Озеро Ллин Тегид утонет в слезах

Гуинет, Уэльс, 22-е июня — Ну и жара, — Роберт вытягивается на траве всем телом, будто собрался делать снежного ангела, только снега что-то не видать. Пол, зажавший в зубах сорванный колосок, кивает, продолжая разглядывать сияющее голубое небо над головой. Они валяются на холме, за которым начинается пологий откос к берегу озера, уже часа полтора, отходя от обильного деревенского завтрака, которым их накормила двоюродная бабушка Роберта. За это время солнце успело выйти в зенит, и, по-хорошему, им бы уйти с солнцепёка, но Роберт начал ныть, что он и так видит слишком мало солнца в своей жизни и не собирается упустить ни единой минуты. Пол, догадываясь, кому придётся намазывать домашней сметаной его обгоревшую спину, только вздохнул, но спорить не стал. Так уж вышло, что с Робертом Плантом бесполезно спорить, и ты слишком хорошо знаешь это, если ты его лучший друг вот уже почти десять месяцев. — Никогда бы не подумал, что в Уэльсе летом может быть семьдесять восемь градусов, — признаётся он. У самого Роберта есть родня в Ирландии, и там температура крайне редко поднимается выше шестидесяти пяти. Впрочем, в последние годы он не так часто там бывает. Может, глобальное потепление уже давно расплавило Корк, а его дядя, которому он звонит время от времени, поздравить с Рождеством и с днём рождения — просто запись на автоответчике. Наверное, именно из-за таких случайных мыслей, которые Пол ещё и имеет обыкновение время от времени озвучивать вслух, Роберт говорит ему, что он довольно жуткий тип. — Это ещё ничего, — лениво отвечает Роберт, продолжая лежать на спине, но закидывая одну свою длинную ногу на другую. Пол невольно любуется им, стараясь не показывать этого, потому что Роберт не оценит подобное внимание. Роберт не гей, Роберт не понимает, как влияет на него, и Роберт всё ещё его лучший друг. Точка. — Как-то меня сплавили сюда на лето, когда мне было десять. Помню, в июле было и плюс восемьдесят пять, я тогда чуть не сдох. Преимущественно, конечно, потому, что приходилось весь день на солнцепёке пасти коров. Хотя вообще солнце я люблю. И оно меня тоже. Даже обошлось без солнечного удара тогда. Я и коров люблю. Они очень добрые и тёплые, хоть и пахнут. Пол улыбается. Разморенные теплом, они лежат ещё какое-то время молча. Пол поворачивает голову и чувствует запах свежей травы и местных луговых цветов. Роберт вчера ему целую лекцию проводил на тему того, что здесь водится, но Пол почти ничего не запомнил, кроме того, что здесь, слава богу, не водятся змеи. Только безобидные ужи. Это для него теперь тема номер один — в Нью-Джерси, где они с Робертом проживают уже почти год, не считая летних каникул, змеи водятся в избытке, и таким образом Пол в девятнадцать лет выяснил, что чертовски боится змей. К сожалению, когда выбираешься за границу, чтобы поступить в колледж, тебе никто не говорит о том, что это место может тебя убить. — Конь, — Роберт поднимает руку, указывая на проплывающее над ними облако. Пол разглядывает его с полминуты, потом неуверенно добавляет, надеясь, что Роберт тоже это видит, и у него не галлюцинации на почве недотраха: — С огромным хуилой. — Ну а с каким ещё, это ж конь, — смеётся Роберт, несильно хлопая его по плечу. — Мне вот всегда было их жаль. Представь себе, иметь такие причиндалы — и ни единой возможности к самоудовлетворению. Пол не очень хочет обсуждать самоудовлетворение, потому что ему и так жарко, и рядом лежит не менее жаркий во всех смыслах Роберт, и нет вообще никаких шансов, что от этой темы они перейдут к чему-то более личному типа возможности коснуться Роберта не только в дружеском похлопывании по плечу, а значит, лучше как можно скорее сменить тему, пока они не ушли куда-нибудь не туда. Полу и так непросто жить с Робертом в одной комнате в их студенческом кампусе. Потому что Роберт в такой опасной близости регулярно вызывает у него не дружеские чувства, а удовлетворять их в общей душевой за стенкой из фанеры Пол боится и находит не особенно уважительным. Равно как и делать это под одеялом, ночью, надеясь, что Роберт спит. Приходится выбирать моменты, когда его нет в комнате и не будет по меньшей мере полчаса, и чаще всего Пол справляется с этими шахматными партиями и жонглированием их расписаниями, но пару раз Роберт чуть его не спалил, и с этим точно надо что-то сделать в будущем учебном году. Не разъезжаться же под предлогом «Извини, когда мы живём с тобой вместе, мне не очень удобно на тебя дрочить». Спасибо, что хотя бы в этом гостеприимном доме, куда они приехали на две недели после того, как провели почти месяц в Лондоне, им выделили отдельные комнаты. Плохо, что Роберт продолжает заваливаться в его спальню когда вздумает, а время от времени даже засыпает с Полом на одной кровати. То есть хорошо. Но очень плохо. — Как насчёт искупаться? — предлагает он после короткой заминки, с трудом сообразив, что вообще-то хотел предложить это ещё полчаса назад. — Можно, — соглашается Роберт, приподнимаясь на локтях и скосив на него глаза. На его белой футболке не осталось следов зелёной травы, и Пол в очередной раз задаётся вопросом, человек ли он вообще. Сам он уже превратил бы эту футболку в половую тряпку, причём ещё за завтраком. Но стоит Полу подняться, отряхиваясь, Роберт так же лениво и спокойно добавляет: — Можно, если не боишься нечистой силы. — Тебя, что ли? — развеселившись, уточняет Пол, протягивая ему руку, чтобы помочь встать. Роберт поднимается с земли одним тягучим движением, взбивает руками волосы, а потом вынимает из кармана резинку, чтобы убрать их, пока они спускаются к дикому пляжу. — Почему меня? Сейчас Лита. Праздник летнего солнцестояния. Вся нечисть выбирается наружу, к людям, чтобы сплясать в хороводе, прыгнуть через костёр, что там ещё. — Я предложил искупаться, а не прыгать через костёр, — иронично замечает Пол, но Роберт пожимает плечами и начинает спускаться по едва заметной вытоптанной тропинке. При ближайшем рассмотрении откос оказывается не таким уж пологим. Роберт преодолевает крутой спуск легко, Пол же спускается медленно и боком, боясь, что если упадёт, так и покатится вниз, громыхая костями, пока не соберётся внизу в неопрятную кучу мала. — А ты думаешь, что вода безопаснее огня? — весело уточняет Роберт уже внизу, ловя его на последнем участке пути, чтобы уберечь от падения, и тут же отпуская. Пол едва успевает перевести дух от этого неожиданного объятия. — В воде живут морганы. Это такие невероятно красивые девушки и юноши с длинными золотыми волосами, которые заманивают случайных путников на глубину озера Ллин Тегид, а после топят их. Иногда сначала крепко целуют, чтобы пойманный сам захотел утонуть. Да ты ведь и есть моргана, — бессильно думает Пол, ненадолго задержавшись, чтобы проводить взглядом Роберта. Тот подходит к берегу, легко снимая кеды и ступая босыми ногами по мелкому белому песку. Разувшись, так же легко он стягивает через голову футболку, джинсы и бельё, и, помедлив, распускает волосы. Те золотой волной рассыпаются по его плечам, и Роберт оборачивается, недовольно упирая руки в боки. Он действительно выглядит здесь сейчас, как вышедший из воды дух озера. Если бы Роберт сейчас позвал его на глубину, чтобы утопить, Пол бы, наверное, пошёл. Но только если поцелуй — это обязательная часть сделки. — Ну и, кто хотел купаться? Мне тебя тут ждать до осени? — Нет, — с достоинством отвечает Пол, подходя ближе и начиная раздеваться. Так быстро, как у Роберта, у него не получается, но он всё же разувается и стягивает узкие чёрные джинсы, чёрную майку и чёрные носки, правда, помедлив, всё-таки остаётся в чёрных трусах. Он не специально собирался в дорогу, как на похороны, просто только с появлением Роберта в его жизни он вдруг осознал, что большая часть его гардероба не подходит для летнего отдыха. Но менять что-либо было уже поздно. — Осенью купаться нельзя. Мама в детстве говорила, что нельзя купаться после того, как корнуэльские пикси пописали на ежевику. Это происходит в августе. — Ну охренеть у вас календарь, — искренне выпадает в осадок Роберт, даже на время перестав над ним подшучивать. — Не пальцем деланы, — соглашается Пол, подходя к нему ближе. На слегка загорелом, золотистом плече Роберта обнаруживается мелкая россыпь веснушек, которую обычно не видно, и Пол, задумавшись, проводит по этим поцелуям солнца пальцами. Роберт вздрагивает и растерянно смотрит на него. — Не знал, что у тебя они есть, — обалдев от собственной смелости, Пол отчаянно ищет причины, почему он так сделал, но Роберта как будто не напрягает это. Кожа его плеча под прикосновением пальцев Пола покрывается мурашками, и Роберт неловко дёргает плечом, в конце концов кивая в сторону воды. — Пойдём. Глубоко не заплывай, тут есть настоящие омуты. Даже я не все знаю. Вода в озере ледяная. Тёплое солнце как будто почти не успело прогреть её, разве что на мелководье, но Пол сейчас рад этому холоду — он сбивает остаточное возбуждение, сонную дрёму и дурацкие мысли, оставляя Пола наедине с природой. Роберт не кажется в ней какой-то посторонней частью — он такой же сын природы, как и всё, что здесь находится. Посторонняя часть здесь — горожанин Пол, но его принимают тут ласково и тепло, как будто он глубоко ментально болен, и о нём нужна отдельная забота. И хоть в этом есть что-то унизительное, в этом отношении местных к лондонским, он всё равно чувствует в этом доброе намерение, и потому не обижается. Заплыв подальше, он смотрит в прозрачную поверхность воды и понимает, что у Роберта глаза именно такого цвета. Смешно, он ведь пытался подобрать к ним эпитет на протяжении всего учебного года, и ничего не подходило. Ллин Тегид, значит. — Почему Ллин Тегид? — вдруг соображает он, поворачивается к Роберту и убедившись, что тот его слышит. — Навигатор говорил, что это озеро Бала. — Это для вас — Бала, — фыркает Роберт и плещет водой ему в лицо. — А для нас — Ллин Тегид. Пол протирает лицо от воды мокрыми руками и думает о том, что если бы он сейчас догнал и поцеловал Роберта, вот прямо здесь, на этом самом озере, у того было бы невероятно глупое лицо. Эта мысль успокаивает его. *** Аннадейл-на-Гудзоне, Нью-Джерси, штат Нью-Йорк, 4-е октября Иногда Пол Джонс задаётся вопросом, какого же хрена они изучают экономику в колледже искусств. С одной стороны, понятие «широта образования» отвечает на его вопрос, с другой — какому извращенцу пришло это в голову, он боится представить даже в своих самых страшных кошмарах. Эта пара — одна из немногих общих у них с Робертом, и Роберт проводит её совершенно правильно — спит, уложив голову на сложенные поверх крышки парты руки, прячась за соседом из ряда спереди, здоровым качком, за которым едва ли просматривается даже Робертова пышная шевелюра. Проблема не столько в экономике, её ещё можно было бы пережить, сколько в преподавателе — зануднее, честное слово, чем профессор Бинс, преподававший Гарри Поттеру историю магии. Они с Робертом оба больше угорают по Властелину Колец, но сагу о мальчике, который выжил, Пол тоже читал, и потому без проблем нашёл среди преподавательского состава и Бинса, и Снейпа, и Трелони (эта дамочка явно преподаёт у них основы изобразительного искусства, и каждый раз при встрече Пол очень боится, что она окончательно сбрендит или прокурит себе травой мозги и зачитает ему какое-нибудь криповое апокалиптическое пророчество). Утомившись записывать конспекты, которые никогда не будут перечтены, он ненавязчиво пихает Роберта локтем в бок. Тот подскакивает на стуле и поднимает на него осоловелый взгляд, ядовито шепча: — Ты что, совсем охуел? — Извини. Есть бесценное предложение: давай свалим отсюда в перерыве? Вторую пару этой херни подряд я не выдержу, — слегка виновато шепчет Пол в ответ — очевидно, внезапное пробуждение для Роберта, на ночь ушедшего в загул, вышло неприятным. — Ну так и спал бы, как все нормальные люди, — закатывает глаза Роберт, но Пол замечает по блеску в его глазах: он уже проснулся и прикидывает, чем интересным может ознаменоваться этот день, если они закосят остальные пары. — А куда свалим? — Да хоть куда, — пожимает плечами Пол, потому что, во-первых, с Робертом — хоть на край света, во-вторых, срез они оба прошли неплохо, а до зимних экзаменов ещё полно времени, и прогул на них никак не скажется. При всём внешнем распиздяйстве, к учёбе Роберт относится серьёзно. Ну, к профильным предметам. — Можно махнуть в Нью-Йорк на денёк. Как тебе предложение? — Для октябрьского Нью-Йорка из меня так себе персонаж Вуди Аллена, — честно признаётся Роберт, хотя отпирается, скорее, для вида. Пол это чувствует. Мог бы сказать, что научился этому за время знакомства — но некоторые вещи относительно Роберта он чувствовал всегда. Поэтому не предлагает повторно — точно знает, что если сейчас начнёт изобретать аргументы в силу того, какая это замечательная идея, Роберт начнёт изобретать ответные, почему идея — говно. Поэтому Пол умолкает и переключает остатки своего внимания на преподавателя, рассеянно размышляя, как же, всё-таки, тот от собственного занудства ещё не сдох. — Ладно, погнали. Но у меня есть ряд условий, — предупреждает Роберт через пару минут, когда Пол окончательно ощущает отмирание собственных мозговых клеток. — Озвучишь мне их все в машине, — щедро предлагает он, и Роберт кивает, притихнув и уходя в себя. У него такое иногда бывает, он же только снаружи такой прям, экстраверт, душа нараспашку. На самом деле внутри своей головы он проводит не меньше времени, чем сам Пол. Просто выпадает из реальности и всё. Иногда в такие моменты он сочиняет музыку или стихи, и Пол старается его не прерывать. Спустя полчаса они наконец покидают главный корпус и, крадучись, будто по темноте пошли вдвоём на дело, пробираются к парковке. Старенький Форд Сиерра неопределённого мышино-песчаного цвета, который, очевидно, не очень нормальные люди придумали именовать цветом «брызги шампанского», припаркован в тени большого клёна, и, прежде чем сесть за руль, Пол смахивает рукавом куртки с лобового стекла осыпавшиеся листья. К своей машине он относится утилитарно: ему хватило на неё денег, она ездит, ремонт недорогой. Роберт, конечно, частенько и весьма жёстко проходится по старушке, начиная от её внешних качеств, заканчивая внутренним содержимым, однако своей машины у него пока нет, на такси у них нет денег, а на общественном транспорте не наездишься, особенно когда живёшь в жопе мира, откуда даже до ближайшего нормального супермаркета ехать с десяток миль. Поэтому Роберт терпит. Пол же всегда с особой тщательностью моет коврики с его стороны. Впрочем, если ты живёшь с Робертом, с особой тщательностью ты моешь всё. Иногда Роберт и сам садится за руль, когда ему приспичит. Но всё-таки как-то у них повелось, что водит чаще он — и на правах владельца машины, и на правах верного рыцаря. — Озвучивай, — наконец предлагает он, тронувшись и медленно, но верно выруливая с парковки в сторону трассы до Нью-Йорка. — Что? — рассеянно спрашивает Роберт, разумеется, уже забывший, о чём они там разговаривали в аудитории — он вообще вынул из рюкзака блокнот и карандаш и что-то там ожесточённо записывает. Пол предполагает, как и ранее, что это песня, но с Робертом никогда не угадаешь. Он с тем же энтузиазмом может записывать внезапно всплывший в голове рецепт итальянской пасты или пожелания самому Полу отправляться в Нью-Йорк в гордом одиночестве и не насиловать его путешествиями на этой колченогой тарантайке. Впрочем, нет, последнее Роберт бы ему не написал. При всей своей ершистости, с Полом он на удивление мягок, если, конечно, никто никого не довёл. — Требования, пожелания. Что ты там хотел, — напоминает Пол, следя за спидометром. Роберт дёргает плечом, едва заметно качая головой: — Не мешай. Пол умолкает. Некоторым людям суждено остаться в истории. Пол совершенно уверен, что Роберт — один из таких людей, просто этот момент ещё не наступил, и пока что они постоянно в истории только вляпываются. Но если не шутить, Пол знает, что это произойдёт — Роберт настолько пронизан музыкой, что вероятность, будто вся эта музыка останется в нём и не увидит света дня, практически равна нулю. Да, их небольшую собранную на коленке группу пока не заметил какой-нибудь блистательный продюсер, и им ещё не сделали предложения из студии звукозаписи, а те записи, которые Роберт неутомимо рассылает везде, где готовы принимать, возвращаются обратно. У них в комнате уже скопился целый ящик флэшек, дисков и кассет в жёлтых почтовых конвертах, все с красным штампом «Возвращено отправителю», некоторые даже не были вскрыты. Но Роберт не сдаётся, и Пол уверен, что ждать осталось совсем недолго. Скоро Роберт рванёт вперёд с космической скоростью, это просто период безвременья, который они коротают в этом богом забытом колледже, чтобы не сидеть на месте и оставаться близкими к искусству. Совсем скоро всё это останется в прошлом: этот маленький городок, преподаватели, словно сошедшие со страниц книги, падающие жёлто-красные листья клёнов и их крохотная комнатка под крышей на третьем этаже общежития, со стенами, увешанными плакатами, шкафом, забитым тряпьём Роберта, и коричневой дверью, от которой отклеивается бумажка с их фамилиями. Пол ждёт этого момента с надеждой и одновременно со страхом — потому что не представляет себе, как изменится их жизнь, пока что застывшая наподобие насекомого, попавшего в янтарную ловушку. Роберт заканчивает писать с полчаса спустя, захлопывает блокнот и блаженно потягивается на сиденье. Пол бросает в его сторону голодный взгляд: когда Роберт так потягивается, его белая майка безбожно задирается, и становится видна полоска загорелой кожи. Почему-то это зрелище кажется ему куда более эротическим, чем любое виденное им в жизни порно, а стояк — неподходящий попутчик в двухчасовой поездке с лучшим другом, и Пол, сглотнув, отворачивается и приоткрывает окно. — Покажешь? — уточняет он, кивнув в сторону блокнота, и Роберт пожимает плечами: — Потом. Когда допишу. И с мелодией пока проблемки. Итак, каков план? — он быстро меняет тему, и Пол, не успевая за полётом его мысли, зависает, обрабатывая информацию. Иногда ему кажется, что в голове у Роберта живут белки. Задорные, озорные белки, которые скачут с ветки на ветку, а Полу только и остаётся, что успевать поймать взглядом чей-то хвост. — Какой ещё план? — растерянно спрашивает он, и Роберт тяжело вздыхает, всем своим видом показывая, что ему приходится работать с крайне тяжёлым материалом — деревом. — Ну ты же меня похитил, алло. Каков был план похищения, мы едем в какой-нибудь амбар, где меня будут пытать? Мы кучеряво отдыхаем два дня и ничего не помним, а потом я узнаю, что меня посадят? Я буду жаловаться в британскую полицию, консулу и лично королеве, учти. — Королева умерла. Жалуйся, пожалуйста, — отвечает Пол, прибавляя газу, потому что Роберт вечно метафорически разгоняет его из его островка безопасности до бешеного превышения скорости, и ему хочется немного стравить пар хотя бы за настоящим рулём. — План был просто погулять, но, я так понял, тебя это не особо прикалывает. — Боже, да мы целым днями тут «просто гуляем», — Роберт, судя по всему, изнемогает, и поэтому вместе с ним теперь будет изнемогать всё побережье. Пола всё устраивает, кроме того факта, что очевидное лечение для таких случаев — просто, блядь, пойти потрахаться — недоступно для них обоих. Такое ощущение, что кипящее между ними напряжение можно уже разливать по тарелкам и подавать на стол к обеду, но всё обламывается на моменте «Роберт не гей», и оно продолжает кипеть, потом остывает, потом начинает бродить, и дальше всё сначала, всё по новой. — Пойдём хоть на концерт какой-то сходим, мы же не пенсионеры, в самом деле. Я забронирую билеты, главное, доставь нас туда в целости и сохранности. Пол медленно кивает. Есть только одна сложность в том, чтобы пойти на концерт вместе с Робертом — на какой угодно, блядь, концерт, даже если это будет концерт классической музыки — Роберт в аккомпанементе музыки становится неуправляемо сексуален, и Пол ужасно сильно не хочет, чтобы он заметил. Заметил, как именно Пол на него смотрит. Но сделать с этим нельзя буквально ничего, равно как он не в силах отказать себе в удовольствии смотреть на такого Роберта. Поэтому он кивает и, когда минут через пятнадцать Роберт с негромким «Бинго» оповещает его о том, что забронировал им билеты в каком-то клубе, даже улыбается. Интересно, каковы шансы, что он так однажды всё-таки поедет крышей? И произойдёт это до или после того, как до Роберта наконец-то дойдёт? Концерт проходит феерично. Точнее, феерией становится сам Роберт, Пол же накидывается и мечтает, чтобы у музыкантов на сцене сломалась аппаратура, потому что с каждым десятком минут от Роберта фонит всё больше, и этого много. Этого слишком много. *** Аннадейл-на-Гудзоне, Нью-Джерси, штат Нью-Йорк, 14-е октября Полторы недели спустя побега в Нью-Йорк они зависают в баре. — Так-так, ты не против, если я ненадолго отлучусь? — Роберт рассредоточено улыбается, продолжая держать в фокусе своих невозможных глаз какую-то девицу за барной стойкой. Он косился на неё с того момента, как она зашла в бар, хотя, конечно, и делал вид, что всё ещё внимательно слушает, что там Пол ему говорит. Хрена с два. Пол научился отлавливать моменты, когда у Роберта переключается внимание, ещё на подлёте, и сейчас мысленно салютует себе стаканом, в котором ещё плещутся остатки его Лонг Айленда. И кивает, делая широкий жест в сторону девицы. Подтекст «отлучись, пожалуйста, на хер» Роберт, конечно, не считывает, потому что ему в голову не может прийти, что у его лучшего друга могут в голове плавать какие-то такие мысли. Конечно, Роберт, отлучись. Насчёт «ненадолго», впрочем, есть некоторые сомнения, но Пол не вправе предъявлять претензии. У него ничего не случилось, у них не планировался вечер вдвоём, они и так проводят вдвоём девяносто процентов своего свободного времени, и занять собой оставшиеся десять, фактически наложив вето на личную жизнь обоих, было бы по-свински. Пол не мудак. Проблема в другом. Всё было бы намного проще, если бы Роберт Плант был геем. Провожая взглядом фигуру Роберта, Пол подносит к губам бокал, делает глоток и морщится. Газировка в коктейле выдохлась, он тянет его слишком долго, поэтому теперь на вкус он напоминает ношеную портянку. Не то чтобы Пол такой уж гурман. До появления в его жизни Роберта он вообще толком не разбирался в алкоголе. Просто ему сейчас хотелось бы свалить, но это будет невежливо, и он сидит, как дурак, цедит бухло и усиленно старается не пялиться на то, как очередная девчонка падает жертвой невыносимого обаяния Роберта Планта. Пол не может в точности назвать момент, в который это между ними началось. Ну как «между ними» — началось-то это, по сути своей, только в его голове, и, вероятнее всего, в тот же день, когда они познакомились чуть больше года назад, оба перваки, хоть и с разных направлений их творческого колледжа. С первой встречи было понятно, что Роберт Плант пройдёт сквозь него навылет, но с первой же встречи — они тогда вышли вместе перекурить на улицу, и Роберт поделился с ним, что только что расстался с девушкой, поэтому до сих пор немного смурной — стало также совершенно ясно, что это «навылет» останется исключительно невзаимным. Пол не привык добиваться взаимности. Он вообще не привык к отношениям как таковым, по возможности стараясь их избегать. Так сложилось исторически: он никогда особенно не любил людей и не стремился к их обществу. Это не была агрессивная нелюбовь — ему просто редко становилось с людьми по-настоящему интересно, а если уж становилось, то это всегда слишком сильно влияло на него, поглощало полностью, и после пары неудачных опытов Пол стал избегать отношений, чтобы не растворяться. Высокое чувство собственной цельности и обособленности от других людей позволяло ему делать это практически безболезненно, хотя компании подчас не хватало. Что хуже — не хватало какого-то одного конкретного человека, на которого можно полностью положиться, разделить с ним свои мысли, даже самые глупые, и свои чувства, даже те, о которых Пол всегда старался поменьше говорить. Впрочем, до знакомства с Робертом Пол даже не знал, что у него есть настолько болезненная потребность в таком конфиданте. А после встречи понял, что, видимо, именно к этой встрече и шёл всю свою жизнь, все предыдущие двадцать один год, и теперь вынужден просто подстраиваться под ситуацию, потому что иначе уже никогда не будет. Найти такого человека практически невозможно. Своего Пол нашёл. Обычно люди, повстречав такой уровень душевной близости с кем-то, женятся. Жениться им не позволили бы не только законы штата, в котором они оба живут, но и тот факт, что Роберт, вероятно, знатно бы охуел от такого заманчивого предложения. Вторая девчонка у стойки, не оккупированная Робертом, ошибочно принимает косые взгляды Пола в ту сторону на свой счёт и начинает строить ему глазки, чем немало его удивляет. Пол — не Роберт. Он не привлекает к себе внимание просто тем фактом, что дышит. Он не урод, конечно, не стоит преуменьшать свои достоинства, но это вопрос харизмы. Его — в основном направлена на то, чтобы отталкивать от себя людей, а не притягивать их к себе. Не говоря уже о том, что, в отличие от Роберта, он стопроцентно, однозначно, миллион тысяч раз гей. Сделав вид, что не заметил её внимания, он залпом допивает то, что осталось в стакане, со стуком ставит его на столик и поднимается на ноги с дивана, решив, что ему как минимум надо перекурить. Всяко будет лучше, чем продолжать зыркать на Роберта и девицу так, будто хочет прожечь в них взглядом дыру. Выйдя на улицу, он плотнее запахивает полы джинсовой куртки. Движется к своему завершению золотой октябрь, и обычно он в окрестностях Нью-Йорка довольно тёплый, но сегодня как назло с самого утра зарядил зябкий дождь. Их колледж и кампус расположены в лесу, видимо, чтобы учащиеся больше времени уделяли занятиям и меньше — тусовкам, однако свинья везде найдёт себе грязь, и студенты, разумеется, давно проложили народные тропы к двум наблюдающимся неподалёку барам, в одном из которых Пол с Робертом и решили провести сегодняшний вечер. Окружающий их лес, впрочем, никуда не делся, и в сочетании с дождём сейчас создаёт ощущение, что на Земле не осталось ничего, кроме абсолютной сырости и промозглости. В своей футболке и джинсовке Пол мёрзнет, проклиная свою дерьмовую терморегуляцию. Летом — жарко, осенью — зябко, зимой он вымерзает одним из первых. То ли дело Роберт. У него, кажется, ни с какой погодой нет проблем, вот он, тот самый идеальный человек, способный выживать в любом климате. Можно отправлять в космос. Прикурив трясущимися от холода руками, он выпускает облако пара и дыма во влажный прохладный воздух и прислоняется спиной к стене здания. Вечер пошёл не по плану. Искать себе здесь компанию — идея не из лучших, равно как и возвращаться в кампус. Есть шансы, что Роберту потребуется их комната, по крайней мере, на несколько часов, и хотя он никогда не стал бы выгонять Пола из их спальни, Пол и сам понимает, когда лучше бы убраться и не мешать другим людям трахаться. Ему и самому бы это не помешало — хорошо потрахаться — но связываться с однокурсниками себе дороже, в любой момент разовая интрижка может стать достоянием общественности, а искать кого-то не из твоего колледжа, когда живёшь, по сути, в студенческом городке — задачка не из лёгких. Обычно Пол отрывается за прошедший учебный год летом, возвращаясь на каникулы домой, в Лондон, но этим летом чёрт его дёрнул позвать Роберта в гости, а потом они поехали в гости к Роберту, и хотя они прекрасно проводили вместе время, искать себе партнёра для секса при нём Пол не стал. Роберт ведь не знает, что он гей. Роберт не выглядит таким уж жёстким гомофобом, собственно, чтобы это понять, достаточно знать, как Роберт выглядит, но напрямую они с Полом за полтора года дружбы об этом ни разу не разговаривали, так что чёрт его знает, что может крыться за внешней толерантностью. Не говоря уже о том, что Пол ужасно боится: как только Роберт узнает, он сразу же догадается обо всём остальном. Единственная причина, по которой Роберт пока не связал «а» и «б», заключается в том, что он не знает. А ещё Пол ужасно не хочет, чтобы, если Роберт узнает и действительно всё поймёт, он решил, что Пол зависает с ним исключительно потому, что хочет с ним переспать. Нет, он-то хочет, он бы что угодно отдал за то, чтобы Роберт однажды посмотрел на него этим своим взглядом с поволокой, которым он смотрит на своих девчонок, коих за этот год у него сменилось бессчётное множество. Но зависает с ним Пол не поэтому, а потому что пропал, потому что Роберт занимает огромное и сокровенное место в его жизни, и Полу, по сути, всё равно, как конкретно характеризуются их отношения. Понимая, что ему не светит ничего, кроме дружбы, он согласен на дружбу — надеясь, что все не-дружеские чувства однажды в нём перегорят, не дождавшись ответа, и они смогут просто дружить дальше всю жизнь до гробовой доски. Будет неприятно и стыдно, если Роберт узнает, что он гей, поймёт, что Пол в него влюблён, и исчезнет из его жизни, решив, что всё дело только в этом. Докуренная до фильтра сигарета обжигает пальцы, и Пол встряхивает рукой, выругавшись и роняя её на крыльцо. В тот момент, когда он нагибается, чтобы поднять окурок и бросить его в урну, дверь бара распахивается, и главный фигурант всех его невесёлых мыслей выпархивает наружу, словно яркая певчая птичка, в этой своей разноцветной рубашке и с аурой «Я просто пролетал мимо и случайно наткнулся на тебя, привет». — Ты куда ушёл? — негромко спрашивает он, заглядывая Полу в глаза, когда тот наконец разгибается. — Ты обиделся, да? Извини, пожалуйста, я потом уже понял, что невовремя, мы давно вместе никуда не выбирались, это не нужно было сейчас. Мы постоянно выбираемся куда-то вместе, ты и я, — думает Пол, удивлённо глядя на Роберта. Он не ожидал никаких извинений, потому что извиняться здесь, собственно, не за что. Он вообще не ожидал, что Роберт выйдет следом за ним из бара, разыскивая потерявшегося товарища. Мы только вдвоём, считай, куда-то и выбираемся, в каком смысле «давно», неужели ты сам этого не видишь? На секунду ему хочется взять Роберта за плечи и хорошенько встряхнуть, спрашивая, понимает ли он, что их дружба по сути своей имитирует отношения, и почему Роберту это вообще нормально, жить в этой имитации, но при этом спать с другими людьми. С женщинами, он же не гей. И не пора ли им обоим с этим что-нибудь сделать, потому что сколько можно-то? Но Пол ничего не может с этим сделать, он не может ни объяснить Роберту, что конкретно в их взаимоотношениях ненормально, потому что тогда он себя сдаст, ни свалить от него, разорвав этот порочный круг, потому что он чертовски влюблён, и потому что точно знает — если он свалит, эту пробоину внутри корпуса своего корабля он не залатает никогда. — Я не обиделся, — наконец отвечает он, поняв, что пауза затянулась. — Просто не вижу смысла там дальше торчать. Если хочешь, ты возвращайся, а я, наверное, спать пойду. Ничего? — Не, я же уже взял у неё номер, — улыбается Роберт во все свои триста пятьдесят зубов, и Пол тонет в его улыбке, на короткий миг забыв все тяжёлые мысли, потому что невозможно думать ни о чём плохом, когда Роберт улыбается. Улыбка постепенно растворяется, но её остатки ещё прячутся у Роберта в уголках губ, и Полу отчаянно хочется их сцеловать, попробовать на вкус, и он сжимает кулак, вгоняя ногти себе в ладонь, чтобы не наделать глупостей. — Тогда погнали вместе, — наконец отвечает он, кивнув в сторону дороги до кампуса. Роберт тоже кивает и, сунув руки в карманы кожаной куртки, начинает идти первым, почти вприпрыжку, заставляя Пола догонять его. Пол совершенно точно знает, что никогда его не догонит, но может попытаться не отстать. — Кто последний, тот лошпед, — радостно оповещает его Роберт во весь голос, вторя его мыслям, и Пол наконец отмирает, устремляясь за ним. *** Аннадейл-на-Гудзоне, Нью-Джерси, штат Нью-Йорк, 2-е ноября — Пойдём, — Роберт настойчиво пихает его в плечо, и Пол, сонно и недовольно проворчав что-то, сквозь сон показывает ему средний палец и переворачивается на другой бок. Судя по темноте в комнате, на улице глухая ночь, и сейчас совершенно не тот момент, когда ему надо вставать. — Хватит дрыхнуть, вставай давай, — обиженно продолжает свою экзекуцию Роберт, начиная его усиленно трясти, и Пол со стоном переворачивается на спину и открывает глаза, вперив взгляд в потолок их спальни. — Я тебя ненавижу, — сообщает он Роберту, скосив на него взгляд. Волосы лезут в лицо — подстричься бы, давно пора, да всё недосуг — и Роберт нетерпеливо убирает их рукой с его лба, чтобы видеть глаза. Он говорит, что ему всегда это очень важно: видеть глаза собеседника, когда тот говорит. Полу некомфортно смотреть людям в глаза. Он сразу чувствует перегруз информацией, как будто её слишком много, и она начинает давить на него, выкручивая его в непонятные узлы. На важные темы он старается разговаривать, отведя взгляд, или вообще с закрытыми глазами. Или письменно. С Робертом приходится отходить от принятых стандартов, и Пол просто смотрит ему в лицо. От прохладных пальцев Роберта, задержавшихся на его разгорячённом после сна лбу, по коже бегут мурашки. Пол сглатывает, раздираемый на части одновременным желанием перехватить его за запястье и убрать руку — и другим, более затаённым желанием, чтобы Роберт никогда не убирал руки. — Неправда, ты любишь меня очень и очень сильно, — авторитетно заявляет Роберт, и Пол с тяжёлым стоном закрывает глаза. Да, блядь, да, так и есть, только думать об этом в хрен знает каком часу ночи у него нет ни сил, ни желания. — Проснулся? — спрашивает Роберт спустя паузу, аккуратно убирая руку. Пол медленно кивает, стараясь поменьше открывать рот, он же не чистил зубы. — Вставай. Надо идти, я тебе хочу кое-что показать. Полу совершенно не хочется выбираться из-под тёплого одеяла в слабо отапливаемую утреннюю хмарь, но он делает над собой усилие: садится на кровати, опускает босые ступни на ледяной пол и, дрожа от холода, быстро натягивает джинсы. Роберт швыряет в него свитер — в темноте непонятно, чей, но Пол по запаху понимает, что это свитер Роберта, от него пахнет этим едва уловимым его одеколоном, который Пол теперь всегда машинально ищет в воздухе носом, но не в состоянии запомнить название, вылавливает только ноты табака и апельсина. Пол как можно скорее одевается, надеясь, что Роберт не заметит, что спутал их шмотки. Роберт никогда не отдал бы ему свой свитер сознательно — он не делится одеждой. Однажды даже выгнал из спальни поутру девчонку, которой с утра вздумалось романтично напялить на себя его рубашку. Рубашку он, разумеется, предварительно у неё отобрал. Одевшись, умывшись и сунув ноги в кроссовки, он переводит взгляд на фигуру Роберта. Тот открывает дверь на лестницу, стараясь не шуметь, и начинает почти беззвучно спускаться вниз. Сенсорный датчик движения включает тусклую лестничную лампочку, и она загорается с еле слышным шипением, напоминающим гул старого холодильника. Пол тоже старается спускаться тихо, хотя весь их подъезд, разумеется, давно спит, включая трио индусов с первого этажа, вечно допоздна играющих что-то на своих национальных инструментах. Спросонок Пол путается в ногах и ступеньках и, потеряв равновесие, хватается за Роберта, идущего парой ступеней впереди. Он жмурится он ужаса, представив, как они оба кубарем летят вниз по лестнице, сворачивая шеи, но Роберт неожиданно оказывается очень устойчивым. Он удерживается на ногах и удерживает на них Пола, и Пол просто прижимается всем телом к его спине, непривычно близко ощущая запах его кондиционера для волос и всё того же одеколона, что на свитере, и слышит, как Роберт часто и неглубоко дышит. Наверное, тоже испугался, что они сейчас упадут. — Извини, — наконец со стыдом за свою неловкость выдавливает из себя Пол, отстраняясь, и Роберт, сдвинувшись, походя сжимает его ладонь кончиками пальцев: мол, ничего, всё путём. Полу нравится в нём эта черта — он многие вопросы решает так же походя, не циклясь там, где Пол уже проел бы себе плешь, пытаясь разобраться. Полу нравится, но сам он так не умеет. — Идём уже. Когда они наконец вываливаются на улицу, Пол немного жалеет, что вот сейчас схватиться за Роберта будет неуместно. Снаружи холодно, он недостаточно тепло одет, вокруг темно, если не считать такой же реагирующий на движение фонарь у входа, и он всё ещё совершенно ничего не понимает, но идёт за Робертом слепо, как за поводырём, уверенный, что тот не просто так вытащил его на улицу в такое время. — Не двигайся, — предупреждает тот, и Пол замирает, подслеповато щурясь в едва заметном свете фонаря. Даже ладонь, которой тёр замерзающую щёку, оставляет в том же положении, и так и пялится на Роберта, как будто ожидая, что следом тот скажет, будто у него на плече змея, или он встал на растяжку от мины, да что угодно — должна же быть какая-то веская причина не шевелиться. — Медленно запрокинь голову. Пол выполняет это действие сразу же, хотя и преодолевает внутренний скепсис. Просто с Робертом он привык сначала делать, о чём тот попросит, а потом уже принимать какие-то взвешенные решения или размышлять, нужно или не нужно было это делать. Над головой Пола раскинулось огромное, бескрайнее, бесконечное звёздное небо. Звёзды видны так пронзительно и ясно, будто здесь нет никакого засвета. В последний раз такие яркие звёзды Пол видел в глубоком детстве, выбравшись с родителями в Корнуолл в августе. Вокруг ещё шумело море, они сняли летний домик на берегу, днём перед этим мама делала сэндвичи с джемом, ветер бросал ей в лицо рыжие пряди волос, а отец расстилал плед и шутил, что их сейчас унесёт отсюда вместе c домиком. Ночью Пол проснулся от внезапной тишины, сменившей воющий ветер, весь день колотившийся в тонкие стены, в растерянности вышел на улицу, поднял голову и увидел звёзды. Здесь не Корнуолл и не август, они в восьмидесяти семи милях от Нью-Йорка, в лесу, в октябре, а звёзды такие же яркие, только созвездия другие. И рядом нет родителей и ностальгически уютного детского чувства защищённости в своих воспоминаниях. Зато рядом есть Роберт. Уровень безопасности рядом с ним — всё равно что заснуть на выступе скалы. Но, господи, Пол не может отказаться. Отчего-то в этот момент он особенно остро ощущает, что никогда не сможет от него отказаться, и это осознание пронизывает его одновременно обречённой грустью — потому что это будет очень грустно, всегда выбирать Роберта, если Роберт никогда не выберет его — и спокойствием. Потому что он наконец-то определился со своим местом в жизни. — Почему ты сказал «медленно»? — наконец соображает он, прерывая повисшую восхищённую тишину. — Что? — Голову. Медленно запрокинь. Почему медленно? Пол не уверен, что хочет услышать в ответ. Что Роберту нравится его профиль и шея, и он хотел посмотреть. Что это такой ритуал, нельзя быстро смотреть на звёзды. Любую сказку, легенду, неожиданную историю — то, что соскакивает с кончиков пальцев и языка Роберта всякий раз так легко, как будто он плетёт кружево историй всю жизнь, и начал плести ещё до рождения. Пол всегда очень внимательно слушает и хранит каждую внутри себя. Когда-нибудь можно будет издать сборник сказок Роберта Планта. — Потому что иначе включится долбаный фонарь, — со смешком в голосе произносит Роберт, и Пол улыбается. Надумал себе всякого, как обычно. Разочарования он не испытывает — не успевает, потому что Роберт продолжает говорить, стоя рядом с ним так близко, как будто ни у одного из них нет личного пространства вовсе: — Видишь самую яркую звезду? — Да. Это Сириус? — Нет, это Ригель. Сириус ниже и влево. Он сегодня не очень яркий. Время года неподходящее. Я вообще не очень люблю созвездие Ориона, но осенью из наших широт лучше всего смотреть именно на него. Ориентир. Ну и Кассиопея ещё. Её тоже не очень люблю, попса. — А какое ты любишь? — Пол продолжает улыбаться, но это улыбка любопытства, а не насмешки: нельзя, в самом деле, даже подумать о том, чтобы смеяться над человеком, который так трепетно говорит о чём-то явно для себя важном. Роберт мнётся, как будто собирается открыть ему очень важный секрет, а потом вдруг Пол чувствует, как тот осторожно берёт его за руку. В этом вроде бы ничего такого, обычный жест. Правда, мало кто из мужчин просто так держится за руки, да и Роберт этого не любит. Но сейчас они здесь вдвоём, и этот жест — то ли запрос на поддержку, то ли попытка разделить откровение. Пол ловит его пальцы в захват и аккуратно сжимает — ответной благодарностью за то, что не стал стебаться на лестнице. Но, в отличие от него, Роберт не сразу убирает руку. Задумчиво, словно забывшись, он водит кончиками пальцев по центру его ладони, и Пол плавится, медленно обращаясь в кипящий горячий воск. Сука. — Моё любимое созвездие — Ворон. Его лучше всего видно весной, я сейчас не смогу показать. Оно не очень большое, но у него есть один прикол. В дельте Ворона на самом деле расположено две звезды. Есть большая белая звезда, которая светится. Все считают, что Альгораб — это она и есть. Но на самом деле, Альгораб — это две звезды, одна яркая, а вторая — нет, она не видна, но именно она делает Альгораб такой уникальной. Пол молча опускает взгляд со звёздного неба на Роберта — и обнаруживает, что тот кажется, давно уже не смотрит на звёзды, а внимательно разглядывает его в темноте. Нужно что-то сказать. Рука Роберта всё ещё в его ладони, он всё ещё смотрит на него так, будто ожидает ответа на все вопросы мира. Как будто он спросил его о чём-то важном и ждёт ответ. Но Пол не знает, в чём был вопрос, а приходящие ему в голову варианты слишком смелы, и он боится их озвучивать. Только чувствует, как мелкие волоски на его руках и загривке встают дыбом, электризуясь под тяжестью направленного на него взгляда. Спрашивает в итоге сам Роберт, явно с трудом решившись: — Почему у тебя нет девушки, Пол? Дальше всё происходит очень быстро, за считанные доли секунды. Пол издаёт еле слышный невнятный звук, в котором при желании можно прочитать смесь смешка и тихого «Блядь», но Роберту этого недостаточно — ему никогда, ничего недостаточно, ему всегда мало — и он вдруг резким движением тянется к нему, положив ладонь ему на щёку. Сейчас что-то будет — наверное, сейчас Роберт его поцелует, и Пол ждёт этой секунды, осознавая её неизбежность, и почти готов податься в ответ. Но от резкого движения настырный фонарь у входа в их блок загорается мерзким светом, слепя, и Пол отшатывается — от света, не от Роберта, закрывая рукой глаза — но этого оказывается достаточно, чтобы Роберт убрал руку, словно сам испугавшись своего действия, и неловко заложил руки в карманы джинс — видимо, чтобы снова случайно его не коснуться. — Надо бы возвращаться, — как ни в чём не бывало говорит Роберт через пару минут, всё это время весьма напряжённо разглядывая то небо, то траву у них под ногами. Пол кивает, решив не задавать дополнительных вопросов. Это был случайный момент, Роберт просто поддался ему, как частенько поддаётся своим случайным эмоциональным порывам. На это нельзя реагировать, этому нельзя придавать значения — уже завтра Роберт забудет, что это вообще было. Да он и сейчас наверняка ничего не имел в виду. Пол не уверен, впрочем, а что можно в таком случае иметь в виду, если речь не об очевидном — Роберт хотел его поцеловать — но он усиленно лечит себя этой мыслью, пока они возвращаются в здание и поднимаются по лестнице, встречающей их автоматическими вспышками слепящего света на каждом пролёте. Ответ на вопрос Роберта повисает в воздухе, так и не озвученный, но тем не менее очевидный в своей простоте. Потому что у меня есть ты. Аннадейл-на-Гудзоне, Нью-Джерси, штат Нью-Йорк, 4-е ноября С этого момента кое-что между ними меняется. Сперва это происходит незаметно, как случайное выпадение пикселя с экрана планшета. Просто Роберт не приходит домой ночевать после очередной тусовки. Пару раз такое случалось и раньше, поэтому тут совершенно не о чем переживать. Пол традиционно отбивает ему смс, ложась спать, с вопросом, придёт ли он. Но вот оно — то, что изменилось — Роберт ему не отвечает. Роберт всегда отвечал. Всегда держал его в курсе, какие изменения планируются в их совместном или его собственном графике; всегда был, как это модно сейчас говорить, абсолютно прозрачным. В этот раз Роберт не отвечает. Посидев какое-то время в растерянности над телефоном, Пол решает лечь спать, предполагая, что Роберт просто занят и ответит ему позже, когда увидит сообщение. Однако к утру ответа всё ещё нет, и Пол приходит на пары не на шутку встревоженным, решив, что если Роберт не обнаружится в аудитории, он отправится искать его вместе с полицией. Однако на парах Роберт есть: сидит себе на своём обычном месте, как ни в чём не бывало, и что-то листает в телефоне. Этим своим телефонным копанием на парах он отметает сразу два предположения Пола. Пугающее — что с Робертом что-то случилось. И успокоительное — что у Роберта просто сел телефон. Помедлив, Пол садится на своё обычное место с ним рядом и выжидательно молчит, пока Роберт не соизволит обратить на него внимание. — Доброе утро? — с растерянной усмешкой здоровается он через какое-то время, и его голос звучит как обычно, но Пол всё-таки ловит какое-то странное несоответствие обычной картине, и оно его бесит. Цепляет, бесит и начинает медленно сводить с ума. Раздражённый, он переводит взгляд на Роберта и уточняет, кивнув в сторону его телефона: — Тебе сложно было ответить? Я же реально уже начал думать, что что-то произошло. — На что ответить? — удивление Роберта выглядит совершенно искренним, он открывает мессенджер и какое-то время листает чаты, после чего с таким же искренне виноватым лицом смотрит на Пола, разворачивая к нему экран лицом: — Я не видел сообщений. У меня же звук был выключен, а мы вчера так отжигали, я ни о чём не думал вообще. Конечно, надо было предупредить. — Ладно, — буркнув это, Пол вроде как принимает, что конфликт завершён, всё, не о чем больше говорить. Но это неправда. Потому что ноющая червоточина сомнения продолжает медленно терзать его мозг, и сейчас Пол знает, откуда это пошло. Никогда раньше Роберт не выключал на него звук. Он вырубал кого угодно — родных, знакомых, друзей, девчонок — но не Пола. Пол всегда был в списке «я реагирую на тебя первым». А теперь он вырубил звук, и это мелочь, и будет мелочно и глупо злиться на Роберта за это или предъявлять ему претензии — господи, он вообще ничего Полу не должен, разве это не очевидно? — но Пол злится, Пол злится и досадует, и он мелочный, и он глупый, и он не понимает, почему. Но молчит и молча рисует на полях тетради узоры, пока занудный препод по экономике продолжает свои невероятно скучные лекции. Неприятный осадок от этой ситуации развеивается лишь к вечеру, и Пол забывает. А потом происходит ещё одна. Пол не понимает, почему оно, блядь, всё должно было поменяться так кардинально именно после той ночи откровения, когда до него, дурака, наконец дошло, что как бы он ни пытался вывернуться из этих опутывающих его по рукам и ногам недо-отношений с Робертом, он не сможет. Потому что Роберт пророс в него корнями, потому что так уж сложилось, потому что — да совершенно похуй, почему, он не сможет и всё, он выбрал и он решил — и он боролся с собой больше года, усиленно убеждая себя, что в любой момент, если что, сможет слинять. И ему было плохо в этой борьбе, а теперь он наконец всё принял и перестал бояться. Разве не это — тот момент, в который всё должно было наладиться? Он ведь фактически устранил громадную причину для всех их недопониманий и собственного напряжения. Но почему-то именно после неё всё стало сыпаться. Сперва понемногу, а потом нарастая, как снежный ком, и постепенно будто бы собирая всё хорошее, что было между ними, аккуратно складывая в одну общую корзину и убирая на дальнюю полку, чтобы превратить их ежедневное сосуществование в какое-то дерьмо. В ебучую пародию на действительность, как будто внешне всё осталось хорошо и славно, а внутри испортилось. Яблоко, которое гниёт с семечек. Если смотреть на вторую ситуацию поверхностно, то тут тоже всё просто, как будто бы ничего такого и не случилось. Просто в один вечер Роберт уходит в библиотеку и застревает там почти на три часа. Не то чтобы Пол считал минуты, но Роберт вообще-то не любитель посидеть в библиотеке — если на то пошло, с такой ебаниной скорее к Полу, он всегда любил зависнуть среди книг, если студия сейчас занята. Пол и узнаёт-то, что он в библиотеке, случайно — шатается неприкаянной тенью по кампусу, не зная, чем себя занять, так как в последнюю неделю у него каким-то образом появилось слишком много свободных окон. Не то чтобы Роберт стал его избегать, нет, он по-прежнему тусуется с ним за обедом, отходя только чтобы кого-нибудь обнять или поприветствовать, они всё так же живут в одной комнате, и по вечерам Роберт частенько пиздит с ним, залипая в телефоне. Но как будто из их привычной коммуникации исчезло что-то, что делало её такой опасно-необходимой, и Пол никак не поймёт, что. Ему этого не хватает. Не хватает лёгкости их взаимодействия, которая подразумевала, что никаких «свободных окон» ни у кого в расписании нет, что никому они не нужны, они просто органично проводят вместе время, когда хочется, а когда не надо, не докучают друг другу. Пол странным образом чувствует себя брошенным, хотя они ведь не были в прямом смысле этого слова «вместе», да и Роберт его не бросал. Но между ними как будто возникла неприятная и невидимая глазу стена, и Пол с разбега налетает на неё грудью, когда натыкается на Роберта в библиотеке, методично обходя кампус по кругу — не то чтобы в поисках, просто болтаясь, как сошедший с ума компас, потерявший свой грёбаный север. Удивившись и одновременно эгоистично обрадовавшись — Роберт не в баре и не в чьей-то спальне, как Пол с почти оголтелой уверенностью предполагал — он садится напротив него за стол и растерянно наблюдает, как тот прикрывает рукой страницы блокнота, придвигая его к себе. По его лицу тем временем пробегает тень, и смотрит он на Пола исподлобья, нечитаемо, как будто тот несёт с собой некую незримую угрозу. — Что? — наконец спрашивает Роберт, и Пол непонимающе наклоняет голову набок: — Что? — Ты зачем пришёл? — спрашивает Роберт напрямую, и Пол испытывает несвойственное ему рядом с Робертом желание съёжиться. Он вцепляется пальцами в край стола, машинально, как будто в поисках устойчивости, и неуверенно улыбается: — Да вообще-то низачем. Тебя долго не было, пошёл пройтись, наткнулся на тебя здесь. — Я что, должен перед тобой теперь отчитываться, когда собираюсь сходить в библиотеку? — неожиданно Роберт делает резкий выпад, и у Пола такое чувство, как будто этот удар попадает ему прямо в солнечное сплетение. — Нет, — медленно отвечает он, борясь с желанием просто встать и выйти отсюда, потому что Роберт совершенно точно не хочет, чтобы он был здесь, а зачем тогда это всё? — Я вообще-то тебя не упрекал. Просто удивился, ты редко захаживаешь в библиотеку. Это вроде как вотчина ботаников вроде меня. — Ох, извините, ваше высочество, что не спросил разрешения, когда собрался в ваши пенаты, — ядовито комментирует Роберт, откидываясь на спинку стула. Пол узнаёт этот его взгляд: Роберт ещё даже не начинал, он только разогревается, готовясь к словесной драке. Но Пол не выдержит этой драки, он вообще не был готов сражаться, поэтому он решает, что с него достаточно, и поднимается, резко отодвинув стул. Стул с неприятным грохотом елозит по полу, в их сторону оборачивается сразу несколько недовольных лиц, но Полу сейчас плевать: так же резко он задвигает стул обратно, пронзая Роберта пылающим взглядом. — Сцеживай свой яд на кого-нибудь другого, ок? Я ничего тебе не сделал, чтобы так со мной разговаривать. Даже если у тебя дерьмовое настроение. Он выходит из библиотеки, малодушно лишая Роберта возможности ответить. На какие-то мгновения ему кажется, что Роберт сейчас его нагонит — как он всегда делал раньше, если вдруг видел, что перегнул палку. Именно поэтому их ссоры прежде и сходили на тормозах: каждый чутко следил, чтобы не сказать и не сделать чего-то по-настоящему лишнего. Непонятно только, с чего Роберт решил нарушить этот негласный пакт. Роберт возвращается в их спальню спустя ещё полтора часа. Верхний свет Пол уже погасил, и даже успел улечься в свою кровать, но книжка, которую он выбрал для чтения перед сном, не читается, а в голове продолжает крутиться осадок от разговора в библиотеке. Вроде как официально они не поссорились, однако он, смерив взглядом зашедшего Роберта, ничего ему не говорит: неприятно. Помявшись какое-то время у двери, Роберт наконец проходит в комнату и садится на свою кровать, оказавшись таким образом напротив Пола. Он сверлит его взглядом, вынуждая в какой-то момент прекратить притворяться, будто читает книжку, и посмотреть Роберту в глаза. — Не хотел тебе язвить, — ровно говорит тот, и именно эта ровность вдруг Пола пугает. Роберт ненавидит извиняться, особенно всерьёз, и поэтому каждый раз его извинения звучат рвано и дёргано, а иногда — как ещё один наезд. Такое его спокойствие не к добру и снова против шерсти — как будто Роберт выжимает из себя несвойственное себе поведение. — Ты просто не очень вовремя подошёл. Я был занят. Я писал. Повисает звонкая тишина, как будто кому-то сейчас дали пощёчину. Пол уверен, что пощёчина предназначалась ему. Если сцена в библиотеке была просто коротким точечным ударом, то вот это — то, что Роберт говорит дальше — звучит автоматной очередью, несмотря на его спокойный голос. — Почему там? — наконец спрашивает Пол, и хотя в глубине души он знает ответ на этот вопрос, но ему просто необходимо услышать его напрямую от Роберта. Как будто бы он сам напрашивается на то, чтобы ему стало ещё более неприятно. Но на самом деле Пол просто хочет прояснить уже это до конца, чтобы понять, сбываются его самые жуткие прогнозы или нет. Бояться ему или нет. — Я не люблю писать при ком-то, ты же знаешь. Там уединённо, да и окружающие к тебе не лезут, — наконец отвечает Роберт, пожимая плечами. Убрав свой блокнот в прикроватную тумбочку, он встаёт с постели и коротко уведомляет: — Я в душ. Пол, оглушённый и раздавленный, смотрит, как тот скрывается за дверью ванной комнаты, и молча сглатывает слюну, потому что во рту отчаянно пересохло. Да, конечно, он знает, что Роберт не любит писать при ком-то. Просто раньше для Роберта не составляло никакого труда писать при нём. *** Аннадейл-на-Гудзоне, Нью-Джерси, штат Нью-Йорк, 15-е ноября Пол обладает не самым приятным для человека качеством — он много о чём молчит. Точнее, может, это и не самое плохое качество в целом, но в глазах Роберта это качество хорошо только в том случае, когда Роберт что-то говорит, а ты его не перебиваешь. В остальном Роберта это закономерно бесит, а Пол от этого ещё больше нервничает и ещё меньше говорит — особенно, когда поговорить надо о чём-то, что напрямую касается Роберта. Однако его терпение не безгранично, и он выдерживает всего пару недель такого негласного бойкота — когда вроде как они не ссорились, ведут себя как обычно, даже имеют какой-то совместный досуг — но на практике так выходит, что сейчас он от Роберта дальше, чем был когда-либо. Это в принципе тяжело выносить, но особенно невыносимо — когда вы живёте в одной комнате, потому что думает Пол об этом теперь постоянно. На парах, на репетициях, вечерами. И у него таки подкипает говно — на очередной их репетиции, разумеется. Пол уже обращал внимание, что на репах у них регулярно происходят те конфликты, которые в других обстоятельствах бы не случились. Вероятнее всего, потому что творчество оголяет натуру и заставляет пустить другого ближе, а эмоции Пола сейчас — натянутая струна. Эмоции Роберта же теперь для него закрыты, но по резким судорожным всполохам негатива с его стороны Пол чувствует: он, блядь, нихуя не в порядке. И, что не свойственно самому Роберту — тоже молчит. В этот раз всё с самого начала идёт вкривь и вкось. Они не могут синхронизироваться на вступлении, и сперва лажает Пол, а потом сам Роберт, и это глупо — как будто они впервые играют вместе, чёрт знает что — потом Пол роняет микрофонную стойку, и всем присутствующим закладывает уши. Потом Пол впервые за очень много месяцев буквально не может придумать подходящую гармонию на припеве — Роберт приносит им новую песню, но там не хватает деталей. Обычно им даже разговаривать не нужно: Пол просто накидывает недостающие части, и всё сразу сплетается в одну общую гармоничную мелодию. Но сегодня не удаётся и это — как и всё остальное. Через час с лишним мытарств — студия забронирована за ними на три часа — Роберт не выдерживает и, хлопнув в ладоши, драматично заявляет: — Господа, на сегодня репетицию можно считать закрытой. С ними вообще-то играют ещё двое: гитарист Майк и барабанщик Ноа, но ни с одним из них Роберт и Пол по-настоящему не близки. Ребята присоединились к ним только в этом году, когда Роберт в сентябре повесил объявление на доске о поиске гитариста и барабанщика в их маленькую группу. В прошлом году с ними играли старшекурсники, которые теперь уже закончили колледж. Один выпустился, второму повезло: его заметили, и он вступил в какую-то группу, укатив с ними в Лос-Анджелес. Собственно, это два возможных пути закончить их колледж: или получить диплом, или, наконец, начать строить карьеру. Ребята играют с ними всего пару месяцев, и поэтому с Робертом никто не начинает спорить. Никто не доказывает ему отчаянно, что он чудит. Никто не встаёт в позу. Майк, разве что, бросает недовольно, что им с Полом неплохо бы разобраться друг с другом, потому что нихуя не ладится сегодня именно из-за них, но сам же первым и встаёт, раздражённо пнув ногой ведро для бумаг. Ноа же со смущённым «Сочувствую, ребят, до пятницы тогда?» бочком выходит в дверь. Как будто чувствует, что Роберт сейчас представляет собой шаровую молнию, которую надо бы аккуратно обойти. Что ж, может, и в самом деле — чувствует. Пол тоже чувствует это электричество, и, что хуже, сам его тоже отлично продуцирует: потому что его заебала эта ссора непонятно на каком месте и по какой причине. — Итак, — хладнокровно заявляет Роберт, приземляя свой зад на край стола и скрещивая ноги в лодыжках, а руки — на груди. Красивая поза. В этой позе хорошо видна и его стать, и стройная фигура, и бесконечные ноги, на которые Пол залипает так же, как на многое другое. Пол даже ненадолго забывает, что они тут, вроде как, собираются посраться. Потом через силу возвращает себя в реальность — вовремя, потому что в этой самой реальности Роберт как раз говорит: — Похоже, мы не можем вместе нормально сыграться. И после короткой паузы, в которую сердце Пола застывает, а потом снова ударяется о стенки грудной клетки, Роберт ещё говорит: — Может, сделать паузу, я не знаю. И Пол всё ещё не успевает ничего ответить, потому что Роберт говорит: — Или какие у нас варианты? Прежде чем Роберт успевает снова открыть свой большой рот и сказать что-то ещё, такое, что нельзя будет отмотать, и что потом оставит внутри Пола ядовитый след, Пол поднимается на ноги, в пару шагов преодолевает разделяющее их расстояние и физически рукой зажимает ему рот. Роберт поражённо вскидывает брови: он явно не ожидал, что Пол попробует его заткнуть, ещё и так — но почему-то не отталкивает его, как будто в любопытстве ждёт продолжения. — Не надо так говорить, — горячечно требует Пол, продолжая глядеть на него, глаза в глаза — очень близко, и наконец-то он не чувствует больше между ними эту стенку. Даже если ради этого пришлось таки поругаться, само ощущение, что между ними нет стены, опьяняюще освобождает. Пол чувствует себя, будто его накачали веселящим газом — и возможным кажется совершенно всё. — Просто остановись. У тебя иногда очень ядовитый рот, Роберт, и ты не представляешь, сколько потом мне приходится вымывать из себя этот яд. — Сколько? — со смешком спрашивает Роберт, когда Пол наконец убирает руку — но в этом не чувствуется прежней злости. Усталость — да, но свойственное Роберту любопытство её перекрывает. Пол тяжело вздыхает, признаваясь: — Долго. Ты уже не помнишь, что сказал, а у меня всё ещё ощущение, что это было вчера. — Если я такой мудак, ты точно хочешь со мной дружить? — Роберт снова напрягается, ощетиниваясь, и Пол хочет пробить фейспалм себе по лицу, потому что как это так повернулось, он не понимает, но процедура «мы идём с тобой не в ногу» продолжается. И от этого факта ему куда неприятнее, чем от каких-то сказанных или несказанных слов. — Я серьёзно. Я не преследую цели, чтобы тебе было подолгу хреново просто из-за мелкого срача. Ты вообще-то мой друг. — Это не мелкий срач, а ты не мудак, — наконец отвечает Пол, помолчав. Ужасно трудно начинать с Робертом этот разговор, но у него нет другого выхода — они либо поговорят сейчас, либо он опять засунет язык в жопу и продолжит жить в пародии на их нормальные взаимоотношения. Второе настолько взъёбывает ему мозг своей неправильностью, что Роберт прав — тогда уж лучше вообще больше не дружить, чем усиленно делать вид, что всё в порядке. — Покурим? — предлагает он, понимая, что вряд ли сможет без сигареты сейчас осилить вторую часть разговора. — Да, пожалуйста, — с облегчением соглашается Роберт, соскальзывая со стола. Они идут к выходу на улицу, по пути кутаясь в куртки. У дверей Роберт останавливается, чтобы взять в вендинговом автомате пластиковый стаканчик с безвкусным, но горячим кофе, и Пол присоединяется, сунув ему в руку пару монет. Кофе, который в этой стране пьёт Пол, Роберт называет помоями и отрыжкой кофепроизводства. Разбавленным эспрессо. Мочой американского осла. Но Пол любит американо. Осознаёт, что у него мерзотный вкус, но почему-то любит, как будто медленно тянущийся стаканчик горячего невкусного кофе примиряет его с окружающей — и всё ещё, несмотря на год жизни в Штатах, такой же странной — действительностью. Себе Роберт берёт эспрессо с ложкой сахара, и это такая привычная, обыденная история, что, когда они выходят на улицу, Пола отпускает злость. Как будто бы всё ещё может быть нормально, вот что он чувствует. Они не так далеко ушли от нормы, у них остались их общие привычки. Всё в порядке. Закурив, оба какое-то время изучают взглядами изрядно пожухлую тыкву, оставшуюся от Хэллоуинского уличного декора. На прошлый Хэллоуин год назад Роберт нарядился вампиром, а Пол — летучей мышью, и они носились по кампусу, то изображая превращение один в другого, то загоняя в угол невинную жертву. На этот Хэллоуин они накурились прямо в спальне, смотрели старые чёрно-белые фильмы ужасов, Роберт перемазался в масле из попкорна, и Пол смотрел на его расслабленную улыбку и думал, что невозможно быть влюблённым сильнее. Это было всего пару недель назад. Тыква уже должна была сгнить, но всё ещё держится. — Что происходит? — наконец спрашивает Пол, и тут же сам себя бесит этим вопросом. Он хотел поговорить, а выходит так, что он всё равно спрашивает Роберта. Сколько можно спрашивать Роберта? — А что происходит? — автоматически возвращает тот мяч на его сторону поля, и Пол криво усмехается: ну да, а какого ответа ты ждал, дятел. — Не притворяйся. Ты знаешь, что всё не в порядке. Я как будто стал для тебя персоной нон-грата, но ты при этом даже не говоришь мне об этом напрямую. Что странно, потому что обычно ты первый в очереди «Высказаться напрямую, что конкретно не устраивает». Что случилось-то, — последнюю фразу он, по своим меркам, едва ли не кричит, но это крик отчаяния, а не злости. Роберт, оторопев, смотрит на него в какой-то растерянной задумчивости, но потом поднимает руку, как в первом классе на уроке, и осторожно уточняет: — Дяденька, можно спросить? — Ну, — раздражённый этим фарсом, выдыхает Пол. — Ты совсем, что ли, ебанулся, или откуда у тебя сейчас все эти претензии? — Роберт нервно затягивается и делает шаг вперёд. Пол отступает, постепенно приближаясь к стене. — Это ты ещё меня спрашиваешь, что пошло не так, и почему я молчу? — Ну да, — Пол, отступив ещё на шаг, утыкается лопатками в стену и нервно облизывает губы — Роберт перед ним выглядит чисто как огненная фурия, он взбешён и во все стороны из него расплёскивается ярко-красная злость с примесью оранжевого осуждения. — Ты можешь как-то нормально объяснить, нет? Я сейчас ещё больше запутался. Тяжело выдохнув, Роберт, качнувшись на пятках, отстраняется от него, потом начинает ходить туда-сюда, как большой раздражённый кот перед прутьями клетки, высматривающий, с какой стороны лучше броситься на назойливых зрителей. — Джон Пол Джонс, — наконец говорит он, и Пол вздрагивает от полной формы своего имени, которую в последний раз слышал давным-давно. Он мельком упоминал Роберту на заре их знакомства, почему не стоит его так звать, и тот запомнил. Конечно же, запомнил — чтобы ввернуть в тот момент, когда Пол его выбесит, кто бы сомневался. — Официально заявляю, что ты не просто тупой, ты ещё, оказывается, и сволочь. Видимо, на эту реплику у Роберта уходят все силы, и он останавливается, ещё раз тяжело вздыхая и затягиваясь, но наконец вдруг как-то легко, быстро, в пару фраз объясняет, что вообще происходит: — Я на самом деле умею переживать отказы. Это нормально. Ты мне ничего не должен. Но ты мой друг, понятно тебе, дубина? Ты мой лучший друг. И я не могу просто заблокировать тебя в телефоне и пару месяцев о тебе не вспоминать, как можно было бы сделать, будь ты кем-то посторонним. Мы с тобой вместе живём. Я так или иначе вспоминаю каждый день. Всё, что я пытаюсь сделать — это получить хотя бы немного личного пространства, в котором я могу переварить твоё «нет», но при этом не потерять тебя самого. Я думал, что заслуживаю этой малости, разве нет? Ты же меня уважаешь, мы же друзья? Но выходит, что нет. И выходит, что я уже не знаю, а точно ли мы друзья, и не зря ли я себя насилую, пытаясь от осинки культивировать апельсинки. Полу почему-то становится смешно от этих осинок и апельсинок, и он с тихим смешком накрывает лицо ладонью. Чёрт. Подумать только: Роберт Плант решил, что он ему отказал. Роберт Плант, в которого он был влюблён больше года, с первой встречи, оголтело и бешено влюблён, ради которого готов был чуть ли не с крыши прыгнуть, если тот попросит — вот этот Роберт Плант, властитель его сердца и разума, решил, что он ему отказал. То есть Роберт Плант в принципе допускает вероятность того, что кто-то может ему отказать, начать надо с этого, да? И, что ещё хуже и смешнее — он допускает, что отказать ему мог именно Пол — тот самый, который всё это время не мог даже представить, что Роберту в самом деле будет интересно… — Охуеть смешно, — язвительно заключает Роберт, и Пол, отняв руку от лица, понимает, что он ведь не знает. Он ему ничего не объяснил, и поэтому сейчас его нервный облегчённый смех звучит так нелепо и оскорбительно. И сейчас надо очень много чего объяснять, и Пол уже открывает рот, собираясь вылить на Роберта всю эту череду своих переживаний, мыслей, страхов и чувств, но вдруг понимает, что ничего этого не нужно. По крайней мере, не сейчас. — Ты ошибаешься, — только и говорит он, сделав ответный шаг вперёд и ухватив Роберта за отвороты его куртки с подкладкой из искусственного меха. — Я не сволочь. Я просто тупой. С этими словами он приподнимается на цыпочках, потому что Роберт всё ещё выше его на добрые пять дюймов, запускает ладонь ему в волосы, как всегда отчаянно хотелось, и наконец-то целует. Вокруг нет ни одной живой души, а если кто-то и увидит их из окна, Пол планирует сделать вид, что они просто поспорили или проиграли в карты. Ждать до возвращения в спальню никто из них не может себе позволить, поэтому он целует Роберта коротко, горячо и взахлёб, пытаясь успеть выпить его дыхание, сколько там у него этого дыхания было, чтобы больше никогда ничего подобного ему не говорил. Приходится отшатнуться от Роберта только в тот момент, когда дверь на улицу распахивается, выпуская наружу стайку первокурсниц с актёрского, активно обсуждающих только что проведённый практикум с приглашённым преподавателем. Роберт смотрит на него поражённо, и Пол мельком думает, что их затяжная ссора даже стоила того — он впервые видит Роберта настолько удивлённым и не находящим слов для ответа. — Ты потом мне всё объяснишь, — наконец заключает он, покачав головой, и застывший было мир вокруг них снова взрывается красками, звуками и запахами. Пол наконец снова чувствует, что на улице чертовски холодно, что во рту остался неприятный привкус недокуренной сигареты, а ещё — что он ужасно проголодался. — Пошли в столовую, — предлагает он, и Роберт кивает. Пол пока понятия не имеет, как и что он будет объяснять, но одно знает точно: невидимая стена между ними пошла трещинами, и её нетрудно будет доломать. *** Аннадейл-на-Гудзоне, Нью-Джерси, штат Нью-Йорк, 16-е ноября Как назло, поговорить в тот же вечер не выходит. После обеда Роберт предлагает пойти в бар, Пол же вместо этого предлагает просто купить алкоголь домой, и спустя час они уже методично напиваются в спальне, обсуждая, как встарь, всё подряд: учёбу, планы на Рождество, новую причёску их нелюбимой однокурсницы Мелоди, напоминающую хвост скунса. Как будто бы оба изо всех сил пытаются сделать вид, что ничего не произошло — ну или избегают этой темы. Пол понимает, почему обсуждения избегает он сам — да хер его поймёт, что тут сказать, они же вроде уже взрослые люди, всё и так очевидно, но рассказывать-то надо с самого начала, и выходит, что он задолжал Роберту солидное объяснение, которое теперь непонятно, с какого конца надо начинать откусывать. Обстановка значительно легче, чем была между ними ещё утром, но всё-таки о главном они так и не поговорили, и когда Пол наконец набирается сил и решимости, чтобы начать, Роберт вдруг останавливает его. Они по традиции сидят на полу, привалившись спинами к кровати Роберта, между ними — бутылка виски, про стаканы они забыли после первого же тоста, и Роберт вдруг поворачивается к нему и упирается ладонью ему в грудь. — Мне надо тебе кое-что сказать, — серьёзно говорит он, поднимая на него взгляд. Взгляд — очень тревожный, и Пол только надеется, что это «кое-что» не будет означать, что Роберт тут покамест всё хорошо обдумал и теперь собирается послать его к чёрту. — Что? — осторожно спрашивает он, уставившись на его губы — влажные от виски и припухшие, как будто они целуются второй час подряд (чего, к сожалению, не происходит). — Помнишь Джимми? — наконец говорит Роберт, и Пол растерянно моргает, потому что такой резкой смены темы он, конечно, не ожидал. — Какого ещё Джимми? — за кадром остаётся неозвученное «твою мать», но Роберт, хотя и явно слышит этот подтекст, сознательно его не считывает. — Джимми Пейджа. Нашего гитариста, который в июне переехал в Калифорнию, потому что подписал контракт со студией. — Разумеется, — так же удивлённо отвечает Пол, хотя в голове у него начинает, пробиваясь через алкогольную кому, звучать навязчивая тревожная нота. — У него там. В общем, всё сложилось, и. И он хочет собрать группу, ну, ты понимаешь, полноценную, чтобы всё всерьёз, и. И он написал мне пару дней назад, и я много думал, и, — это косноязычие Роберту совершенно не свойственно, поэтому у Пола начинает шуметь в ушах, набатом выстукивая: что-то не так, что-то не так, что-то совсем не так. Он не убирает руку Роберта со своей груди, и тот так и сидит, пригвоздив его к месту. Грудь Пола вздымается и опадает под его рукой, потому что он часто и глубоко дышит, и наконец Роберт таки выдавливает из себя то, что так силился сказать: — Я еду в Лос-Анджелес. В желудке у Пола всё падает. Сперва скручивается в какой-то неаккуратный и неприятный ком мокрого белья, а потом отправляется в свободное падение. Но почему, — хочет он спросить, отчаянно глядя на Роберта, потому что он не видит причин. Не так. Они ведь наконец-то со всем разобрались, и сейчас всё должно быть правильно, почему сейчас? Это ведь — они ведь — Роберт разве сам всё это не чувствует? Что между ними связь. Что нельзя просто взять и уехать, вот после этого, после этих двух недель непонятной пытки, и после того, как так по-дурацки они поцеловались внизу на улице, и сейчас пили весь вечер. Он смотрит на Роберта в немом отчаянии, потому что не представляет, как дальше продолжит здесь учиться, если Роберт уедет. — Поздравляю, — хрипло отвечает он вместо этого, облизывая пересохшие губы и хлопая себя по карманам в поисках сигарет. Ему точно нужно закурить, иначе этот кошмар пережить будет сложно. Плевать, что они в помещении. Они ведь с Робертом уже проверяли, что их пожарная сигнализация — одна пластиковая бутафория, а не устройство. — Стоп. Нет. Не так, — морщится Роберт, убирая руку и с некоторым удивлением рассматривая его видоизменившееся лицо. Ну а какого, блядь, ты ждал, ты ненормальный? В Лос-Анджелес он едет. — Я попробую ещё раз. — Валяй, — Полу наконец удаётся прикурить, и он отводит взгляд, пытаясь собраться с мыслями, но не нащупывая у себя в голове ни одной. Роберт вдруг протягивает руки, хватает его лицо в ладони и разворачивает его голову, заставляя смотреть себе в глаза. Пол чуть не роняет сигарету и в очередной раз отмечает для себя, какие же у него безбожно глубокие глаза: озеро Ллин Тегид может утопиться в слезах, но никогда не достигнет этой глубины. Полу бы ненавидеть сейчас его, может, ударить, может, скинуть его руки и свалить, пока не поздно, но он смотрит в его глаза и проваливается, бесконечно тонет. Роберт сейчас мог бы сделать с ним что угодно, Пол бы не заметил и не стал бы возражать. — Я еду в Лос-Анджелес, — серьёзно повторяет Роберт, не отводя взгляда. — И я очень, очень надеюсь, что ты едешь со мной. *** Ист-Ричленд, Белмонт-Каунти, штат Огайо, 17-е ноября — Смешно даже, — усмехается Пол, проводив взглядом дорожный указатель на Питтсбург, и поясняет Роберту, внимательно следящему за дорогой, а потому не заметившему вывеску: — Проехали Питтсбург. Точнее, он остался по правую руку, мы его не проезжаем. — И что смешного? — Роберт чуть сбавляет скорость, раздосадованно замечая: — Бензин кончается, придётся остановиться на заправке. — Давно не было остановок, ничего страшного. Мы же никуда не опаздываем, — успокаивает его Пол. За окном догорает закат, и, в общем-то, он понимает, почему Роберт торопится: на ближайшие сто миль его очередь сидеть за рулём, а по темноте по этой ебучей трассе US-11 ехать крайне неприятно, слишком много большегрузов, которым плевать на маленькие машинки вроде их Сиерры. Сегодня на удивление яркий закат для конца ноября: красными полосами размазаны по небу его остатки, как будто на дворе стоит июль или август. Только воздух, особенно, по-осеннему прозрачный, подсказывает, что сейчас совсем не лето. — А смешно то, что я всегда считал Питтсбург какой-то условной жопой мира. Я же до колледжа никогда не был в США, а название места почему-то казалось мне чем-то вроде маленького городишки на пару тысяч человек, заброшенного где-то вдали от цивилизации. А это здоровенный, сука, городина, я фотки видел. Там небоскрёбы. — Сейчас везде небоскрёбы, — пожимает плечами Роберт, и Пол качает головой: — Нет, не везде. Не дома. Смутная нереализованная тоска по дому живёт в его нынешней музыке, и хотя Пол старается не акцентироваться на том, как же далеко их с Робертом занесла жизнь, он, тем не менее, понимает, что общий дом — это один из прочных канатов, связывающих их между собой. Если бы они не были земляками, скорее всего, они всё равно бы подружились, но едва ли бы так почувствовали друг друга. Необходим какой-то общий базис, текущая под кожей вода их края Атлантики, зелёная трава и серые дома. Здесь тоже — и Атлантика, и трава, и дома. Но здесь даже чай — и тот заваривают неправильно. Подают в прозрачных стеклянных чашках. Фу. — Кофе у них тут — ссанина, короче, — вторя его мыслям, подытоживает Роберт, и Пол фыркает, возвращаясь взглядом к карте. Лысый, как известно, всегда про расчёску. До мотеля, где они собираются провести эту ночь, они добираются только к одиннадцати. На улице уже кромешная тьма, Роберт паркуется и идёт получать ключи, а Пол курит, с любопытством разглядывая их место дислокации на ближайшие десять часов. Когда Роберт сказал, что их ждут в Лос-Анджелесе, первым логичным решением было продать по-быстрому машину, взять билеты на самолёт, и через несколько часов уже пить коктейли вместе с Джимми в районе Санта-Моники. Роберт торопился смотать удочки из ненавистного ему безвременья и безвестности, Пол же был так ошарашен, счастлив и перекрыт под завязку всеми эмоциональными потрясениями дня, что согласился бы отправиться с ним в Лос-Анджелес хоть в старой чугунной ванне, загребая сапогом. Но позже, когда они рухнули в одну кровать — узкую, но они и раньше пару раз забывались так сном, а теперь-то уж, кажется, по всем законам можно? — и начали обсуждать планы, Пол вдруг понял, что это их последняя возможность остаться по-настоящему вдвоём. И предложил поехать на машине. Скорее всего, к концу пути загнанную лошадь в лице Сиерры придётся пристрелить. Она не выдержит поездки через всю страну. Даже учитывая тот факт, что они решили ехать налегке, оставив почти все вещи этому месту. Роберт суеверно не хочет брать с собой ничего из прошлой жизни — так, мелочи, свой вечный блокнот, ноты, пару рубашек. Пола вполне устроит забрать с собой гитару и ноутбук. Как ни странно, Роберт, обычно предпочитающий более быстрые пути — более медленным, в этот раз соглашается с ним, и они так и засыпают вповалку, успокоенные этим решением. Пола немного гложет отсутствие продолжения у поцелуя на улице, но он решает разобраться со всем завтра. Но на следующий день они с самого утра заняты сбором вещей, подписанием всех документов, проверкой машины на станции техобслуживания и покупками в дорогу. Пол с удивлением понимает, что ему здесь почти не с чем прощаться — благодаря тому, как крепко он влетел в Роберта, у него здесь почти не осталось каких-то других друзей. Никто из местных преподавателей не зацепил его настолько, чтобы хотелось попрощаться. Он ведь всегда знал, что скоро придётся отсюда уезжать — и не привязывался к этому месту. Вместо этого он привязался к Роберту, и сейчас с отдалённым страхом думает, что бы всё-таки пришлось делать, если бы тот решил уехать один. Понятное дело, что Пол бы как-нибудь выжил, это не вопрос глупого драматического заламывания рук «Как я буду жить без тебя». Просто это кошмарная потеря, которую Пол не может себе позволить с того момента, как встретил Роберта. Кажется, что вместе с этим пришлось бы потерять часть себя, о существовании которой он до их знакомства даже не догадывался. К концу их первого дня за рулём, стоя во дворе мотеля, он курит и понимает, что чудовищно измотан для разговоров и, вероятно, так же измотан для секса. Они, конечно, не оговаривали этот самый секс, но ведь всем понятно, что он должен, чёрт возьми, между ними рано или поздно случиться. Как назло, Роберт, выходя наконец во двор и встряхивая зажатыми в кулаке ключами, глумливо улыбается: — У нас одна кровать. Они облажались и перепутали нас с семейной парой. — Чёрт, — бессильно рассмеявшись, Пол качает головой. — Это намёки Вселенной? — Не знаю уж, на что там тебе намекает твоя Вселенная, — закатывает глаза Роберт, но тут же, посерьёзнев, неловко чешет нос и предупреждает, помедлив: — Я не знаю, как это правильно сказать, но я немного не в форме. Это ничего? — Роберт, я хочу переспать с тобой почти полтора года, — так же неловко отвечает ему Пол, и Роберт растерянно улыбается, потому что, кажется, не может поверить, что Пола так долго на этом клинит. Пол и сам не может поверить — что озвучил это наконец вслух, и небо не упало на землю, и Роберт, кажется, не начал из-за этого считать его говнюком, опошлившим их дружбу. — Но сейчас я намного больше хочу просто принять душ и отключиться на более-менее достойной кровати. Не будет достойной — я не против отключиться на полу. — Я не дам тебе отключиться на полу, — заверяет его Роберт и, отняв у него из пальцев сигарету, сперва коротко затягивается сам, а потом метким движением выбрасывает её в урну, после чего начинает подталкивать его в спину, чтобы быстрее шёл ко входу в их номер. — Ты часом баскетболом не занимался? — подозрительно косится на него Пол, поражённый таким метким броском. Роберт хохочет во весь голос, но потом качает головой и отпирает дверь. Чуть позже, приняв душ, они в самом деле осваивают кровать — божественно широкую, с жёстким матрасом и чистым накрахмаленным бельём. Роберт желает ему спокойной ночи и поворачивается к нему спиной, и это, наверное, неплохое решение, учитывая, что крайне неловко и тупо после всех событий последних суток засыпать в одной постели без секса. Сейчас пригодилось бы любимое Робертово «Мы что, пенсионеры?», но Пол, помедлив, просто молча подгребает его к себе и устраивает подбородок у него на плече. Роберт сперва напрягается всем телом, а потом расслабляется, выдыхая. — Полтора года? — внезапно спрашивает он, и Пол небольно двигает ему кулаком в плечо, потому что заебал уже. Но, помолчав, отвечает, замирая сердцем, потому что боится спрашивать в ответ: — Да. А ты? — Не считал. Давно, — сонно отвечает Роберт, накрывая ладонью его руку и поглаживая костяшки пальцев. — Почему ты тогда — когда я водил тебя смотреть на звёзды — почему тогда нет, а потом да? — Блин, да потому что долбаный фонарь, — так же сонно отвечает Пол, и Роберт явно сперва его не понимает, а потом понимает и тихо смеётся в подушку. Под звуки этого смеха Пол наконец и вырубается. Просыпается он от света в глаза. Они неплотно задёрнули шторы, и теперь неожиданно прорезавшееся в конце ноября солнце режет глаза. Насилу разомкнув веки, Пол запоздало соображает, что они уснули в обнимку с Робертом и, кажется, это он его обнимал, но за время сна всё полностью переменилось — теперь его обнимает Роберт, и это хорошо, потому что водопад его волос хотя бы не лезет Полу в лицо. Мелкая неприятность, если сравнивать с тем, что теперь он может обнимать Роберта ночью, но всё равно. Тяжело вздохнув, Пол поднимается и идёт чистить зубы, уже в ванной понимая, что теперь, видимо, у них опять ничего не будет: потому что сначала ему надо почистить зубы, потом Роберту, потом побриться, потом Роберту, потом надо заварить кофе, а потом, кажется, уже пора уезжать. Копившееся в нём все эти долгие месяцы напряжение сейчас начинает утомлять, вместо предвкушения оставляя неудовлетворённое желание, и Пол встаёт под душ со смешанным чувством досады и удовольствия от горячей воды. Когда-нибудь он привыкнет к тому, что здесь для подачи воды всего один кран. Дверца душевой кабины отворяется спустя четверть часа или около того — Пол не считает, зависнув под водой — и обнажённый Роберт ступает внутрь, глядя на него немного неуверенно. — Только, пожалуйста, заткнись и не душни, зачем я пришёл, — просит он, для наглядности приложив палец к его губам, и Пол молча кивает, смаргивая с ресниц воду. Роберт ещё несколько мгновений смотрит на него, его волосы постепенно намокают под водой, темнея и распрямляясь, и он выглядит намного старше, чем обычно. Вода также как будто смывает с него лишнее. Не только дорожную пыль и усталость, не только утреннюю негу хорошо выспавшегося человека. Вода смывает с Роберта полтора года в колледже искусств. Жёлтые конверты с печатями, которые никто даже не открывал. Песни, которые он отправлял в никуда, надеясь на ответ и втайне боясь, что ему не ответят. Бесполезные пары, вечера в барах, бесконечных девчонок, одну за одной, одну за одной. Вода смывает с Роберта всё наносное, оставляя его главную вёрткую яркую суть, за которую Пол когда-то полюбил его так сильно, и которая с течением времени, оказывается, никуда не делась, просто она пряталась, пока не была нужна. Дикий настоящий Роберт под всем налётом цивилизации оказывается простым. Пол почему-то впервые задумывается, что Роберт ни разу ни словом, ни делом не показывал ему, что тоже хочет от него большего, чем дружба, потому что Роберт тоже может бояться. Он не бог. Он на полгода младше самого Пола. Ему тоже бывает страшно, Пол это знает, как никто. Роберт смотрит на него своими этими озёрными глазами, Пол чувствует на губах привкус того раннего июньского утра, и ему плевать, что скоро начнётся декабрь, он хочет почувствовать снова. Хочет почувствовать всё. — Почему у тебя постоянно меняются девушки, Роберт? — наконец спрашивает он, и Роберт, усмехнувшись, делает тот самый долгожданный шаг вперёд, вжимая Пола лопатками в мокрый кафель стены. Наклоняется, влажно целуя его в шею, и медленно, как пьяный, ведёт губами до его ключиц, заставляя Пола отреагировать сдавленным стоном, мгновенным стояком и крепко сжатыми в волосах Роберта пальцами. — Это очень глупый вопрос, дурашка, — отвечает Роберт низким голосом, не отвлекаясь от исследования его шеи и оставления на ней коротких следов-укусов, от которых Пол буквально готов выскочить в потолок, только бы получить уже какую-нибудь разрядку. Роберт не проговаривает неозвученный и очевидный ответ, он не начинает вдруг признаваться ему в чувствах и не клянётся в лебединой верности, но Пол сам видит всё, что нужно, когда Роберт наконец целует его, проникая языком глубоко в глотку, словно пытаясь заставить Пола прекратить, наконец, задавать вопросы, сдаться и утонуть. Пол тонет.