Лишь на страницах памяти останутся наши истории

как ветер дующий, однажды

исчезнешь ты — и навсегда,

а я всё буду ждать: когда же

вернёшься вновь, спустя года.

Плавно кружась по опустевшему залу, они держались за руки, но не смели посмотреть друг другу в глаза. В её груди, прямо под цветком — пышным украшением — билось сердце, настоящее человеческое сердце, жаркое и живое, полное эмоций и чувств. То, что она так долго желала, наконец появилось внутри. В его душе же была пустота: глухая и тёмная, ведь часть её с треском и насильно вырвали наружу, брызгами горячих слёз окропляя пол. Отдав то, что он так бережно хранил, весь мир вокруг возненавидел насквозь. Бесчисленные юбки платья с оборками, лентами и кружевами делали её похожей на голубое солнце при каждом повороте, и это приводило в состояние счастья — звонкий девичий смех разгонял тяжёлую для них обоих тишину, заполнял комнату хотя бы иллюзией радости. Их руки не соприкасались кожей, его ладони, облачённые в белые перчатки, сжимали тонкие кисти, а губы, плотно сжатые, ни разу не дрогнули в подобии улыбки — слишком мрачной была юношеская судьба, несчастный конец для того, кто принёс себя в жертву ради неё. В синеве его глаз скрывалось тёмное море, в зелени её — яркая листва, но взгляды не пересекались, чтобы стать одним целым; восхищение и презрение, противоположные стороны, не могли слиться воедино, дабы избежать куда бо́льших проблем и боли. Он был олицетворением холодной зимы, она являлась воплощением нежной весны, потому — разные. Две стороны одного зеркала, проклятый и святая, ангел и демон, принц и принцесса, человек и кукла. Ещё одно движение, длинные волосы почти коснулись пола, пока девушка прогнулась в спине настолько, что её хрупкий позвоночник едва ли не сломался. Кончики холодных пальцев коснулись бледной щеки, вызывая по коже сотни неприятных мурашек, но оттолкнуть он не мог — не позволено. Его ладонь легла на туго затянутый корсет, зацепила шнуровку, затем — ленту на рукаве, и после юноша поднял её в исходное положение, всё так же не глядя в глаза. Подобное, кажется, считалось неприличным, чем-то откровенным, такое позволено только близким людям. А близкими они не были. Они продолжали кружиться в танце, не слыша никакой мелодии, но шла она из разбитого сердца, из чьих осколков собралось новое, чудный механизм без шестерёнок и прочих ненужных вещей. Оно билось в ней, выкачивая не кровь, а чувства из его души, словно паразит. Однако Каспар был молчалив, а Маргарита — счастлива, и до тех пор, пока не стрелка часов не пробьёт девичью грудь, пронзая острым концом украденное, их вальс будет бесконечным.