Пепельница

Вся комната окутана мраком, но кровать освещена мягким светом небольшой лампы. Вот только этот нежный свет сильно контрастирует с происходящим на самой постели, тихо или громко скрипящей время от времени. Мужчина до грубых синяков сжимает чужую талию, медленно заканчивая с сигаретой и иногда убирая руку, чтобы зажать ее между пальцев. Он глазами следит, как чужие руки до побелевших костяшек сжимают простыни, холодно усмехается, толкаясь сильнее под резкий стон. Соприкосновения бедер и ягодиц уже становится болезненным, и мягкая и нежная кожа краснеет от шлепков, в то время как прогиб в пояснице становится сильнее, а вздохи уже больше походят на горькие всхлипы. Такие же, которые он сам слышал несколько лет назад от немощного задрота, когда измывался над ним вместе с друзьями и заливался смехом, удовлетворяя свое эго. Кто бы мог подумать, что сейчас, спустя столько времени, этот задрот сам будет вытягивать, — нет, — выдалбливать из него эти звуки. Когда он замедляется, тело под ним резко дрожит, а колени разъезжаются в разные стороны. Недовольный удар по ягодице, дрожь снова отдается в ответ на это действие, и мужчина снизу рвано встает ровнее, поднимая зад. Может, он его похвалит? Не будет игнорировать? Может, молчание с его стороны наконец уйдет? Слабое поглаживание по спине шершавыми и исполосованными пальцами, глубокие толчки, в ответ на это — громкие всхлипы и движения бедрами назад. Мужчина то сжимает, то разжимает талию, выдыхает мутный дым и под очередной шлепок бедер и ягодиц довольно хмыкает. — Вот так, Катсуки, — он смотрит по сторонам и пожимает плечами. — Я не вижу здесь пепельницы, так что это будет твоей наградой. Раздается тихое шипение и Катсуки вздрагивает, когда мужчина тушит окурок о нежную кожу ягодиц, отбрасывая остаток сигареты в сторону. Он молчит, утыкаясь головой в кровать и сжимаясь внизу от мимолетной боли, на что получает недовольное цоканье. Стоит ему расслабиться, как мужчина выходит, оставляя его сжиматься вокруг пустоты под свой расстроенный вздох. Он ничего не делает, ничего не говорит, и Катсуки начинает казаться, что он просто ушел. Ушел из-за того, что Катсуки провинился. Но ведь он делал все хорошо, был послушным и неразговорчивым, никак не выводил его. Просто… поддался чувству боли. Хотелось сказать короткое: «Изуку», чтобы он вернулся, или хотя бы дал знать, что все еще находится в комнате. Это давящее ощущение заставило Катсуки со страхом повернуть голову, но не успел он даже краем глаза его увидеть, как раздался голос. Требовательный, холодный, как сталь, и совсем не жизнерадостный, как раньше. — Перевернись. Быстрее. И он делает, как говорят. Подчиняется тому, кто теперь властнее, чем он. Чем несколько лет назад. Ложится на спину и раздвигает ноги, ждет, когда Мидория вернется и продолжит касаться его, продолжит дарить свое ледяное тепло, продолжит дальше оставлять отметины в виде синяков на его теле. Катсуки до боли закусывает губу, когда нежная кожа с ожогом трется о постельное, он ерзает на кровати, не представляя, как раздражает этим Мидорию. Он ведь не любит непослушного Катсуки. Его резко подхватывают за ноги, разводят еще сильнее, и с громким шлепком мужчина оказывается внутри. Спина Бакуго выгибается дугой, он хватается руками за ткань на кровати, и Изуку почти сразу начинает двигаться, снова задавать собственный темп. В такт толчкам Катсуки рвано вскрикивает, шипит от того, как сильно мужчина сжимает его бедра. Но узел жара внизу живота приятно затягивается, когда он смотрит на безразличное лицо человека, вдалбливающего его в кровать. Внизу хорошо, но в груди отдается тягучая боль, как от ножа, и Катсуки закидывает голову назад. Его не подготовили как следует, не дали разнежиться и расслабиться, как хотелось бы, и поэтому зуд внизу вызывает только слезы, непокорно бегущие по его щекам. Ему сложно принимать всего Мидорию сразу, резко, грубо, глубоко, но, видимо, эта теснота внутри не сильно его смущает или раздражает, а уж тем более его не беспокоит самочувствие Катсуки по этому поводу. Он продолжает вбиваться в него, зная, как ягодицы, красные и гиперчувствительные, трутся о постель, вызывая дискомфорт, и как болит ожог от сигареты, оставленный им же. И он знает, что Катсуки ничего не скажет на это. Он будет принимать все от своего Деку, как когда-то сам Деку принимал все от него. Все эти побои, все издевательства и подъебы, преследующие его на протяжении всей школьной жизни, когда ему говорили, что «легче спрыгнуть с крыши и надеяться стать кем-то достойным в следующей жизни, чем быть ничтожеством сейчас». Он принимал все, как бы не хотелось, а теперь настало время получать по заслугам. Получать заслуженно и беспощадно. Изуку сжимает его бедра до белых пятен, все сильнее толкаясь в жаркое и узкое нутро, но совсем никак не реагирует на весь процесс. Только тяжелое дыхание слышно с его стороны, в то время как Катсуки захлебывается в своих стонах и рваных криках, слезах и боли и мести. Его глаза распахиваются, когда он чувствует у себя на шее сильную руку, чувствует, как пальцы ложатся на кожу и сжимают горло, перекрывая доступ к кислороду. Он еле как переводит мутнеющий взгляд на Мидорию, что не перестает двигаться внизу, но смотрит прямо на лицо Катсуки. — Ты всегда истеришь, как вредная сучка, — он сжимает сильнее, и Бакуго уже хватается за его руку, думая, как может отключиться в любой момент, — Но, Каччан, ты так покорен, когда я смотрю сверху и сжимаю твое горло. Шлюшка. — Изуку, прищурившись, опускается к его лицу и слизывает с его щеки полоску слез. Взгляд затуманивается, а уши закладывает почти до глухоты. Ему больно, хочется вдохнуть и остаться в сознании, но почти на грани он вспоминает, как точно то же самое испытывал задрот, стоило ему снова наткнуться на шайку Катсуки и не успеть вовремя уйти, не вызвать их гнев не из-за чего. Он неосознанно разжимает руку мужчины и открывает рот в немом крике, где-то далеко он чувствует, что Изуку ни на миг не прекращает двигаться, и его глаза закатываются. Казалось, он на мгновение отключился, а потом хватка на шее начала ослабевать, но рука осталась там же. Бакуго хрипло дышит, пытаясь прийти в себя, а потом начинает кашлять и хочет приподняться, но чужая ладонь прижимает его обратно, снова на мгновение перекрывая все пути поступления воздуха. Катсуки изо всех сил держится, чтобы не подскочить и не закашляться, пока рука Изуку не отпустит его горло, все-таки позволяя надышаться. Теперь синяки останутся еще и на шее и будет болеть все тело. Но, честно, Катсуки не чувствует ничего, кроме внезапной и странной слабости, — он все еще в полу забытьи хватает ртом воздух и обрывисто думает, как бы снова не навлечь на себя гнев Деку. Ведь если это повторится, он точно отключится или вообще окончательно задохнется. Но, конечно, второго исхода не хотел никто из них. Поэтому Мидория лишь смотрит на пытающегося надышаться Катсуки, до которого не сразу приходит осознание того, что мужчина уже не двигается. Не держит его ногу, не заставляет ерзать по кровати, натирая кожу, а просто смотрит и держит руку у нежной и красной от пальцев шеи. И как только Катсуки смотрит ему в глаза, его прошибает током. Безразличные. — Так неинтересно, Катсуки. Ты кончил из-за того, что я душил тебя. Он распахивает глаза, продолжая хрипло дышать, и, когда он ощущает уже почти все тело, к нему приходит осознание того, почему он чувствовал слабость. — Но я еще нет. Как и следовало ожидать, после оргазма чувствительность Бакуго повысилась, и Изуку тоже это знал. Его пальцы снова ложатся на чужую шею, несильно сжимая, а сам он двигает бедрами вперед, заполняя Катсуки полностью под его громкий и хриплый стон. Он начинает дрожать от переизбытка ощущений и плотно сжимать Мидорию внизу, от чего тот раздраженно шипит, выходя наполовину и опять, без какого-либо предупреждения, толкаясь внутрь. Катсуки вскрикивает, хватается за сильную руку мужчины и из его глаз вновь бегут слезы, пока нежную шею сжимают сильнее, но не настолько, чтобы начать терять сознание. Пульс долбит по голове, глаза закатываются сами по себе, и Катсуки слышит свои же вскрики под грубые и резкие толчки Мидории. Это правда его крики? Он действительно делал все, чтобы это заслужить. Сейчас его унижают самым ужасным и неприятным образом, причем не только физически, трахая, как суку из борделя, но и естественно словесно. Он чувствует себя просто отвратительно, мерзко настолько, насколько еще не было ни разу. Но тем не менее, он продолжает скулить, хрипло и тихо, пока на глазах у Мидории его член снова наливается кровью. Мужчина решает сменить позу, подхватывая Катсуки за бедра и заставляя принять весь свой вес, сгибая его почти напополам. Ему и так не хватает воздуха, а сейчас грудная клетка находится в более сильном напряжении, так что он просто дышит через раз. Через каждый толчок, боль в спине от которого отдается волной, и каждый хриплый крик доносится до ушей мужчины, который продолжает так же безразлично смотреть на него. И только лишь этот взгляд помогает Катсуки второй раз за вечер дойти до конца. Он снова кончает, когда Изуку особенно сильно и глубоко толкается внутрь, задерживаясь на какое-то время, а потом выходит, заканчивая следом на бедра Бакуго.

***

Катсуки просыпается с ноющим во всех местах телом, с яркой болью на шее и хриплым дыханием. До него доносится запах сигарет. Очень знакомый запах сигарет, которые обычно курил Мидория, когда снова «наказывал» Катсуки. Вот только теперь рядом с ним стояла пепельница, в которую он кинул окурок. — Я протер тебя. Любишь же ты разводить грязь. Катсуки тихо угукает, отводя взгляд от широкой спины мужчины, и пытается прокашляться. Неужели так всегда болело тело задрота после встречи с ним? Он теперь в полной мере это ощущает. Ощущает всю эту боль и ненависть на себе, хоть и продолжает из раза в раз доводить мужчину до таких действий. Возможно, Катсуки давно уже мог бы отделаться парой травм, как вариант мести, но он прогибается под своей бывшей жертвой, послушно выполняя каждый приказ и перенося каждую рану. Физическую и моральную. И, блять, это так сильно будоражит. Заставляет каждый раз возвращаться к этому в определенный момент жизни, согласовывать все. А ведь несколько лет назад все было не так. Изуку не нравилось то, что с ним делают Катсуки со своей шайкой, в то время как самому Катсуки сейчас сносило от всего крышу. И он раз за разом просит все повторить. Видимо, не отстанет, пока не сдохнет. Мидория тоже это понимает и, ничего больше не говоря, накидывает рубашку и уходит из чужой квартиры прочь. Но Катсуки врал бы самому себе, если бы не знал, что Деку все равно думает: «Если Каччан захочет, я смогу наказать его». Ему это особого труда не составит. Ведь ему совершенно все равно на их отношения, все равно на связи, и все равно на Катсуки.