Остаться

      Дань Хэн потерял счет времени. С тех пор как он унес Келуса прочь из Вихря Сотворения, прошло несколько шумных обсуждений под их верандой, визит встревоженной Мемо и вечность собственных гнетущих мыслей. Он уже давно привык быть с ними один на один, однако сейчас это впервые ощущалось почти что непосильным бременем, тщательно приправленным пронзающими его осколками, как ему казалось, утерянных воспоминаний. С каждым новым всплывающим в голове кадром он невольно оборачивается на лежак и тянется к нему, чтобы вновь убедиться в том, что Келус жив. Если это можно так назвать. Дань Хэну кажется, что эта пытка длится уже целую вечность, но насильно приводить его в чувства он не смеет: прекрасно понимает, что после испытания титаном организму нужно время, чтобы восстановиться. И все же отказать себе в слабости в очередной раз заглянуть в спящее лицо он не может — отраженная на нем безмятежность позволяет ему не провалиться в омут собственной тревоги окончательно.       «Мне следовало приложить больше усилий для обеспечения твоей безопасности».       Слова сами собой срываются с пересохших губ, он чувствует, как каждое отзывается тупой болью в груди. А после — беззвучно, так, словно не желая делиться этим чувством даже со стенами, он добавляет:       «Прости»       Янтарная вспышка напротив ослепляет его засланные предательски подступившей влагой глаза. Он ориентируется быстро — придает своему лицу хоть сколько-нибудь привычный спокойный вид, вот только утаенную в глазах истину спрятать удается едва ли: мягкие, в своей глуби они таят почти что неприкрытую пронзающую печаль, переплетенную с чем-то до невозможности теплым.       — Наконец очнулся, — голос звучит приглушенно, Дань Хэн выпрямляется и делает шаг назад, оставляя пришедшему в себя Келусу его законное личное пространство. Приподнявшись сперва на локтях, он оценивает обстановку вокруг и мысленно выдыхает: он, если так можно выразиться, дома. Знакомая веранда с мраморными колоннами, знакомое палящее охемское солнце, не знающее тени, знакомая фигура рядом. Келусу хватает одного взгляда на Дань Хэна, чтобы считать его напряженность.       — Ты уже все знаешь, да? — ему приходится приложить немало усилий, чтобы как обычно не прикрыться шуткой, задвинув серьёзное на второй план. Мучительно не хочется быть причиной для волнения Дань Хэна. Но, кажется, избежать этого уже не удастся.       — Мемо всё рассказала, — Дань Хэн пригвождает своим ответом, полностью подтвердив опасения. И пока Келус пытается уцепиться за любую возможность отшутиться, он берет на себя смелость продолжить.       — Знаешь, есть кое-что… о чем я тебе не говорил, — гладь озерных глаз темнеет от нависшей печали, и Келус готов поклясться — настолько потерянным Дань Хэна он видит впервые. Растеряв весь свой запал на отвлеченную болтовню, Келус молча поднимается с лежака, в процессе ощущая головокружение и неприятную слабость в ногах — последствие испытания ли, общая усталость или все-таки тревога от предстоящих объяснений? Стоя напротив, он почти что физически ощущает исходящую от Дань Хэна тоску, и сейчас Келусу больше всего на свете хочется приблизиться, потрепать этого растерянного котенка по волосам и пообещать, что все будет хорошо, но… Но он все еще ходячий труп и, к сожалению, теперь Дань Хэн об этом знает.       — ...Когда мы приземлились на Амфореус, вагон пробило копьем Никадора. Вспомни, тогда в Омуте я сказал тебе, что ты отключился, но… — поджав губы, Дань Хэн невольно отводит взгляд, пытаясь отбросить вновь появившуюся перед глазами страшную картину, — Но на самом деле ты был тяжело ранен. Я отнес тебя в безопасное место, пытался остановить кровь, но на меня упал камень и я отключился. Перед этим я проверил тебя… ты не дышал, Келус, — последние слова звучат с дрожью в голосе и отзываются болью. С лица Дань Хэна пропадает всякое выражение, и единственное, что в его образе еще можно различить — непомерная вина. Она слышится в каждом с трудом произнесенном слове, в каждом медленном вдохе между. Она и есть та тень, что погасила синеву его глаз.       Келусу становится не по себе.       Таким Дань Хэна он еще не видел и, говоря совсем откровенно, не думал, что когда-либо увидит. Даже тогда, на Лофу, в нем читалась хоть какая-то надежда. Сейчас же на него было страшно смотреть.       — Когда я пришел в себя… ты оказался жив и полон сил, — голос выводит его из раздумий, и Келус старается не выдать себя. Вместо этого он заносит руку за голову и треплет собственные волосы небрежным жестом — так обычно гладят бездомных собак в знак утешения за невозможность забрать домой.       — Но я и сейчас полон сил! — наконец, выдает он, да еще и сияет так, что едва ли кто-то сможет принять эту улыбку за напускную. Кто-то, но точно не Дань Хэн. За столько времени бок о бок — разве мог он не выучить Келуса наизусть?       Это получилось само собой: сперва он просто внимательно за ним наблюдал, оценивая и пытаясь изучить на безопасной дистанции, как это обычно и бывает с посторонними людьми; не спешил заводить дружбу и уж тем более не собирался открывать перед ним свою душу. Это не было проявлением грубости или холодности, а лишь последствиями взращенного внутри отторжения к самому же себе. Но Келус… Келус привычным расчетам не поддавался. Своим поразительным сочетанием непосредственности с самоотверженностью, он раз за разом заставлял Дань Хэна неподдельно удивляться, много думать наедине с собой и, что куда важнее, незаметно для самого себя привыкать находиться с ним рядом, понемногу заражаясь этим легким подходом к жизни. Впрочем, на поверку подход оказался не совсем уж и легким, а внутренние терзания самого Келуса удивительным образом повторяли очертания демонов самого Дань Хэна. Когда он впервые разглядел за ярким сиянием янтарных глаз умело скрываемую тревогу, он, безусловно, понял все. И с того момента, удерживая в мыслях эту небольшую подсказку, он постепенно учился читать Келуса, причем далеко не как открытую книгу — ведь даже самая увлекательная и инновационная литература не вызывала в Дань Хэне столь же глубинное желание разобраться и изучить каждую деталь, препарировать по символу, проникая в самую суть. Но знал ли он тогда, что и сам стал объектом чужого наблюдения? Догадывался ли, что все эти дурацкие шуточки, коих в один момент стало не в меру, являли собой ни что иное, как прощупывание почвы и границ дозволенного, попытку понять, есть ли у наблюдателя хоть какой-то шанс? Сейчас на эти вопросы он уже не ответит — с тех времен утекло довольно много воды, разбавленной кровью и чужими слезами.       Келус, стоило ему выплюнуть этот комок неуместного оптимизма, тут же прикусывает язык, будто бы наказывая себя за эту глупость. Он ведь прекрасно видит и понимает — Дань Хэну тяжело. Тяжело и страшно. Ему и самому — липко и тревожно, стоит только выпустить мысли из узды и позволить себе представить то, что пережил его возлюбленный.       Дань Хэн заметно побледнел — лучи охемского солнца, облюбовавшие его щеки, сейчас выглядели не больше чем насмешка. Точно так же, как и доносящиеся из внутреннего дворика обрывки разговоров и чужого беззаботного смеха. Он никогда не был чувствительным к таким вещам, но сейчас ужасно хотелось заткнуть уши и спрятаться от отголосков чужой жизни — ведь его собственная оборвалась. Оборвалась ровно тогда, когда на его руках Келус издал полный тяжести, но, Эоны, и также полный нежелания сдаваться последний вздох. Когда золото глаз потухло, омываемое темными ручейками крови, стекающими витиеватыми узорами по бледной, истерзанной порезами и пылью, коже.       Дань Хэн умер прямо там, держа своего самого близкого человека на руках и отчаянно пытаясь собрать остатки сил для того, чтобы попытаться использовать силы видьядхара. Но он ничего не смог. Не смог исцелить, не смог уберечь, не смог предусмотреть такую вероятность заранее. Не смог даже проститься по-человечески — последним, что он ощутил, была тупая боль от удара по голове. И в тот миг, в глубине души, он осознал, что был бы рад умереть от этого удара по-настоящему. Настолько, что даже не ощутил тягости от этого мысленного проявления малодушия. В конце концов, столько раз помогая другим и ставя на первое место кого угодно, только не себя, он заслужил хотя бы одну возможность проявить эгоизм. Пусть и последнюю. И его единственным заветным желанием в пользу себя было уйти вместе с Келусом. Остаться с ним навсегда — пусть и в таком паршивом сценарии.       — Ты сделал все, что мог, — Келус хочет провалиться под землю от собственной неказистости. Сделав шаг вперед, он осторожно, будто спрашивая разрешения, протягивает руку и мягко кладет её на плечо Дань Хэна, внутренне ахнув — он дрожит.       Сколько же не высказанных эмоций таит его сердце? Какую стойкость нужно иметь, чтобы все еще держать лицо… впрочем, последнее уже вовсю идет трещинами, обнажая из-под маски всю глубину переживаний. Взгляд Дань Хэна — болезненно решительный, пугающе тоскливый и вместе с тем откровенно нежный… Забавно, что они оба знают друг друга наизусть. Оба — доверяют безоговорочно, всецело. Но сейчас, словно два актера средней руки, отчаянно пытаются сделать все, чтобы не заставить друг друга волноваться еще сильнее.       — Я должен был сделать больше, — ответ звучит, и фраза кажется знакомой. Келус не выдерживает: уронив ладонь на предплечье Дань Хэна, он не требовательно, но все же настойчиво тянет его внутрь купален, сбегая прочь от посторонних глаз и раздражающе счастливых голосов. Внутри — свежо и уже не так ярко, лишь редкие блики солнечными зайчиками разбрелись по каменным стенам и теперь безмолвно внимали разговору, ставшему на половину тона тише, как и заметно сократившиеся расстояние между говорившими.       — Ты не мог предугадать, — Келус качает головой и заглядывает в глаза напротив — чувство вины в них становится почти что физически ощутимым и тяжело давит на грудь, — Никто не смог бы предугадать. Да и разве это теперь важно? — зрачки напротив расширяются и поджатые губы размыкаются, наверняка собираясь произнести что-то вроде: «Как это не важно?», но Келус не позволяет ему это сделать — подавшись вперед, он заключает его в болезненно необходимые объятия. Пальцы сжимают плотную ткань плаща, а сам он утыкается лицом в непривычно растрепанные волосы, вдыхая знакомый и уже давно ставший родным запах моря.       — Это не важно, — повторяет Келус, — Важно лишь то, что даже будучи ходячими воспоминаниями… или как там красиво сказала Оронис, я все еще могу делать так, — одна из рук с нежностью закапывается в волосах, он совсем не спешит выпускать Дань Хэна из объятий — у них слишком долго не было этой возможности, и… и в том, будет ли еще, он сомневаться не смел. Будет. Обязательно будет.       Дань Хэн в ответ сжимает его крепче, будто бы пытаясь удостовериться, что это всё реальность. Он чувствует. Чувствует и горячее дыхание, и уверенное сердцебиение. Он слышит, как сердце бу́хает, сильно и отчаянно, будто готово прорвать сдерживающую его клеть. Это борьба, это воля к жизни; Дань Хэн отчетливо понимает — Келус прав. Все еще можно исправить, и сейчас точно не время для скорби. Он хочет это сказать, хочет произнести вслух слова ободрения, поменявшись ролями, но Келус, словно предугадав, отбирает эту возможность. Медленно, словно давая возможность каждому слову осесть в чужом сердце, и тихо, не смея разделять свои чувства даже с притаившимися на стенах солнечными зайчиками, его слова отпечатываются теплыми губами на покрасневшей мочке.       — Не вини себя. Мне страшно думать о том, какую боль ты пережил… но, Дань Хэн, я обещаю, я использую каждую минуту оставшихся пятнадцати дней на то, чтобы исправить то, что произошло. И когда я верну себе жизнь — я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не чувствовал себя таким разбитым. Хватит с нас обоих боли и потерь. Неважно, рухнут ли титаны, небо, Амфореус или хоть весь мир разом — я буду с тобой. Я хочу остаться с тобой.       Существуй в Охеме ночь — тогда лучи розового закатного солнца непременно могли бы стать свидетелями соединения двух теней, что так отчаянно нуждались друг в друге. Тени прощались — но только для того, чтобы каждый отправился в свой путь. Путь, который, вне всяких сомнений, вновь приведет их друг к другу. И к победе над смертью.