не сказал. Просто исчез. — Да уж… Дела плохи, — Шейн задумался. — Я даже не попрощался… — Он хороший, — Сепальт пожал плечами. — Посмотришь — сам поймёшь. Его не забудешь. — Ладно… — Уильям вздохнул. — Странные у вас тут порядки.       Кошки были накормлены, напоены, вычесаны. Эмбри запрыгнул на подоконник и устроился клубком. Остальные тоже уже занимали свои привычные места. Шейн тихо прикрыл дверь, но не до конца, и они втроём вышли наружу.       На крыльце закурили. — Поздно уже. Завтра с утра работа, — сказал Уильям, выдыхая дым. — А учёба? — У меня всё согласовано. Искусство не требует круглосуточного присутствия на парах. Главное — сдать всё в срок. Я ночами догоняю. — Проводить тебя? — предложил Шейн. — А ты… э… остаёшься здесь? — Сегодня не смогу у тебя остаться. Надо... кое-что уладить, — Шейн мельком глянул на Сепальта. Тот едва заметно кивнул. — Окей. Пошли тогда. Провожаться. Уильям приобнял Сепальта, задержался на секунду дольше и прошептал: — Прости. Не хотел вести себя как мудак. Сепальт только покачал головой, словно говоря: «Бывает. Забей.» Шейн и Уильям скрылись за поворотом.       Весна только начиналась, но уже пульсировала в воздухе чем-то новым, будто всё — и город, и люди в нём — вот-вот начнут что-то важное.

***

Дом Мортема.       Внутри было тихо. Как всегда — идеальный порядок, но не показной, а домашний: аккуратно сложенные книги, чистые стёкла, ухоженные цветы в горшках на подоконнике.       Мари уже вернулась домой и вбежала в холл с сияющим лицом. — Пап! Я хочу позвонить Дугласу!       Мортем, сидевший у лестницы, поднял брови. Он как раз держал в руках папку с какими-то бумагами бумагами. Оттуда он как по волшебству извлёк маленький, помятый обрывок — «визитка», на которой Гвендолин Хэллоуэй оставила номер домашнего телефона и факса. Это было ещё в Фальме, когда они гастролировали.       Мари, не теряя ни секунды, выхватила бумажку у него из пальцев и уже рванула к телефону. — Эй! — Мортем придержал её за плечо. — Ты уверена, что стоит звонить в десять вечера? Может, они уже спят. — Ну и что! Пусть проснутся! Взрослым нельзя так рано засыпать! — Ага… Знаешь что, ромашка? Давай-ка ты лучше отправишь ему факс. Ты же хотела что-то нарисовать для него, помнишь? Мари надулась, но кивнула: — Лаадно, так и быть… Учи меня пользоваться этой штукой. — Нарисуй сначала всё, что хочешь послать. Тогда и научу. — Договорились! — девочка торжественно подняла палец вверх и поскакала наверх в свою комнату.       Мортем вздохнул и направился в кабинет.       Помещение было обустроено с той же почти маньячной аккуратностью: стеллажи с книгами по стенам, рулонные шторы, рабочий стол, на котором всё лежало под прямыми углами. Рядом — современный стационарный телефон, факс, блокноты с чётким почерком, и, конечно, пара кружек с засохшими следами чая — единственное, что нарушало образ.       Уютно и почти стерильно — хирургия, в которой можно писать роман.       Бенджамин сидел в кресле с колёсиками у одного из столов, что-то чертил на бумаге. Увидев Мортема, резко поднял голову и отъехал назад, будто уличённый в преступлении. — Я тут… размышляю над концепцией вашего нового воздушного номера, — сказал он с напускной деловитостью. — И как, успешно? — Мортем усмехнулся, прислоняясь к косяку. — Вполне себе. Есть несколько идей. Позже покажу, если не передумаю. Повисла пауза. — Как думаешь, Мари классно рисует? Бен отложил карандаш, склонил голову. — В целом — неплохо. Не то чтобы какой-то ярко выраженный талант, но способности есть. Главное — ей это явно нравится. — Стоит развивать? — А тебе не кажется, что у неё уже и так приличная нагрузка? — Мы с ней разговаривали как-то… в отеле, помнишь? Она вроде бы сама хочет. Ну… так, неуверенно, но всё-таки. — Смотри. Если её сейчас отправить в художественную школу, это станет обязаловкой. Скучнейшей. Натюрморты, гипсовые головы, шарики, призмы, и вот это вот: «У тебя куб не дышит». — Угу. — А сейчас рисование — это игра. Весёлая, её личная. Если заставим — испортим. Мортем кивнул. — Тогда пусть подрастёт и решит сама, чего ей действительно хочется. — Вот именно. Наша задача — дать ей возможность пробовать и выбирать. И не давить. — Без насилия, — повторил Мортем. — Без насилия, — отозвался Бен и слегка улыбнулся.

***

      Шейн и Уильям стояли у крыльца уже добрые десять минут, но никто из них не решался первым прервать это странное, тёплое зависание на грани прощания. Воздух был уже по-весеннему влажным, откуда-то пахло пылью, хлебом и дымом — Тарвин засыпал, а им никак не удавалось отпустить друг друга.       В руке у Шейна осталась лёгкая дрожь после прощального прикосновения к плечу, сделанного минуту назад.       Он чувствовал, как много всего не решается спросить. Таблетки, которые тот иногда принимал почти украдкой. О чём знали преподаватели, что это были за «трудности»? Что вообще происходит в его жизни — на глубине? И — особенно — то, что пронзало страхом: широкие бледные и тонкие красноватые, более свежие, шрамы на левом предплечье и кое-где на бёдрах. Спрашивать об этом казалось жестоким, неуместным. «Если захочет — сам расскажет… если вообще ещё увидимся. Если это не было всего лишь чудом одного дня».       Уильям казался чем-то иллюзорным, как будто сотканным из воздуха, света и звуков джазовых пластинок. Тонкий, неуловимо прекрасный.             Шейн боялся подойти ближе — вдруг разрушится.             И боялся отойти дальше — вдруг исчезнет. — Шейн, ты чего замер? — А? — он вздрогнул, — нет, всё нормально. Ты что-то спрашивал? — Ага. Ты завтра в пекарню зайдёшь? — Конечно. Перед репетицией, между репетициями… и после. — он улыбнулся с натянутой беспомощностью.       Уильям слегка рассмеялся. — Ну неет, так ты коллег уже насторожишь. Анаис точно что-то заподозрила. — Какая Анаис? — Девушка та, пекарь. — А, с хвостиком такая? — Угу. — Тогда как? Может, встретить тебя после смены?       Уильям пожал плечами, потом вдруг отчаянно махнул рукой: — А, к чёрту! Приходи, когда хочешь.       Молчание повисло между ними, как что-то не до конца проговоренное. Они смотрели друг другу в глаза — долго, будто пытались передать через телепатию чувства, для которых ещё не нашли слов. — Ладно, я… пошёл, — пробормотал Уил. — …давай… пока. Но никто не сдвинулся. — Ну, заходи уже в дом. — А ты сам чего стоишь? — Провожаю тебя ведь. — …ладно. Давай пять.       Они неловко хлопнули ладонями — со второго раза. Шейн поймал его руку, задержал.             Мгновение.                   Держал, будто не хотел отпускать.             Потом плавно ослабил пальцы. Отошёл на шаг. Потом на два.       И ушёл — быстро, не оборачиваясь. А Уильям стоял на пороге, глядя ему вслед.